Ода Гесперид

Когда-то давно, во времена, которые не способен помнить никто, была тьма. Но тьма эта была вовсе не пустотой. Ткань, чёрная, как те самые далёкие звёздные бездны на небе, охватывала всё и была всем. И имя ей было апейрон. Апейрон был всеобъемлющим. Он пребывал в вечном покое, но он также и двигался, действовал. Так, из того множества элементарных событий, что происходили в недвижимой ткани, так или иначе, согласно теории вероятностей, выделилось подмножество, события из которого возникали с определённым интервалом, который не был постоянным. Особенные события, которые спустя века номинируют «успешными», имели место в соприкосновении тканей апейрона. Тончайшие плоские слои, которые одновременно были и колоссальными объёмными сферами, сходились, прикосновением рождая звон. Звон этот разносился по всему апейрону как эхо в глухой пещере, как круги на водной глади, бесконечно в нём растворяясь. Однако с первым появлением такого события, вероятность его повторного возникновения стала расти в геометрической прогрессии, и вскоре по всему апейрону раздавался нестихающий звон, отзвуки которого резонировали друг с другом, воздействуя на ткань, которая была ими. Чем дольше проходила пульсация, тем слабее она становилась. Но апейрон вечен и бесконечен, и ничто не может в нём исчезнуть просто так – даже мельчайшие, а, следовательно, более древние волны могли оказать воздействие на такие же как они или более крупные, формируя самые неоднородные новообразования. Взаимным перераспределением новообразований сформировались три измерения и время, или же логос, как четвёртая независимая величина. Подобно тому как изменялось бытие, принимая разнообразные формы материи, изменялся и логос. Логос рос и развивался, давая начало небытию, нематериальному миру идей, а уже там возникло первое шевеление сознания и воли. Спустя неисчислимое количество времени возникло множество сознаний. Блуждающие по всепроникающим тканям апейрона волны, смыкаясь в несочетаемых частотах, оборачивали разумные эфемерные сгустки материей, формируя тела, анатомию и способности воздействовать волей на бытие. Так возникли те, кому был посвящён Старый Мир. Божества. Их было огромное множество. Кто-то сильнее, кто-то слабее, но все они, взаимодействуя друг с другом, стали выявлять определённые закономерности и на их основе формировать законы – сильные идеи. Они создали так называемый socium. Уподобляясь своему древнему прародителю апейрону, божества приобрели тенденцию творить. Они создавали новых существ, строили города, меняли ландшафты бытия, что служило им песочницей, организовывали альянсы или уходили в отчуждение. Все они были разными. И это послужило многочисленным столкновениям взглядов. В процессе конфликтов творения их взаимно подвергались то проклятиям, то благословениям, ещё больше углубляя разнообразие жизни. Божества, имея неизменяемые тела, хотели одарить таковыми и своих детищей, дабы не видеть, как те страдают и умирают. Но при всём своём могуществе, божества не обладали силой апейрона, а потому куколки из плоти, в которых они вселили ниточки сознаний логоса, не могли постичь ни бессмертия, ни вечной молодости. Однако…было божество, что жило в уединении ото всех. Частоты апейрона, её сформировавшие, были одними из сильнейших – могущество её было сравнимо с единичными сильнейшими божествами пантеона, а могло и превосходить их. Случайно узрев, на что способны её тёмные, как сам апейрон, руки, Тот, чей образ был чист, возжелал её. От их насильственного союза на свет появились первые творения, что разделяли бессмертие своих создателей и некоторые способности манипуляции нематериальным миром идей. Это были исполинские змеи, наполовину перенявшими первооблик своего отца. Матерь дала им имя – офи́сы. Долгое время офи́сы воевали со своим отцом, стремясь вернуть своей матери утерянную свободу, а себе – независимость от законов и порядков творений отца, людей. Именно так и сформировались жестокие законы Старого Мира, в котором вечно бушевали разноголосые споры, а земля омывалась алыми реками крови. Но все войны постепенно гаснут. И все они приводят стороны к каким-либо итогам, определяя тех, кто получает, и тех, кто отдаёт. На пороге 4͡3͠0͝0͡ года Тот, чей облик был чист, объявил наступление новой эры, впоследствии названной Новым Миром. Наравне с другими божествами удалился Он в высшие планы мира, оставив детищам новые заповеди и законы. Так и закончился Старый Мир. Но было ли в Новом место для всех? И кто же получил проклятия, а кто благословения? Эти вопросы не имеют однозначного ответа, потому что разнообразие, дарованное апейроном, проецировалось и на землю, приводя к отличным формам мышления.

***

«Тинь-дильринь, тинь-дильринь» – звонко заливалось над самой головой. «Тинь-дильринь, тинь-тинь-тинь» – навязчивое тонкое бряканье всё продолжалось и продолжалось. Впрочем, как и палящее солнце, грозившееся буквально растопить её до ужаса нелепо, с ехидной радостью связанное чешуйчатое тело. Да пусть растопит. Так она хотя бы превратится в жалкую чёрную лужицу и высвободится из этого унизительного положения, да стечёт с осточертевшей деревянной повозки на родную матушку-землю, где уже и достать пропитаньице будет не столь сложно. Всё чаще по сторонам пыльных дорог, перерастающих в змеящиеся улочки какого-то душного проездного городишки, туда-сюда сновали аппетитненькие пухлые фигурки. От мысли, что все эти несомненно чудесные индивиды могли бы послужить воистину торжественному пиру, наполнив бокал – усеянную острыми зубками челюсть – и опробовав столовые приборы – увенчанные точёными длинными коготками изящные персты – своей сочной плотью и кровью, настойчиво скручивалось где-то в хвостике, то и дело беспокойно ударяясь о стены глухой телеги. Да, столовые приборы… вскоре она отрастит новые. Недалёкие людоящеры. – С-сударь, да ентона тварина голодна кажись. – Послышался хриплый голос пучеглазого ящера – она ясно ощущала, – сидящего чуть поодаль позади неё с купой другого связанного товара и любопытно, не без какого-то почти торжественного выражения неприглядной – зато какой наверняка сочненькой – морды разглядывающего её прекрасное тело – увы, оценивая сей природный шедевр в денежном эквиваленте, а не эстетическим чувством. Шлёп. Что-то небольшое ударилось о пол трясущейся телеги, отскочив пару раз к ногам всё того же людоящера. – Кинь-ка ей это, не хотелось бы, чтоб гадюка по дороге отсохла. Изысканный товар должно потчевать, пусть он и проклятая скотина… – ответил скрежущий голос того, другого, что махнул когтистой лапой и, заливаясь неприятным хохотом, повернулся к дороге, продолжая свой вдохновлённый бубнёж о том, какое состояньице он сколочет в случае удачной продажи змеи. А в том, что сделка будет крайне прибыльной, не сомневался никто из группы едущих на двух возах. Не каждый день обыкновенные торговцы-людоящеры ловят окололегендарных наги – опаснейших полулюдей-полузмей, которые охотно уменьшают популяцию самых умелых воинов. Слава о чудовищных змеях разлетелась по всему Дахеербарту, как только те мигрировали откуда-то с Пудуккотайских островов на далёком юге Карнатаки. Войны ли, религиозные учения, пророчества, но что-то сподвигло извивающихся бестий распространиться и в северо-западном континенте, усилив раздувание мифических слухов о необыкновенных свойствах их тел. Одни говаривали, что селезёнка их дарует иммунитет ко всем хворям, кровь – вечную молодость при регулярных омовениях, а ovaria исцеляют бесплодие любой женщины; другие судачили о неуязвимости, дарованной войнам бронёй из чешуек, третьи – шептались о ценности плоти в оккультных и магических кругах. Так или иначе, все кому не лень словесно расчленяли апокрифических полузмеев, помышляя об их поимке и дальнейшему использованию в своих целях. Людоящер, восседавший в телеге в окружении небольших горок всякой дребедени, гордо кликаемой «товаром», подобрал брошенную к его ногам рыбью голову и передвинулся в сторону связанной и покрытой орихалковой сетью змеиной девы. Короткий взгляд на небрежные, явно сделанные неопытной рукой – руками – срезы отсечённых верхних конечностей почти выразил жалость. Рыбная головешка, которую людоящер был вовсе не прочь присвоить своему желудку, покорно легла на деревянное дно перед головой наги, которая высматривала что-то из открывающегося вида отсутствующей четвёртой стенки повозки. Аметистовые глаза тут же среагировали, уперив взгляд в ящерную морду. Раздалось тихое угрожающее шипение. Людоящер тут же отшатнулся от исполинской змеи. В глазах её угадывалось что-то явно осознанное, даже больше, чем в глазах его господина, намного – много больше. Может и там, на каменистых возвышенностях у сине-зелёного озера, чудовищная дева злостно шипела и кривилась, лихорадочно извиваясь, когда на неё накидывали медненную с зеленоватыми вкраплениями сеть, отрезали руки и связывали, однако её немигающий взгляд вселял тонкий страх того, что изящные когти – или длинные ногти, ныне лежащие в свёртке у главы – не менее прелестно вопьются в твою спину, стоит тебе лишь прикрыть глаза. Он пытался поведать другим свои переживания, но его господин, торговец из некогда богатого рода, отмахнулся, уверив весь коллектив с сосудом вина в лапе, что тварина – всего лишь проклятое создание, способное «лишь жрать да народ честный запугивать – ни языка не знает, ни соображать не умеет». – Братцы мои чешуйчатые! – гласил вечером накануне поездки в порт Абердаугладдай чуть захмелевший господин Итхъяко. – Совершили мы ныне справедливу кару! Получит теперь по заслугам злостная проклятая тварина, что навлекла во времена стародавние гнев нашего великого Пхънглуи! – сухая лапа со сверкающими в свете костра чешуйками взметнулась в сторону лежавшей в небольшом отдалении связанной добычи, едва не расплескав половину винной чаши. Пламенную речь лидера сопроводили одобрительные возгласы сотоварищей. – Не зря ведают чернотопьские свитки, род наш был одарён Пхънглуи, чтобы мы могли сразить недругов его, носителей его проклятий! – поддержал вдохновляющие россказни торговца зверолюд в металлическом шлеме, что был воинской закалки. – Змеи окаянные оскверняют наш род, исползывая земли Дахеербарта! – последовал выкрик очередного рептилоида из небольшого лагеря, разбитого в лесу подле костра. Поленья тихонько потрескивали в ответ на полные вековой злобы обвинения. – Да что там Дахеербарта, всего Мундуса! Изжить их всех! Прроклятая кровь… – вторил четвёртый, изрядно захмелевший, пронзительным хрипом. Оживлённое обсуждение неприятельской природы полумифических змеев продолжалось, текущее под вдохновляющие тосты и томящееся предвкушение наживы. Глухой стук дешёвых чаш, гогот и торжественное постукивание кулаков о плотные кожаные накладки на коленях, заменявшее аплодисменты у людоящеров, переполнили опушку леса, отдаляя и приглушая стрекот насекомых. Полуприкрытые змеиные глаза глядели во тьму леса с лёгким раздражением. Чуть возросшая в последние годы хищность нашёптывала о чудесах кровопускания, которые возымеют эффект над нерассудливыми речами ящеров в том случае, если она накопит достаточно сил даже под гнетущим покровом орихалковой сети. Уж тогда-то её руки восстановятся, а персты вновь увенчаются режущими ланцетами. Культи уже давно не ныли, она прекрасно позаботилась о том, чтобы срезы чуть зажили, но не начали полную регенерацию конечностей. Если она попытается сбежать сейчас, то попытка скорее всего обернётся провалом. И какими только чудесами эти недалёкие рептилии разузнали, что орихалк её ослабляет? Не имеет значения. Что волновало змеедеву на тот момент, так это незавидная судьба крайне важного артефакта, который по бездумью и невежеству людоящеров упал в сине-зелёное озеро кислоты, чьи обрывистые берега она выбрала для тихого сна. Так бы и дремала исполинская змея на перине из каменных глыб у живописного озера, укрываясь весенним теплом жёлтого солнца, прогревая холодную кровь, а вместе с ней и замершие в зимнем покое нужды. Вроде голода. Пища не заставила себя долго ждать, однако объявила она о своём пришествии свистом летящей на неё плотной орихалковой сети. На гористых берегах сине-зелёного озера возникла группа из дюжины людоящеров, все увешанные верёвками да всякими другими походными принадлежностями вроде кинжалов, секирки, верш, вырезов ткани для крупной добычи. С приглушённым разочарованным рыком наги предприняла успешную попытку скинуть с себя охотничью снасть да сбить противников с ног мощным ударом змеиного хвоста, поднимая пыль. Не отличающиеся приметной воинской силой, людоящеры с охами попадали на камни, тут же оказавшись в плотном кольце упругого змеиного тела. Аметистовые глаза с узкими вертикальными зрачками презрительно окинули взглядом импровизированную захлопнувшуюся мышеловку. Те же, что не попались в её капкан, разбегались в стороны, подальше, дальше от великой мифической змеи. Выбиралась наги из своих пещер с умом, подбирая такие места, чтобы крупных селений рядом не было, а вот дороги, на которых то и дело можно подловить подходящую добычу, имелись. Порой многочисленные слухи делали своё дело и подбрасывали ей воинов на поединки, которые наги честно выигрывала и завершала Великой Жатвой, применяя главный и древнейший закон Мундуса – прячься и ешь, или будь съеден. – Господин Итхъяко! – послышался жалобный лепет одного из самых недалёких, но, судя по всему, одного из вернейших слуг наиболее знатно одетого людоящера. Названный господин корчился вместе с тройкой других рептилоидов, стискиваемый полузмеёй. Сыпались проклятья и мольбы, но наги не внимала им, хищно осматривая улов и готовясь устроить пиршество. Бегущие крысы тоже несомненно будут пойманы. А прислужник всё стоял немногим выше на камнях, вытаращив водянистые глазёнки на действо и клича своего госпо́да противным жалким голосом. Бледная дева шипяще выдохнула, развернулась к глупцу и замахнулась, намереваясь концом хвоста добавить его к меню. Тот же, держа трясущимися лапами кожаную сумку, от страха рухнул на камни, тщетно прикрываясь рукой. Один из внешних карманов сумки распахнулся, извлекая на свет ярко сияющее нечто размером с хорошее куриное яйцо. Нечто, что привело исполинскую змею в ужас, заставив издать звенящий вопль, тотчас закрывая глаза руками. Небольшой шарик, отражая в себе насыщенный сине-зелёный цвет озера впереди, упал на камни, катясь по обрыву. Задыхающиеся людоящеры выползли из ослабевших змеиных колец, спотыкаясь и волочась дальше к каменной стене, пока ослеплённая никому неизвестным артефактом змеедева вопила и вилась, бьясь в агонии, что охватила всё её тело за считанные секунды. Казалось, каждый эфирный капилляр, пронизывающий её плоть, в момент наполнился ядом, нещадно сжигая наги изнутри. Пока охотница, чья роль была в процессе смены на противоположную, кривилась в муках, людоящер с железным шлемом набекрень, сидя у стены, протянул лапу в кожаной перчатке к опрокинутой ранее орихалковой сети. Из последних сил он накинул звенящее металлическое плетение на полузмею. Доселе ослабленная катающимся по неровным каменистым уступам светозарным артефактом, дева почувствовала тяжесть сети, которая, почуяв уязвимость добычи, активно принялась иссушать колодец её сил, целиком пригибая корчущуюся к земле, совсем как настоящую змею. – Хватайте её! – откашливаясь, закричал что есть мочи торговец бывшего знатного рода Итхъяко. Разбросанная в стороны группка людоящеров принялась медленно стекаться к пойманной змее, что продолжала сопротивляться и под гнётом орихалка, а теперь и принялась тянуть бледные руки куда-то в сторону, следуя движениям шарика, горящего циановым светом. К весу сети стали добавляться и противные хилые тела ящеров, что наваливались сверху, без особого успеха пытаясь усмирить брыкающуюся добычу. Сквозь злостное шипение и трещащий звук погремушки на хвосте едва были слышны переговоры людоящеров на месте: – Господин Итхъяко, что дальше? – крича, спросил молодой ящер с окровавленным разбитым носом. – Что? – не понял господин, утирая пот со лба и стряхивая пыль с наплечников. Аметистовые глаза девы, подёрнутые пеленой боли, были прикованы к забытому всеми магическому шарику, что балансировал на каменистом уступе, прежде чем потерять равновесие и свалиться прямиком в озеро кислоты, мигнув на прощание отражённым пурпуром её радужки. Бледная когтистая рука от досады сжалась, забурёвываясь ногтями прямиком в пыль. Упустила. Глаз Протогона… – Что делать с гадюкой!? – выкрикнул другой полным ртом каменной крошки, кашляя и мотая головой, пытаясь избежать слабеющих ударов наги. – Режем, – ответил господин, с героическим усилием поднимаясь с земли и медленно приближаясь к группе сотоварищей, – режьте руки, если новые отрастит, размолим голову в труху, чтоб не сбежала. За живое тело дадут три состояния, но и за мёртвое половину так точно… Змеиная дева таким ответам рада не была. Глупые чернотопьские ящерицы собрались уродовать её прекрасное тело! Сопротивление возросло, подожжённое святотатсвенными планами напавших, но и ненасытная орихалковая сеть, будто обладавшая собственным сознанием, охотно принялась погашать вспыхнувший энтузиазм. Сейчас сопротивляться уже не имело смысла, глаз Протогона слишком ослабил её. Людоящеры, облепившие свой будущий товар, переглянулись и молча кивнули друг другу. Итхъяко, впрочем, как и тысячелетние свитки покинутой им родины, говорил о глубине вреда чудовищных полузмеев с околобожественными силами и качествами. А мудрый господин и вовсе описывал все их злодеяния и отвратительность в самых леденящих былинах, передающихся, по его заверениям, из поколения в поколение в роду Итхъяко на протяжении тысячелетия. Торговцы не были склонны доверять всем слухам – а вот поддерживать их они мастера. И всё же хотелось убедиться, что змея от них не сбежит, тотчас восстановив конечности. Ей от отрезанных рук не убудет – ей в принципе уже, если брать во внимание конечный пункт плана, ни от чего не убудет. Многим ли умершим нужны их тела? Так или иначе, не владеющие – да и не нуждавшиеся во владении – навыками ампутации человеческих конечностей людоящеры грубо удерживали ненавистную полузмею, пока тот-со-шлемом не притащил охотничью секиру, что после недолгих прицеливаний со свистом легла на белоснежную плоть. Вопреки всем моральным приготовлениям кощунствующих, вопль не особо-то и отличался от услышанных ими ранее. Наги терпела. Ослабленная, униженная, она кусала губы до крови, терпя, понимая, что здесь и сейчас она проиграла. Но змеи умеют ждать. Они хитры и умны, а молодость их вечна. Пока рациональный ум подсказывал затаиться и играть роль, которой от неё ждали – пойманной запуганной добычи, что более ни на что не способна в оковах сетей. А по прошествии суток она успеет восстановить силы, отрегенерировать руки и сбежать восвояси, предварительно съев кого-нибудь из группы, если не всех, но перед тем узнает у жалкого людоящера, откуда в его распоряжении божественный артефакт, который считался утерянным ещё после чернотопьской битвы 34͜7͠8͠  года первой эры. Да, так будет лучше. Если занимать мысли, боль становится более терпимой, а внутриполостные протоки ядовитых желёз уже впрыснули в эфирные капилляры камфару. Отрезанные руки тотчас были связаны бечёвкой и завёрнуты в кусок ткани, а господин Итхъяко, заметив, как сотоварищи втихую обмазываются легендарной кровью полузмеи, уже без ковыляющей походки бодро зашагал к чудовищу, отстранив рептилоидов и произведя собственное омовение остатками, как самая уважаемая персона. Отвратительные сектанты – наги отвела глаза, созерцая непримечательный край горной пустоши. На горе звероящеров, кровотечение у змеи длилось недолго. Тогда же, приметив затихшее состояние жертвы и решив, что неразумная гадюка более угрозы не представляет, погрузили её в телегу и начали свой путь в величайший порт Дахеербарта – Абердаугладдай, или, как его кличали по ту сторону пролива – Мильфордхафен. Пусть и древние законы всё ещё правили Мундусом, грядёт, как имеют смелости заявлять мудрейшие мира сего, третья эра, в которой нигилизм первозданных заповедей и замена названных на земные своды правил станет обыкновенным делом. Началось это с рас, не соединённых никакими связями пищевых цепей, а продолжилось объединением совершенно разношёрстных групп. Небольшие селения разрослись в так называемые города – связные точки континентов, в которых жизнь бурлит на основании мирных межрасовых договоров, строго охраняемых уполномоченными. В городах больший сегмент населения Мундуса мог спокойно заниматься торговлей и ремёслами, строительством и управлением намного более крупных учреждений, чем ранее привычные всем общинные палатки. Разумеется, исключения существовали. Некоторые расовые меньшинства отвергали новоразрабатываемые порядки, сторонясь городов, а то и совершая на них набеги. А другие, ещё более малочисленные группы, были слишком лакомым кусочком для всех, чтобы жить в мире, не скрывая своего происхождения. Тёмная линия горизонта почти поглотила красноватый солнечный диск, когда змеиная дева вынырнула из неприятной реминисценции с заглохшим стуком деревянных колёс. Противный колокольчик, закреплённый под тканевым покрытием телеги, наконец прекратил свой раздражающе весёлый перезвон. – Прибыли, господин Итхъяко, – раздался уставший, но звонкий голос людоящера со шлемом с ведущего воза, что первым завершил движение. Наконец, внушительный обходной путь по топям и плоскогорьям с полными товара телегами достиг назначения. Завершая широкую пыльную дорогу, колоссами высились две башни из серого кирпича. Сохраняя симметричную восьмиугольную форму, здания тянулись вверх на добрых тридцать метров, на последних этажах представляя собой пятиугольные утолщения, поддерживаемые при помощи деревянных подпорок. В однотонной кладке серого кирпича то и дело вспыхивали отдельные бордовые и беловатые прямоугольники, не позволяя взгляду оторваться от гигантов после краткого мгновения созерцания. Покрыто же всё это высокое великолепие было конусообразными крышами из алой черепицы. На уровне четвёртого этажа межу башнями тянулся широкий наблюдательный мост, а под ним, отделённая несколькими пролётами окон, изгибалась арка входа, грозно заслонённая опускной решёткой, крепкий металл которой блестел в рассеивающихся лучах солнца. Великие и недвижимые, предстали врата в порт перед сравнительно крошечными покрытыми повозками, сразу создавая некую атмосферу торжественности и могущества. «Бойся и послушай, всяк сюда входящий» – гласил немой закон врат. Столь старательное возведение далеко не центрального въезда в порт говорило многое о мотивах и философии городских жителей. Заприметив торговцев издали, элуномьонцы – представители расы, обладавшей значительными признаками кошачьих при сохранении прямохождения и человеческой речи – уже спустились с замысловатых лестниц сторожевых башен к основанию заставы, готовые собрать мыт от въезда торговцев. – Прибудь вы пятью минутами позже, принимать вас сегодня уже не стали бы, – щурясь, бархатным голосом проговорил один из подошедших элуномьонцев, укрытый длинным плащом бледно-кирпичного цвета. Шерсть блеснула алым в свете уходящего солнца, как только представитель воро́тников высунул руку из плаща, указывая на небо. Приём торговых повозок осуществлялся строго до захода светила. Людоящеры, чьи случаи легального проезда в города можно было сосчитать по пальцам, разумеется, лишь задумчиво покрутили головами. Будь на то воля возгордившегося уловом господина Итхъяко, группа рептилоидов предпочла бы действовать по отработанному шаблону и провезти товар в менее крупный город и по-чёрному, чтобы не платить громадные таможенные пошлины. А Абердаугладдай славился не только своей обширной географически удобной гаванью, бурной торговой жизнью и величественной архитектурой…но и крайне высокими налогами, особенно для сухопутных торговцев. А помимо толстого кошелька от въезжавших требовалась и перьевая подпись на длинном свитке, перечислявшем основные правила города и санкции за их нарушение. Причисляя ко времени на ознакомление с документом и его подписание ещё досмотр и подсчёт товара, можно было подумать, что очереди на въезд здесь, должно быть, вечные. Да вот время уже было позднее, и это касается не только времени суток. Великая Ярмарка начнётся уже завтра, так что все предусмотрительные торговцы уже давно отдыхают за толстыми стенами, готовясь принять звенящую золотом реку в свои карманы. Однако товар этих невыразимо удачливых звероящеров был чем-то, выходящим за рамки рутинных рыночных трансакций. Группа из пяти стражников, один из которых — писарь в особенной одежде, принялась осуществлять стандартную процедуру. Найдя на третьей повозке чуть задремавшего господина Итхъяко, который по заверениям людоящеров с первого воза являлся их торговым представителем, котоподобные со вздохом двинулись к нему. Один принялся разбираться с правовой документацией, пока двое элуномьонцев осуществляли подсчёт товара, также сообщая их характеристики третьему неподалёку от них – ведущему учёт всего и составлявшему итоговый счёт по проездной и торговой пошлине. Пятый же из группы, повыше и покрупнее остальных, грозно глядел на людоящеров с плотно скрещенными руками и оружием наперевес за спиной. На случай непредвиденных ситуаций. На удивление, элуномьонцы как нельзя лучше справлялись со своей работой – видимо в воро́тников далеко не кого попало нанимают, даже не на самые главные артерии-пути в порт. Как только считаки дошли и до третьей повозки, приподнимая её пыльно-серый завес, оба котоподобных не сдержали ошеломлённых вздохов. Со дна телеги, не глядя на вторгшихся, наблюдала за видом из повозки апокрифическая полузмея, чьи длинные волосы чернильным пятном разлились по спине и плечам, спутавшись меж собой и сетью, но сохранив свой шёлковый блеск. Свёрнутый в кольца до самого потолка телеги и каким-то изощрённым способом подвешенный под навесом, её длинный змеиный хвост занимал чуть ли не всю телегу крупных габаритов, оставляя лишь скромный участок другим кучкам хлама и людоящеру, что должен был наблюдать за ней. Рыбная головешка, предложенная змее около полудня, давно исчезла по дороге, выброшенная её крошечным претенциозным движением. Не кормите змею, что скоро вас съест. Элуномьонцы тут же принялись тихо шептаться на своём шелестящем элуосском, обмениваясь лёгкими кивками и жестами. Один из счетоводов подозвал пятого представителя стражной группы, что грозно подошёл, сгребая в сторону ставших у повозки людоящеров. Такого случая на памяти воро́тников не происходило – многие в принципе не верили в существование каких-то полузмей с околобожественными способностями – слишком мало осталось прямых потомков божеств первой эры. Однако нижняя половина связанной девы несомненно была змеиной, а плавный переход на спине и животе свидетельствовал о том, что это не была жертва грубой запрещённой техники трансмутации химер. Делать было нечего. Элуномьонцы задрали проценты, а на любые возражения совали людоящерам в морды двухтомную таможенную декларацию, которую написал человек с явной любовью к цифрам и деньгам. Назвав змею «крупногабаритным товаром элитной категории», элуномьонцы потребовали сто двадцать три тысячи дукатов. Однако господин Итхъяко был в слишком оптимистичном настрое по поводу грядущего сбыта, а голова его полнилась образами поместий, что он себе скоро выстроит. Уж тогда-то род Итхъяко будет вновь признан одним из богатейших и знатнейших, а нынешняя чернотопьская династия будет умолять его вернуться на родину да простит все до одного его прегрешения. Именно так всё и будет – Итхъяко кивнул, не поторговавшись и дольше пяти минут, и отдал сумму, что составляла чуть больше половины нынешнего бюджета всей группы людоящеров. И вот послышался звук трущихся друг о друга металлических деталей. Грозная решётка поднялась, впуская четыре воза вовнутрь, прямиком в объятия дивного нового мира.

***

Свечерело. В ушах уже неприятно свербело от этого скользко-торгующегося голоса пресловутого лидера напавших на неё людоящеров. – Послушайте, разумный господин, не в моих силах пока полностью оплатить торговое место. Злостные разбойники забрали все наши средства по дороге! Возьмите же задаток, уж завтра я щедро отплачу полную сумму, – заверял Итхъяко с крошечным мешочком четырёх тысяч дукатов. Хозяину-кентавру, у которого перед днём открытия ярмарки просили место на центральной площади, был не совсем рад таким несвоевременным предложениям. И всё же… Глаза медленно двинулись в сторону повозки с невероятным товаром. Возможно, взять да потеснить нынешнего арендатора всё же стоит. Столь необычный аукцион, да на его участке – определённо сметёт конкурентов. Рука опустилась на мешок, подкинув его в воздухе. Звякнули монеты. – Хорошо, так уж и быть. – Крепкий, средних лет кентавр с козьей бородкой чуть оглядел предложенный задаток. – Думаю, последствия за неуплату вам известны. – Оливковые глаза серьёзно посмотрели на группу людоящеров, что тут же закивали. Обитатели Чернотопии были на хорошем счету далеко не у всех. Охотные за деньгами да ищущие выгоду, они не преминут не сдержать своего слова. А понятие чести они удобно трактовали на свой манер. Да и королевство их было далеко не мощной державой, не завоёванное соседними государствами лишь из-за непригодного к нормальной жизни рельефа местности. Славный господин Итхъяко грезит о том, чтобы разбогатеть да вернуть трон в лапы своему древнему дворянскому роду. И уж тогда ждёт родную Чернотопию процветание и уважение соседей, а истинная вера их наконец обретёт новых последователей и разойдётся по всему Дахеербарту… Чудесно. Она сбежит после того, как они заснут. А пока группе торговцев стоило дождаться купеческих кораблей с того континента, что, по расчётам местных, прибудут рано утром. Громадные галеоны, каракки и ряды шхун торжественно прошествуют в гостеприимную гавань. Некоторые корабли возвращались из далёких вокругконтинентальных путешествий, иные лишь пересекали пролив между материками – в любом случае, были большие шансы привлечь столь необыкновенным товаром знатного представителя городов заморских стран и пробить значительную дыру в его капитале. Людоящерами было решено арендовать дешёвый участок для жилья, поскольку все остальные опции оказались… неудобными. Кто-то пытался выкупить полузмею, предлагая трохи, а кто-то отказывал, окрещивая чудище семью распятиями, либо не брался принимать столь огромное существо. Кто уж знает гарантии защиты у этих людоящеров… Так или иначе, сравнительно небольшой затхлый участок нашёлся, но был разнесён надвое. На бо́льшей половине было решено устроить спальное место, растянув палатки и наведя огонь. А меньший участок был десятком метров дальше, отделённый какими-то бараками. Там уж ждал квадратный навес размером пять на пять, обтянутый плотной тканью, а внутри – клетка. Сразу забывшись после дороги очередной праздничной пирушкой, Итхъяко оставил следить за змеюкой одного из своих товарищей. Избранный был не такой уж хорошей воинской закалки, как его старшой, но зато имел меньшую страсть к алкоголю. Всё равно наги в клетке, лишённая рук и всё также сплошь покрытая орихалковой сетью. Да и не верил никто, что у неё есть собственное вполне развитое сознание и воля. Пойманное, проклятое и невероятно ценное чудовище. Оставленный людоящер неусыпно следил за полузмеёй, пурпур чьих глаз мерцал в накинутой на лицо вуали тени. Лунный свет нехотя струился из отверстия на потолке, освещая контуры волос, растворяющихся в ночи. Наги спокойно сидела в клетке, словно бы покорно принимая свою судьбу в качестве чудесного уродливого экспоната на завтрашней ярмарке. Несколько десятилетий назад ей довелось увидеть нечто похожее. Толпы людей и зверолюдов будут глазеть на неё, взглядом вынимая все внутренности её тела, а самые изысканные белые воротнички, потягивая завитой ус и придерживая курительную трубку, напыщенно размеренным голосом будут гласить: «десять миллионов дукатов», «десять четыреста», «двенадцать миллионов». Как прекрасно отвратительна социальная жизнь Нового Мира. Но теперь у неё есть шанс скорректировать устои нынешнего бытия при помощи одной круглой вещицы. Местонахождение её, конечно, налагает весьма особые условия на дальнейшую жизнь наги, ориентируя полузмею на высвобождение артефакта, но отныне Глаз Протогона больше не был канувшей в Лету легендой прошлой эры. Теперь и у её собственного существования вновь появится направление, обратив её к собственным корням. Тихое шипение во тьме и лёгкий, хоть и чётко уловимый шуршащий звук, напоминавший заморские маракасы, были всем содержимым недвижимого воздуха в тёмном помещении закрытого тента. Вначале людоящер насторожился периодически возникающему шуршанию, а остриё копья тотчас было направлено в сторону клетки. Однако вскоре тихие звуки, издаваемые полузмеёй, были приняты как данность. Приглушённый треск погремушки на хвосте наги был даже ритмичным. На протяжении нескольких часов он ненавязчиво и медленно проникал в разум людоящера, вызывая приятное успокоение мыслей. И даже немигающие змеиные глаза светились не так ярко, тускнея в сознании людоящера. Уже через пару часов, когда за навесом царил покров глубокой ночи, всё оборвалось. Смореный усталостью и уединением на участке, людоящер тихо посапывал, прислонившись спиной к крепко натянутой ткани, служившей стенами тента. Раздвоенный змеиный язык во мгновение спрятался за бордовыми губами. Под блестящей в свете луны сетью наги поднимала голову. Крошечная торжественная искра бликом играла на сиреневой радужке, прежде чем погасла, укрытая веком. – S-salve, Regina, Mater noctis-s, – аккуратные контуры губ расступились, выпуская змеящийся шелест древних слов, – vita, dulcedo et spes-s nostra, s-salve. Ad te clamamus-s, exsules filiae tuae. Ad te suspiramus-s gementes-s et flentes in hac lacrimarum valle. O vis, o agape, o dulcis… – бездны глаз широко распахнулись, глядя во мглу, – Omnia intexens Νυκτός. Имя запретной богини, каплей воды раздавшееся в глухой ночи, породило круги, что вмиг разошлись на поверхности всеохватывающей тишины. То, на чьи скорбные берега апейрона излилась рябь, прошедшая сквозь саму ткань бытия, умноженная резонирующей лихорадкой ночи, улыбнулось, отвечая молитве дочери. Внезапно одно из звеньев орихалковой сети лопнуло. За ним последовал идентичный звук. Затем ещё один. Все медненные кольца расходились по срезу пронизывающих их зелёных жил, цепной реакцией падающих домино проходя по всей поверхности тюрьмы, сковавшей её силы. Металлическая симфония оказалась созвучна треску её змеиного позвоночника, хранившегося доселе в обездвиженном состоянии на протяжении последних трёх суток. Решётка клетки тихонько скрипнула – крадущаяся рука отперла нехитрый замок изящным движением вновь отросших длинных когтей. Оковы спали, темница открылась, выпуская змеиную деву во внешний мир. И всё же путь не был свободен в полном смысле. Не только у неё прекрасное ночное зрение, а заметить в оцепеневшем городе ускользающую из него исполинскую змею будет несложно. Тихий вздох. Она не совершала этого ритуала десятки, нет, сотни, а то и тысячу лет. Наги бесшумно подползла к спящему людоящеру. Заодно и совершит свою месть, хоть пока и не в полном объёме, в связи с обстоятельствами. Прохладные персты легли на ящерную кожу на шее, предвосхищая разверстый зев ядовитых клыков. Копьё, осторожно вырванное из рук спящего, уже давно лежало в стороне, а рука не позволила вскрику вырваться наружу. Введённый с извращённой искусностью яд быстро достиг сердца и следующим вдохом разнёс нейротоксин по всем закоулкам кровеносной системы несчастной жертвы, парализуя. Он даже не успел почувствовать боль, с долью грусти отметила змеиная дева. А её страданиями упивались. Милосердие перешло к ней от матери. Бледные пальцы подцепили деревянную чашу на поясе людоящера. Вчера из неё пили вино, а сегодня – чёрные коготки рассекли артерию, и чуть вязкая от яда алая жидкость покатилась по плоской поверхности, наполняя её до краёв – кровь. Наги предавалась одиночному пиршеству, вознося тихие древние молитвы пространству мира и чертя отравленной кровью лабиринты спиралей на своём змеином теле – длинным неотрывным штрихом – и завершая всё петлёй на челе. Мир хищно улыбнулся ей, раскрывая беззубый рот слоёв материи, с великим удовольствием поглощая встарь задолженное подношение. Дева обернулась – вторя телу, на полу растянулся фарфор человеческих ног, по щиколотку покрытых чернильной рекой волос. Наги приглушённо шикнула, разочарованная зрелищем. Увы, лишь это может спасти её сейчас. Глаза всё с теми же узкими вертикальными зрачками обратились в сторону, где в углу лежали стопки каких-то дешёвых серых тканей. Напоследок бесценностно ограбив убитого людоящера, дева двинулась к кучке. Персты скользнули по пыльным тканям, находя подходящие углы и накидывая материю на нагое тело, скрепляя над плечами металлическими прищепками, что до недавних пор были на поясе людоящера. Бечёвка под грудью и вокруг талии – пару дней назад ею связывали её отрезанные руки. Отдыхающим людоящерам наутро будет подарок в том свёртке – бордовые губы чуть изогнулись в таинственной улыбке. Первый подъём на ноги получился с несвойственной ей неуклюжестью. Времена, когда она расхаживала на двух ногах, живя на равных среди других детей Протогона, давно растворились в летописи лет. Больше нет ей потребности скрывать своё истинное величие, принижаясь и равняя себя с пресловутыми людьми. Она сама изгнала себя дальше от их цивилизации порядков нового времени, влача тихое существование хищницы, пока люди и зверолюды вели на неё собственную охоту. Так что она восстановит форму как только уберётся восвояси. Чуть пошатываясь и хватаясь за брезент тента, девушка подошла к выходу. Обернувшись к людоящеру, чей сон теперь вечен, она вытянула левую руку. Дланное око не шевельнулось – само собой, пока она проводила ритуал, половина духовного эфира ушла на открытие врат теневого мира, чтобы спрятать хвост, а другая испарилась. Выдох и шаг наружу. Безмолвная ночь мягко колыхнула водопад чернил, стекавший по её спине и плечам. Пальцы на ногах чуть зарылись в пыль, смешанную с землёй. Мгновение наги прислушивалась к своим ощущениям и застывшему под покровом неба миру, залитому светом лунного полукруга и звёздных бездн. Она не помнила, как неловко шла по улочкам, придерживая волочащийся подол импровизированного хитона, опираясь о выложенные гладким крупным камнем основания стен и избегая источник любого движения в тёмном городе. Не помнила она, как и забилась в крошечный проулок, по-змеиному скрутившись в жалкий клубочек, и забылась крепким, неправильным сном.