Утро и следы.

      Солнце, как бы сильно не хотело, а пробиться сквозь плотные тёмные шторы не смогло. Комната была погружена в полную тьму, окутана лёгкой прохладой, приятно ласкающей обнажённое тело. Одеяло где-то посреди ночи окончательно скомкалось, свалившись сбоку. Шатен в поисках тепла зарывался поближе к своему парню, которому эти копошения настолько надоели, что он просто подмял Тушенцова под себя, притискивая за талию как можно ближе. Горячие бледные руки грели лучше любого одеяла, а возможность вплотную чувствовать долгожданное шумное сопение просто сводило с ума. Когда люди долго находятся вдали от своего любимого человека, начинают скучать даже по тому, что их всегда так сильно раздражало. Вот и Руслану в туре спать без тяжёлой руки, перекинутой через линию талии, стало просто невозможно. Тотальная тишина, не сопровождаемая хмурым сопением и редким гортанным рычанием пересохшего горла, слишком сильно раздражала. Наконец оказаться дома было так приятно, что утреннюю негу хотелось растянуть как можно дольше. Насладиться каждым мгновением, будто оргазмом с оттяжкой, точно зная, что вкус этой выдержки того стоит.       Глаза открываются слишком медленно, будто даже десяти часов, проведённых в мягкой дорогущей кровати, ему оказалось мало. От каждого движения по телу разбегаются приятные мурашки, мелкие разряды электричества словно пронзают все затёкшие за ночь мышцы насквозь, вырывая из груди облегчённый вздох удовольствия. Это так приятно. Просыпаться дома. Когда в плечо тебе горячим дыханием сопит любимый человек. Когда матрас словно бы впитывает всю скопившуюся усталость. Когда приходит долгожданное осознание, что вовсе не обязательно подрываться с самого утра, чтобы ехать на саундчек, перекусив разве что парой глотков воды и строгими указаниями о том, как себя вести и что делать. Будто за столько лет он не выучил этот злополучный распорядок наизусть. Жмуриться от ярких лучей рассветного солнца, восстанавливать недостаток сна обрывистым сном по несколько десятков минут. Сейчас можно было вдоволь насладиться убаюкивающей тьмой родной спальни. Затёкшая шея отдаётся приятной болью в позвоночник, глаза спустя несколько минут наконец начинают видеть картинку без застилающей зрачок сонной пелены. Поворот головы в сторону мирно сопящего Данилы, собственные онемевшие пальцы, оглаживающие его лоб и растрепавшиеся ещё с ночи пряди волос.       Глаза неторопливо скользят на открытые молочные плечи, усыпанные бурыми мазками пятен. На Даниной коже они всегда быстро превращаются в синяки. Как тёмная капля упавшей на белый холст краски. То желтоватые разводы, то более тёмные, синие. Медленно, неторопливо переходящие в бурые и фиолетово малиновые. Оттенки любезно оставленных Русланом засосов, тёмно-бардовые, красноватые. Все эти отметины рассыпаны с разных сторон, где-то более сильные, синяк от них долго будет шатену припоминаться в гневных комментариях и недовольном взгляде. Где-то едва заметные, сойдут в считанные дни. Так просто и легко, что ни единого следа от них не останется. Будто бы Руслан с жадностью не разукрашивал эту кожу ночами. Не сжимал так сильно пальцы, что на предплечьях синяки проступали от его напора. Увлечённый взгляд скользит на лопатки дальше. Кусая губу, в который раз себе признаётся, что, видимо, больной садист, ведь красные полосы по всей спине ему так сильно нравятся и будоражат рассудок, что пальцы неумолимо каждого вздувшегося шрама касаются. Каждую ранку оглаживают, рассматривая так пристально, будто никогда раньше так не делал и оставлял их не своими руками.       Смотреть на раскрашенного следами любви Кашина Руслану всегда нравилось. Нравилось чувствовать радость за то, что он один имеет доступ к этому телу. Лишь ему дана возможность так самозабвенно следами помечать молочную кожу. Лишь он может каждую из миллиона веснушек покрыть трепетными поцелуями. Расслабленная ладонь, оглаживая крылья лопаток, наконец добирается до шеи. Неторопливо обводя несколько мутных пятен поднимается выше, вплетаясь в мягкие медные пряди. По коротким через затылок, всё выше, чтобы пальцы сжать и надавить, заставить хмуриться недовольно и лицом в плечо сильнее зарываться. Отпускает Руслан быстро, бережно оглаживает, опуская руку на щёку, приподнимает чужое сонное лицо, оставляя несколько суховатых поцелуев на скулах и под глазами. Чистая ладонь давит на бедро, вырывая тихий, неожиданный скулёж. От давления пальцев кости начинают ныть, кожа ещё с ночи покрыта синяками. Такие же следы любви, нравящиеся Тушенцову даже сильнее, чем засосы. Наконец, поворачивая голову в сторону источника боли, обнаруживает, что собственный торс сплошь и рядом усыпан такими же бардовыми метками, как и у Кашина. Только на Русиной смуглой коже видны они не так сильно, не выдают яркого контраста, но неизменно заставляют что-то внутри трепетать.       Бедренные косточки сейчас накрыты широкой ладонью, он больше не давит, услышал, что делает больно, но убирать руку не спешит, наслаждаясь возможностью любимого тела касаться. Несколько месяцев непрерывной работы, слишком сильно отнимающей силы и время, концерты шатена, запись альбома. Факторы, не позволявшие длительное время друг друга увидеть, как нельзя кстати сыграли на том, чтобы эта ночь затянулась. Вечером в аэропорту, когда Даня проклинал вставшие в пробке машины, было лишь одно желание — снова обнять. Увидеть, посмотреть в глаза не через экран телефона, вдохнуть его запах не через остатки, витающие в квартире, и не от оставленных вещей. Ощутить присутствие родного человека, услышать его голос. Когда дарил цветы и забирал сумку с вещами, даже мысли не позволил себе о том, чтобы смотреть на кого-то вокруг. Только он, только его кривая, но самая искренняя улыбка, только его искрящиеся счастьем глаза. Зато за тонированными стёклами машины наконец можно было целоваться. Впиваться в губы с жадностью, шептать о том, как сильно соскучился, оглаживать спину, переплетать пальцы. Ночью Руслану слишком сильно сжимали бёдра, даже несмотря на то, что двигался Кашин всегда предусмотрительно осторожно. Ждал, когда его попросят ускориться, когда попросят горло ладонью накрыть для большего эффекта.       Мягкие рыжие прядки щекочут шею, когда чужая голова приподнимается с нагретого места, носом ведя кривую дорожку от ключиц. Просыпаться так рано явно в его планы не входило, а вот Руслан понимал чётко, что больше не уснёт. Попытка выбраться из крепких объятий заканчивалась лишь тем, что капкан рук сжимался вокруг тела сильнее, утягивая ещё ближе. Сонное недовольное мычание, едва ощутимый поцелуй под кадыком, болезненный укус, заставляющий болезненно пискнуть. Рыжий смеётся довольно, когда его лицо отпихивают куда подальше, а Руслан по мере сил выворачивается из цепкой хватки горячих рук. Поднимаясь с кровати, осматривается вокруг. Вещи были скинуты где-то по пути в спальню, и, кажется, до неё дошли разве что боксеры, и то искать их сейчас та ещё задача. В шкаф он лезет, не спрашивая, потому что заранее знает — можно. Вытаскивает в целом первое, что попадается под руку — шорты и бежевую футболку. Мало того, что Кашин носит мешковатые вещи, так ещё и Руслану они кажутся минимум на размер больше. На голое тело натягивая чистые вещи, он смотрит на своего парня, судя по закрытым глазам, улёгшегося дальше спать. Закатанные карие глаза молча осуждают данный поступок, и парень уходит из спальни, параллельно собирая разбросанные в разных направлениях вещи, чтобы закинуть в стирку.       На кухне шатен долго выискивает что-то, что можно было бы приготовить на лёгкий завтрак. Сходится во мнении, что салат не такая уж и плохая вещь, если его хорошо приготовить. Успевает он только помыть овощи и разложить на доске, потому что талию оплетают большими руками, а к спине прижимаются обнажённой грудью. Горячее дыхание ласково касается шеи, пальцы, нахально подбираясь под футболку, оглаживают напряжённое тело. Руслан, видимо с самого утра решивший показывать свой характер только отпихивает его ладони и отворачивает голову, когда его пытаются поцеловать. Кашин замирает, вскидывая брови в немом вопросе: «Серьёзно?». Тушенцов однако даже значения не придаёт, начиная нарезать огурцы. Чужие пальцы скользят к бедренным косточкам, оттягивают ткань боксеров и ласково оглаживают гладкую линию паха. Сдержанный выдох со стороны старшего для Дани как одобрение. Он делает всё правильно. Притягивая его таз ближе к себе, притирается собственными бёдрами и прикусывает мочку уха.       — Ты бываешь таким предсказуемым, — двигая бёдрами, усмехается шатен. Откладывая нож, опирается на столешницу ладонями, чтобы податься ещё ближе и в полной мере ощутить, как чужое возбуждение кровью наливается от такой томительной близости.       — Правда? — ладони спускаются на внутреннюю часть бёдер, заставляя одним движением расставить ноги шире и, чуть выгнувшись в спине, выпятить задницу, — Проверим? — у Руслана, кажется, сбилось не только дыхание, но и сердцебиение, когда он почувствовал, как Кашин медленно на колени опустился, стягивая ткань собственных боксеров со смуглой кожи.       Бледные веснушчатые руки мягко бёдра оглаживают, давят на мягкую кожу, спускаются к округлым половинкам. Взгляд чуть выше направлен. На то, как спина чужая выгибается в предвкушении, как руки венистые столешницу сжимают. Руслан губы кусает, сгорая от нетерпения и предвкушения. Дышит через раз и смотрит через плечо, надеясь каждое движение видеть. Кашин пальцами давит на ягодицы, скалится и кусает несколько раз болезненно, заставляя Тушенцова, стиснув зубы, промычать. Кажется боль эта ему не неприятна, ведь бёдра он выпячивает только сильнее, а глаза темнеют с каждой секундой всё больше и больше. Большие пальцы копчика касаются, медленно по гладкой ложбинке спускаются ниже, заставляя мурашками покрываться. Рыжий ягодицы в стороны разводит, сглатывая скопившуюся в горле слюну, поддаваясь соблазну языком размашисто по сжатому кольцу мышц проводит. Втягивает солоноватую кожу губами, дразня лишь слегка давит мокрым языком. У старшего дрожат ноги и бёдра, пальцы давят так сильно, что кажется он мог бы столешницу к чёртововой матери сломать. Голова кружится, слишком сильно не хватает воздуха. Он задерживает дыхание каждый раз, когда горячий язык по растянутой с вечера дырочке проходится.       Стыд остался где-то на периферии начала их отношений. После первых поцелуев по пьяне и первой совместной дрочки странно было друг друга стесняться. И хотя Тушенцов с определённым трудом принимал свою позицию в этих отношениях, на Данин насмешливый вопрос: «Хочешь быть сверху?» отвечал ожидаемо отрицательно. Ему нравилось быть любимым. Нравилось, что за него всё делают. Целуют, ласкают, ублажают, удовлетворяют, хвалят и любят. Нравилось, что всё это ему дают толком не за что. Ему нравился доминантный DK, всегда берущий всё в свои руки. Нравился просто Даня. И этого вполне хватало, чтобы простить любой косяк за пару прикосновений. Щёки горят от жара и возбуждения, собственный член неприятно притирается к столешнице, но прикасаться к себе желания не возникает. Зато хочется смотреть. Хочется видеть, как Данила Кашин, сидя на коленях и сжимая в грубых ладонях ягодицы, самозабвенно его вылизывает. А может всё-таки он мазохист? Потому что боль от давления на синяки ему дурманит голову, и каждое болезненное покусывание на ягодицах выбивает все здравые мысли из головы оглушительной волной удовольствия.       Даня языком дразня надавливает на кожу, проникая самым кончиком. Посасывает кожу вокруг и кусает ягодицы, слегка сжимая кожу меж зубами. Когда Руслан особенно сильно вздрагивает, то ли от тика, то ли от возбуждения, рыжий наконец, переставая дразнить язык, погружает полностью, проводя по горячим стенкам, насколько хватает длины. Шатен прикрывает глаза и дышит сквозь зубы, пытаясь не задохнуться окончательно. Ноги дрожат сильнее, хочется раздвинуть их сильнее, хочется ласкам податься навстречу и имя возлюбленного громко в голос стонать. Но он до последнего будет выдерживать правила игры с самим собой. Не касаться, не стонать, не сдаться раньше. Нетерпеливому кареглазому всегда приходилось просить, умолять, смотря своими щенячьими глазками в светлые напротив. Наверное, определённый шарм в этом присутствовал, но слишком уж старшего смущал. Гораздо приятнее было соблазнять партнёра на то, чтобы он делал без просьб. Довести терпеливого Кашина до дрожи от желания — скрытая Русина мечта, и, чувствуя обжигающе горячее дыхание с пальцами на внутренней части бёдер, есть ощущение, что в этот раз у него всё же получится.       Рыжий, отрываясь, сплёвывает скопившуюся в избытке слюну себе на пальцы и неторопливо толкается в разработанное нутро. Пристально следит, как два широких пальца без сопротивления внутрь проникают, и наконец на ноги поднимается, слишком резко их снова вытаскивая. Он прижимается слишком плотно, Руслан лопатками чувствует оголённую грудь, видит, как рядом мелькает родное лицо, и, даже не успев сфокусировать взгляд, тянется за поцелуем. Кашин отвечает, не теряя напора, моментально переплетая языки, свободной рукой давит на татуированное горло, заставляя оторваться и воздух несколько раз схватить возбуждённо. Вторая, неторопливо оглаживая торс под футболкой, опускается к стоящему колом члену, зажатому в тиски не спущенных полностью боксеров и плотно прижатому к столешнице. Бледная ладонь отодвигает чужой таз буквально на пару сантиметров, после чего окончательно спускает боксеры к коленкам, обхватывая пальцами орган. Руслан давится стоном в поцелуй, выгибается в спине и жмётся как можно ближе, боясь поцелуй разорвать. Дани слишком много и слишком мало. Он целует так нужно и влажно, что плывут глаза и кружится голова. Он так правильно сжимает головку пальцами, что хочется от чувствительности стонать громче. Кажется, он начинает проигрывать собственным правилам, но сейчас телу так хорошо, что ему, кажется, плевать.       Ладонь младшего начинает скользить по всей длине, размазывая слюну и скопившийся на головке предэякулят. Руслана разворачивают слишком резко, одним толчком усаживая на поверхность столешницы, предварительно отодвинув подальше доску с ножом. Пальцы неторопливо проводят по каждой венке, оттягивают крайнюю плоть и плотным кольцом вновь сжимаются под головкой. Движения выходят слишком быстрыми, глубокими, заставляют, задыхаясь, стонать громче, чаще. Руслан в рот ебал свою чувствительность, потому что стоит закрыть рот хотя бы на пару движений, и он начинает задыхаться от нехватки воздуха. Обхватывает ногами чужие бёдра и давит ближе к себе, наблюдая, как трусы в очередной раз скатываются на пол. Кажется, им придётся стирать вещи слишком часто, если так продолжится. Но останавливаться никто не торопится, наоборот. Когда татуированные пальцы обхватывают веснушчатые предплечья, движения начинают ускоряться. Тушенцову нравится дрочка от Кашина, нравится, что он слишком быстрый, но при этом выбирает такие размашистые, глубокие движения, что это просто сносит голову. Когда в горле замирает горький ком и глаза начинают сами собой жмуриться, рыжий снова на пальцы сплёвывает, свободной ладонью в сжавшееся от напряжения колечко мышц проникая. Несколько грубых, глубоких толчков с попаданием по простате, и Руслан, прижавшись как можно ближе, на собственный живот изливается, пачкая Данину руку.       Несколько минут тишины с ласковыми поцелуями, путешествующими по телу и лицу. Тяжело восстанавливающееся сердцебиение и дыхание. Кашин отрывал несколько кухонных полотенец, смачивая их в воде и вытирая запачканную смуглую кожу. Тушенцов в это время, на руки откинувшись, удовлетворённо за этим зрелищем наблюдал, не смея отвести глаз. Словно, посмотри на него Даня в ответ, он бы не смутился своей излишней самоуверенности. А Данила смотрит, когда заканчивает. Прикусывает свою губу и за бёдра тянет ближе, позволяя собственному возбуждению сквозь ткань меж оголённых ягодиц прижаться.       — Готов на второй заход или будешь сегодня эгоистом? — несколько невинных чмоков в губы, пока Руслан показательно глаза закатывает, предвкушая то, как ответит на эти привычные нападки. Вот только смоченный крупный член уже головкой к растянутой дырке прижимается, предупредительно надавливая.       Тушенцов притирается ближе, подаваясь бёдрами навстречу, и стоном громким давится, рыжую голову к своей груди прижимая. Перебирая пальцами мокрые волосы, он думает, что пиздец как соскучился всего по двум вещам: дому и этому неизменно наглому рыжему балбесу.