Грязные намерения

Виктор. — Мы уже почти на месте, — я ловлю её руку, чувствуя, как Эмилия дрожит от страха. Голубые глаза, наполненные слезами, смотрят на вечерний город, мелькающий за окном. Кажется, будто её и нет здесь вовсе. Её мысли там… возле галереи. И я не могу винить её за это, ведь это — дело всей её жизни. Искусство для Эмилии — не просто пустой звук. Но сейчас я сожалею, что никак не могу повлиять на это и успокоить или утешить её. Я чувствую себя… беспомощным. — Остановись здесь! Если там пожарные, ты всё равно не припаркуешься. Я перебегу через дворы, — она указывает рукой на крошечный проход между двумя многоэтажками, и, сворачивая, я останавливаюсь у тротуара. Эмилия выбегает из машины, не сказав ни слова. Только сжимает в дрожащих пальцах телефон, исчезая в темноте. И я, схватив свою куртку, бегу следом, пытаясь догнать её. Кажется, будто она ничего не видит и не слышит. Будто здание, в котором бушует огонь, — живой организм, связанный с ней, и она чувствует его боль. Эмилия замирает на месте, когда выбегает во двор галереи, и растерянно смотрит на совершенно нормальное здание. Здесь ничто не говорит о пожаре. — Всё в порядке, видишь? Успокойся, Эмми, — накидывая куртку ей на плечи, я обнимаю её, пока девушка облегчённо вздыхает, закрывая лицо руками. — Мне нужно войти. Если это какая-то шутка… я уволю её! Уволю её к чертям за такие шутки! И пусть следующей с работы вылечу я, но я не позволю такого! — она сжимает телефон до побелевших костяшек и, сбрасывая мои руки с плеч, быстрыми шагами направляется внутрь. Я не хочу оставаться здесь, в неизвестности, поэтому иду следом, направляясь к освещённому фонарями входу. Здесь пусто и тихо. Лишь где-то вдали слышны мужские голоса, к которым мы и идём. Но, войдя в крошечную комнатку, заваленную картонными коробками, мы замечаем троих мужчин. Я узнаю одного из них. Роман. Этого мерзавца я узнаю из тысячи. Двое других мне незнакомы. Но на них форма пожарных, и вокруг пахнет пеплом и плавленым пластиком. — Замыкание. Нужно менять всё, потому что в следующий раз закоротит — и можем не успеть. Нужно менять электропроводку здесь, а также по всей галерее. И пройти проверку, потому что у вас просрочены все документы, — я не вслушиваюсь в слова пожарных. Меня интересует владелец этого места. Он сердито смотрит на Эмилию, игнорируя всех присутствующих. И под его взглядом девушка съёживается, словно хочет стать совсем крошечной и незаметной. — Завтра я приду и всё выясню! — резко говорит она, даже не глядя на мужчин. — Куда вы придёте? Я вам ещё раз говорю — к электрикам! Потом во все инстанции. Будут комиссии, и когда выдадут разрешение — будете работать. — Сам разберусь! — открыв дверь, он выходит, бросая злой взгляд на Эмми, и она делает шаг в его сторону, когда я хватаю её за руку. — Ты куда? — Нужно разобраться с тем, что делать с выставкой. Утром мы должны были открыться… но если здесь такие проблемы — надо спросить. Чёрт, как всё не вовремя, — потирая лицо рукой, она поднимает на меня усталый взгляд, тихо добавляя: — Спасибо, что привёз. Наверное, это надолго, так что… поезжай домой. — Я подожду, — она кивает, выходя в выставочный зал, и я не решаюсь идти следом. Выпускаю пожарных, которые быстро выходят из галереи, оставляя только нас троих. Но не вмешиваюсь, понимая, что это — работа Эмилии, и я не должен вмешиваться. Лишь стою в этой кладовке, слыша каждое слово. Эмилия. — Что делать с выставкой? — мне всё равно на состояние Романа. Меня до сих пор трясёт от нервов, но единственное, что действительно волнует — как отменить выставку, которая была анонсирована два месяца назад? Как отменить все заключённые контракты на обслуживание, кейтеринг? Как сообщить журналистам? И как… сообщить самому Виктору, что его выставка, за которую мы чуть ли не душу продали — переносится? — Ничего! Завтра в двенадцать мы открываемся. Действуем по плану. — Нас закроют ещё до того, как мы успеем хоть пискнуть! — мой крик отзывается эхом от стен, на которых уже развешены полотна. Но Роман лишь криво улыбается, оглядывая меня с презрением, и говорит: — Кто он? — Что делать с выставкой? Если утром к нам придут из пожарной или других инстанций, то мы влетим не только на деньги, потраченные на организацию, но и на штрафы! — но кажется, будто он не слышит моих слов, приближаясь и произнося голосом, из которого сочится ненависть: — Шлюха, которая уже нашла новый член! Я чувствую, как к моим глазам подступают слёзы обиды… и вины. Потому что… он прав! Я — шлюха, которая кончала полчаса назад, от мужчины, в которого влюблена много лет! И пусть уж говорит всё, что планировал, если так не терпится! Я смотрю на него, ожидая следующих слов. Но слышу лишь шаги, приближающиеся ко мне. И с его приближением, я замечаю, как выражение лица Романа меняется. На мгновение на нём появляется тень страха, когда Виктор подходит и хватает его за грудки, сминая лацканы пиджака, и вдавливает в стену. Я слышу собственный крик ужаса, наблюдая за тем, как Виктор бьёт его, и закрываю лицо руками, выкрикивая лишь: — Остановись! Но он не останавливается, бросая его на пол. И у меня нет сил, чтобы оттащить его от Романа. Я лишь стою и смотрю на это… понимая, что впереди нас ждут ещё большие неприятности. — Я засужу тебя! — вытирая кровь с лица, Роман достаёт телефон из кармана, пока я наконец оттаскиваю Виктора от него. В его синих глазах всё ещё бушует ненависть. И кажется, будто он готов снова наброситься на него, если я его отпущу. Но Виктор игнорирует слова Романа, опуская голову, и тихо, так, чтобы слышала только я, произносит: — Прости, — его руки ложатся мне на шею, поглаживая кожу кончиками пальцев, он заглядывает мне в глаза, будто чувствует вину за то, что я стала свидетелем этой сцены. — Пойдём отсюда? Он всё равно не скажет ничего, что касалось бы работы. Я киваю на его слова, понимая, что это действительно так. И, избегая взгляда Романа, который ощущается, как ожог от кислоты на моей спине, я иду к выходу, хватаясь за руку Виктора, словно за спасительную соломинку. Чтобы не обернуться и не расплакаться от обиды. От ярости и ненависти, которые переполняют меня. Мужчина что-то кричит нам вслед, но я не слышу его слов, потому что шум ветра на улице заглушает все звуки. Единственное, что я слышу — это биение собственного сердца, которое вот-вот выскочит из груди. Виктор открывает для меня дверцу своей машины, не задавая вопросов и ничего не говоря. Даёт время успокоиться и осознать всё, что произошло. И я благодарна ему за это, ведь последнее, чего хочется сейчас — это объяснений и разговоров. Мне нужна тишина. И он даёт её мне. — Отвезёшь домой? — Виктор кивает, хотя я вижу в его взгляде надежду на то, что мы поедем к нему. Но сейчас мне нужно побыть одной. Обдумать всё, привести мысли в порядок… и разобраться с тем, как дальше работать с Романом после всего, что произошло сегодня. Я не хочу увольняться. Я люблю эту галерею и была здесь ещё задолго до того, как он её купил! Но… у каждого решения есть последствия. И последствием согласия на отношения с ним может стать потеря любимой работы. "Раньше нужно было думать!" — пищит внутренний голос, словно желает добить меня окончательно. И без этих мыслей тоскливо. Ещё и эта чёртова выставка утром. И если бы всё зависело от меня — я бы уже звонила и отменяла всё, искала нужные документы и контакты, чтобы исправить все косяки и получить разрешения. Но… Роман не позволил этого делать. А за такую самодеятельность меня не то что уволят. Мне рекомендаций никто не даст. А если и дадут — то таких, с которыми даже уборщицей не возьмут работать. — Если захочешь поговорить — позвони, хорошо? В любое время, — я киваю, пытаясь улыбнуться… но знаю, что не сделаю этого. Я не привыкла делиться с кем-то своими переживаниями. Единственный, кто знал всё… все мои мысли и мечты… был он. Но не тот, что сидит рядом. А он бывший. Сейчас же — это не тот Виктор, которого я знала. И что-то внутри не позволяет мне делиться с ним своими мыслями и страхами. — Спасибо, — я открываю дверцу, чтобы выйти, но Виктор ловит меня за руку, заставляя остаться на месте, и, приблизившись, касается моих губ своими, оставляя невесомый поцелуй. И только тогда отпускает, добавляя: — Позвони, хорошо? — Если не усну, — он улыбается, отпуская мою руку, и я выхожу из машины, так и не отдав его куртку. Иду к подъезду, не оглядываясь, и чувствую, как мои нервы сдают. Уговариваю себя сдержаться хотя бы до своей комнаты! Потому что всё это — слишком для меня! И работа. И Роман. И Виктор. Словно весь мир сговорился против меня, каждый раз тыкая носом и указывая, что я делаю не так! Будто над моей головой не хватает только сияющей вывески со словами: "Не создана для нормальных отношений". Войдя в квартиру, тихо закрываю дверь, замечая свет в гостиной, и слышу голоса родителей. Я вернулась слишком рано. Всего девять вечера, конечно, они ещё не спят! Пробираюсь в свою комнату, стараясь не издать ни звука, и, закрыв дверь, наконец чувствую, как горячие слёзы катятся по щекам, но не чувствую облегчения. Кажется, будто внутри столько боли и разочарования, отвращения к себе и ярости на всех! На Виктора за то, что он ушёл! На Романа за то, что он такой козёл. На себя за то, что знала, что не удастся заменить чувства спокойствием и надёжностью! На всех нас, ведь… Если бы у него было хоть немного смелости! Если бы он хоть раз поднял трубку, когда я звонила ему тогда! Если бы просто сказал, что ему нужно время — я бы ждала! Оседая на пол возле двери, закрываю рот, чтобы никто не услышал, но стон боли всё же вырывается из моей груди, вызывая очередную волну слёз. И я слышу, как к моим дверям приближаются мамины шаги, а через мгновение она входит в комнату. Раньше чем я успеваю закрыть замок. И как только её взгляд выхватывает меня, она без слов закрывает дверь, опускаясь рядом, и обнимает меня, словно маленькую. Её руки гладят меня по голове, мои слёзы просачиваются в её льняную рубашку, но я не могу остановиться и успокоиться. — Расскажешь? — я качаю головой, потому что не могу. Я не могу рассказать, потому что… сама не знаю причины. Я не знаю, что оплакиваю. Себя и жалкие мечты, которые уже давно отпустила? Обиду на гадкие слова Романа? Страх потерять любимую работу? Неопределённость с Виктором? Или страх впустить его в свою жизнь, а потом снова потерять? Или всё сразу? Я не знаю, но когда слёзы наконец высыхают, я поднимаю взгляд на маму, замечая, как в уголках её глаз собирается влага, и понимаю, что она волнуется за меня. И всё понимает. Ведь через мгновение она произносит: — Есть то, что нельзя прощать, Эмилия. Даже если очень любишь.