ātman

      Последняя неделя июня тянулась, как один бесконечно длинный день. Ландо чувствовал себя так, будто оказался в каком-то вакууме, в изоляции от внешнего мира. Год назад он бы, наверное, обрадовался такому покою, но теперь это отрешение казалось вынужденным, больше похожим на изгнание, чем на осознанный путь к уединению.       Для Оскара же неделя выдалась изнуряющей до предела, ибо каждая секунда тянулась, словно час. Он засыпал далеко за полночь, обычно ближе к трём, а уже к семи утра просыпался в крике. Один и тот же сон каждую чёртову ночь. Он был настолько реалистичным, что Пиастри нередко заставлял себя не спать, лишь бы не столкнуться с этим ужасом вновь.       Со вторника по воскресенье Оскару снился Ландо. И не просто Ландо, а его трёхлетняя версия. Мальчик стоял у семейного портрета в гостиной, разглядывая комнату своими красивыми глазами. А потом Оскар подкрадывался сзади и вонзал кухонный нож в хрупкую спину. Вновь и вновь, пока дыхание ребёнка не стихало. К четвергу он уже помнил точное количество собственных ударов. Сорок четыре ножевых. Оскар, казалось, действовал наверняка.       Он помнил дрожащие ресницы Ландо, то, как слёзы скатывались с его лица на окровавленную шею. Помнил разряд тока, пробежавший по телу, когда он касался тёплой кожи младшего, удерживая его за плечо во время ударов. Оскар запомнил запах крови, вязкий вкус собственной слюны и каждый хриплый всхлип Ландо, который даже не пытался сопротивляться.       Пиастри просыпался с криком. Первые ночи его подушка была мокрой от слёз, потом он привык. Он начал искать в этом кошмаре смысл, ведь Оскар был далеко не глуп. Должна же существовать причина, по которой он вновь и вновь видит себя палачом близкого человека.       Да, он считал Ландо одним из самых близких. Пусть они долго жили порознь, Ландо не помогал ему с домашними заданиями, не видел его полуживым у ледяного бассейна, не держал за голову во время приступов тошноты и, конечно, не платил за штрафы в пять утра где-нибудь на Бали. Этим занимались Макс и Шарль и они были незаменимы. Но Ландо видел Оскара за. Сквозь маску внешней бравады, сквозь дорогие вечеринки и демонстративные капризы. Он видел его плачущим, раненым, растерянным. Это было гораздо глубже и ничуть не меньше.       Ландо заслужил быть одним из приоритетов Оскара одним лишь своим присутствием. Он упрямо доказывал свою значимость и достоинство, поэтому относиться к нему с пренебрежением было бы грехом.       Гордый, ранимый и до скрежета зубов умный Ландо Норрис не мог не выделяться среди других в глазах Оскара Пиастри. Он светился ярко и вызывающе, будто намеренно раздражая своим сиянием. Впрочем, это было вполне в его характере — делать всё назло. Но Оскар знал, что в случае с Ландо это происходило естественно, неосознанно. Звёздами рождаются.       В пятницу Пиастри начал строить собственные теории по поводу сна. Он занялся этим прямо в компании, во время ланча. Кристофер уехал в деловую поездку в Париж и оставил за главного своего наследника. Рабочие суетились вокруг, стараясь не попасть под горячую руку, лишь бы не получить выговор. По правде говоря, Оскару было плевать и на них, и на их отчёты. Он не собирался ни жаловаться, ни, тем более, стучать отцу, ибо не видел в этом ни выгоды, ни смысла. Всё, чего он хотел, — как можно скорее закончить дела и не разговаривать с коллегами лишний раз.       Ланч он купил вместе с остальными в кафетерии на третьем этаже, но предпочёл пообедать у себя в кабинете. Предупредив секретаршу, чтобы его не беспокоили ближайший час, он уставился в тарелку с пастой, которая никак не лезла в горло, и лишь медленно потягивал уже третий кофе за день.       Здесь, в одном из самых высоких зданий Лондона, Оскар чувствовал себя незначительным. Он стоял напротив панорамного окна в идеально выглаженном костюме, откуда открывался лучший вид на город. Раньше он ощущал власть, глядя на эти высотки и мельтешащих внизу людей. Тогда давление и долг казались ему привилегией, а не поводом для жалоб. Ведь куда лучше, когда голова болит от проверки расходов и закупок — это хотя бы добавляет опыта в будущем, — чем когда она пуста от неизвестности и страха перед завтрашним днём.       Теперь же, после недели ночных кошмаров, Оскару казалось, будто эти небоскрёбы смотрят на него в ответ, угрожающе нависая. Напряжение было настолько сильным, что ему пришлось ослабить галстук.       — Милая, ты не знаешь какие-нибудь таблетки для сна? Лёгкие снотворные, — Оскар уже пятнадцать минут говорил с Лили по телефону.       Его девушка находилась в Греции вместе с сестрой. Они отдыхали там уже вторую неделю, на каком-то острове, название которого Пиастри напрочь забыл. Он звонил Лили по три раза в день, чтобы пожелать доброго утра и узнать, как у неё дела. Она рассказывала о местной еде и людях, о прочитанных книгах и шоппинге, пока Оскар просматривал бухгалтерский отчёт за месяц. О своих делах он предпочитал не распространяться, тщательно обходя любые темы, связанные с семьёй. Несколько раз Знаймер пыталась выяснить, правда ли то, что писала пресса, но Оскар отделывался расплывчатыми ответами. Не то чтобы он ей не доверял, а просто не хотел делиться своими проблемами. Это казалось лишним.       — У меня в истории заказов вроде есть, — вздохнула Лили. — Я тебе пришлю ссылки. Оск, может, ты возьмёшь выходной?       — Нет, всё нормально, — отмахнулся Пиастри. — Когда ты прилетаешь?       — Кстати, об этом, — голос на том конце стал чуть тише и тревожнее. — Родители хотят забрать нас в Монако. Скорее всего, в Лондоне я буду только в августе, перед школой.       — Вот как, — усмехнулся Пиастри. — Слушай, милая моя, ты меня случаем не избегаешь? — он смотрел в одну точку, ожидая ответа, с лёгкой улыбкой на губах.       — О чём ты?! Нет, конечно! — поспешно ответила Лили. — Просто родители хотят провести время вместе до начала учебного года. А ещё я хотела увидеться с Алекс. Она сказала, что её перевели в другое отделение.       Лили играла с огнём. Она прекрасно знала, что Александра была одной из болезненных тем для Оскара. В последнее время Сен-Млё часто пропадала, не выходила на связь, из-за чего вся их компания переживала. На сообщения Пиастри она отвечала редко, но неизменно желала ему беречь себя и, как ни странно, заботиться о Ландо.       — Хорошо, — наконец сдался Оскар. Перед Александрой он всегда был безоружен. — Мне пора идти, — солгал он.       — Удачи, Оск. Целую и очень скучаю, — сказала Лили, ожидая дежурного ответа. Но Пиастри коротко бросил:       — Ага, — и сбросил звонок.       С Лили разговаривать о снах было бесполезно. Она бы полезла в душу и каким-то образом нашла лазейку, которая задевала бы их отношения. Оскар точно знал, что Ландо к этому не причастен, поэтому решил справиться сам.       Ему было непонятно, почему он видел не нынешнего Ландо, а маленького. Возможно, Оскар всё ещё не отпустил образ младшего, заблудившегося в старом тёмном дворце. Но если в его глазах Ландо всё ещё невинный ребёнок, каков смысл его убивать?       Оскар заглянул глубже. Закрыл глаза и откинулся на кресло. Он не хотел и не мог причинить Ландо настоящей боли. Да что там, он ни в коем случае не стал бы это делать. Если бы в кошмаре на месте убийцы оказался Кристофер, Пиастри понял бы это как проекцию тревоги и стресса. Оскар боялся и был в ужасе оттого, что творил отец с Норрисом, поэтому ведение было бы правдоподобным. Но что бы Оскар оказался в роли отца…       — Оззи, как дела? — послышался голос Макса в трубке.       — Мне нужна твоя помощь, — сразу перешёл к делу Оскар. По ту сторону слышалось, как Ферстаппен извиняется и отходит; шум стал тише.       — Слушаю, — Макс вмиг принял серьёзный тон. — Что-то случилось?       Макс и Шарль уже знали о семейном скандале, потому что Оскар рассказал им на следующий день. В отличие от друзей Ландо, они воспринимали это спокойнее, потому что для них это была ещё одна выходка Кристофера, которую тот рано или поздно превратит в личную мотивацию.       — Помнишь, ты работал с психологом? — медленно спросил Пиастри.       Ферстаппен действительно посещал терапевта полтора года на фоне академии, ибо преподаватели жаловались на его буйный нрав, всерьёз подозревая проблемы с агрессией. Работа со специалистом помогла Максу реже срываться. Походы к психологу два раза в неделю ему не нравились, но он признавал их эффективность и даже рассказывал об этом Оскару и Шарлю.       — Тебе её номер добыть? — предположил Макс. Оскар тяжело вздохнул, прижав телефон к уху.       — В общем-то да. Но — он сглотнул, — мне нужно, чтобы сеанс был анонимным. Чтобы она не знала, что разговаривает со мной.       — Врачебная тайна остаётся врачебной, — недоумённо ответил Ферстаппен. — Даже если она узнает, что это ты, и расскажет кому-то, её будут карать по закону.       — Я знаю, — закатил глаза Оскар. — Просто так мне будет легче.       — Ладно, — сдался Макс. — Я попрошу её провести онлайн-сессию и скажу, что твоя камера будет выключена. Подойдёт?       — Отлично.       — Тебе на завтра? — Макс уже подзывал кого-то. — Оск?       — Через пятнадцать-тридцать минут сможешь организовать? — виновато спросил Пиастри.       — Ты что, начал видеть призраков? Что за срочность такая? — проворчал Макс, но отказать не мог. — Хорошо, попробую.       Оскар знал, что на Макса можно положиться. Он мог попросить у него частный джет до Имолы в течение десяти минут, и Ферстаппен бы это предоставил, даже если при этом бурчал бы. Не то чтобы он этим злоупотреблял, но это льстило. Пиастри всё равно вернёт должок, пусть Макс и твердит, что в дружбе нет долгов и расчётов.       Через пятнадцать минут на экране лэптопа Оскара высвечивается звонок от Миссис Хармон. Он закрывает кабинет на замок, приоткрывает форточку и наконец отвечает.       — Добрый день, — Миссис Хармон оказалась рыжеволосой женщиной примерно лет сорока. Она сидела в тёмном помещении, а позади неё виднелся шкаф с кучей книг на полках. Похоже, психолог тоже была в своём кабинете.       — Здравствуйте, — прокашливается Пиастри, но затем до него доходит, что его камера выключена, и он устало трёт переносицу. Смысла держать лицо не было.       — Прежде чем мы начнём, я бы хотела уточнить, как к вам стоит обращаться, — произносит она спокойно, с улыбкой. — Мне передали, что вы хотите сохранить анонимность.       — Да, — хмурится Оскар, задумываясь. — Можете звать меня просто Логан, — говорит он, первое, что приходит в голову.       — Отлично, Логан. Меня зовут Сидни Хармон, — кивает женщина. — О чём бы вы хотели побеседовать со мной? — она звучит уверенно и производит впечатление профессионала, из‑за чего Пиастри чувствует себя комфортнее.       — Кое-что случилось недавно, — начинает он. — Не знаю, как выразиться. Возможно, это началось давно, а я только сейчас столкнулся с этим лицом к лицу.       — Можете рассказать об этом? — продолжает Хармон, внимательно слушая.       — Мой отец узнал, что мой младший брат не является его биологическим сыном, и выгнал его, — вздыхает Оскар. — Это случилось не вчера, но меня всё ещё не отпускает. Понимаете, я не думал, что могу так переживать.       — Это довольно тяжёлое событие, и абсолютно нормально, если вам нужно время, чтобы принять ситуацию, — успокаивает женщина, делая несколько пометок в свой небольшой блокнот.       — Всю неделю мне снилось, что я убиваю своего младшего брата, — произнести это вслух оказалось сложнее, чем мог представить Пиастри. — Я никогда не видел повторяющихся снов и обычно забывал их по утрам, но этот кошмар преследует меня. Доходит до того, что я боюсь засыпать.       — Вы близки с братом? — женщина не выражала ни удивления, ни страха.        Она слушала признание Оскара с невозмутимым лицом, что прибавляло ему уверенности. Пиастри понимал, что психолог всего лишь делает свою работу, но делиться сном с кем‑то было страшно и непривычно.       — Всё детство мы не особо общались, — сглатывает парень. — Мы жили в таких условиях, что всегда были заняты. Мне нужно было поступить в частную школу, и я возился с подготовкой. У нас разница в три года, кстати. Я поступил в школу, и наша связь окончательно оборвалась.       — Значит, это изменилось недавно? — осторожно спрашивает Хармон.       — Да, — ему становится легче. — Он тоже, по семейной традиции, поступил в мою школу. Мы начали общаться, и у нас даже были размолвки пару раз, — с усмешкой вспоминает Оскар. — Но однажды он рассказал мне, что в моё отсутствие отец бил его.       — Вы это имели в виду, когда сказали, что ситуация берёт начало в далёком прошлом, а вы только теперь столкнулись с ней?       Пиастри прикусывает губу, обдумывая мысли. Ему не хотелось рассказывать про отца, про их семейные драмы, особенно когда весь мир только об этом и говорит.       — Когда он поделился со мной этим, моя ненависть к отцу выросла, — Оскар уже не смотрит в экран, уставившись в одну точку на стене. — Я не мог понять и всё ещё, честно, борюсь с яростью, когда вспоминаю, что он поднимал руку. Понимаете, мой брат… Он хоть упрям и та ещё язвительная особа, но он хрупкий и наивный. Он и мухи не обидит, поэтому эта несправедливость так гложет меня.       — Логан, я думаю, вы чувствуете глубокую вину перед вашим братом, — Сидни поджимает губы. — Ваш отец избивал его, когда вы уехали в школу, но вы воспринимаете это так, будто вы бездействовали. Вам кажется, словно вы бросили брата и ощущаете себя соучастником. Возможно, ваш сон отражает именно эту вину, которая сидит внутри вас.       Оскару требуется время, чтобы переварить сказанное психологом. Осознание воспринимается скорее как долгожданный, облегчённый вздох, чем как удивление. В словах Хармон он находит истину.       — Это имеет смысл, — кивает Пиастри. — Ведь в кошмаре он был беззащитным ребёнком. Думаю, вы правы.       — Я сомневаюсь, что вы хотите убить его. Вы, наоборот, боитесь этого. Боитесь и не хотите оказаться на месте отца, но из‑за расстояния и отсутствия диалога с братом вам кажется, что вы виноваты в произошедшем.       — Да, потому что я желаю ему лишь добра, — вновь соглашается Оскар. — Даже если он не является мне настоящим братом, я не перестану считать его близким человеком.       — Похоже, вы и вправду нашли с ним общий язык, несмотря на долгий перерыв, — улыбается женщина. — Логан, вы всё ещё называете его своим братом, а это многое о вас говорит.       — Сидни, знаете, у меня не особенно хорошо получается заводить знакомства, — горько усмехается Пиастри. — Я достаточно закрытый человек и понимаю, что у многих моих знакомых есть весомые причины считать меня полным козлом. У них на это есть право, поверьте. Но я не хочу, чтобы он так думал обо мне. Мы недавно разговаривали, — Оскар опускает взгляд на сцепленные в замок пальцы. — Я признался, что наше общение прервётся, если я перестану быть ему братом. Он напрочь отказался от семьи, а я думал, что только она нас связывала.       — Он переубедил вас? — Хармон не отрывала взгляд от записей, сжав ручку, но её голос оставался ровным.       — Сказал, что нам необязательно быть братьями, чтобы поддерживать общение. Это меня успокоило.       Сидни понимающе кивает, затем наконец поднимает глаза в камеру. Ему на секунду кажется, что психолог видит его насквозь. Её глаза были тёмные, пронзающие.       — Логан, почему вы на самом деле боитесь перестать быть ему братом?       Оскар стиснул зубы. Его взгляд медленно приобрёл почти чёрный, неузнаваемый оттенок. Если бы кто-то ещё находился в комнате, он бы пожаловался, что воздух стал холоднее. Пиастри дышит носом, затем фривольно откидывается назад, поправляя рубашку.       — На что вы намекаете? — его голос звучит ядовито. Заметив это, Хармон ни на шаг не отступает, лишь повторяет вопрос:       — Почему вы не хотите быть просто друзьями или знакомыми? Как я понимаю, ваши отношения приобрели братский характер лишь недавно. Вы запросто могли бы перейти на другой формат общения.       — Не могу, — сквозь зубы. Его щёки пылают, а уши горят. — Я наконец почувствовал себя старшим братом, которым хотел быть, а теперь у меня его отбирают.       — Логан, у вас никто ничего не отбирает, — она звучит так, словно обращается к капризному ребёнку. — Ваш брат ясно дал вам понять, что не оставит вас. Он мог бы сделать иначе, повесить вину на вашего отца и забыть всё, как страшный сон, но он поговорил с вами. Он успокоил вас. Разве вы ему не верите?       — Верю, — без колебаний. Ландо бы не солгал Оскару, но почему он так уверен в этом? Он знает Норриса всего год. Скорее всего, Оскару просто хочется верить ему. Доверять, в конце концов.       Пиастри смотрел на Ландо и понимал, что тот слишком чист и непорочен, чтобы обмануть. Он видел, как расширяются зрачки, как блестят эти красивые глаза и сомнений не возникало.       — Вам понравилась роль старшего брата? — Хармон вернулась к блокноту.       — Я чувствую ответственность всю свою жизнь, — выдыхает Оскар. Он хмурится, пытаясь прогнать нахлынувшие эмоции. — У меня есть долг и обязанности, которые я считаю своей ношей. Всегда было тяжело нести всё это в себе, особенно когда я сам убедил себя, будто в моих руках будущее семьи. И эта ответственность, постоянный груз… Они меня утомляли. Я с нетерпением ждал, когда смогу напиться где-нибудь с друзьями и забыть о долге хотя бы ненадолго, — Оскар поднимает взгляд на камеру, подаваясь вперёд. — Но когда я познакомился с ним, я почувствовал приятную ответственность. Мне никто не говорил присматривать за ним, но я делал это интуитивно с первого его появления в школе. Я сделал всё, что мог, чтобы никто даже пальцем его не тронул.       — Вы не думали, что делаете это потому, что не доверяете брату? — психолог поджимает губы, терпеливо ожидая ответа. — Понимаете, вы в последний раз видели его ребёнком и, возможно, до сих пор воспринимаете таким. Может, вы считаете, что он не может о себе позаботиться?       — Нет, — резко произносит Оскар. — Он с первого дня дал понять, что не из робкого десятка. Он очень умён и сообразителен, в некоторых вещах даже превосходит меня. Я уверен, что в школе он мог за себя постоять, но просто я не хотел, чтобы он отвлекался на такие мелочи. Для этого есть я, — последнее вырывается неосознанно, но это точно не было ложью.       — Похвально, что вы умеете заботиться и хотите защитить близкого человека. Это естественно, — кивает женщина. — Вы с ним эмоционально сблизились на фоне общей неприязни к вашему отцу. Это, как я понимаю, вас и объединяло.       — Похоже, я просто боялся, что он оставит меня с нашим монстром одного, — признаётся Оскар. — Док, вы говорите, что я хочу защитить его и забочусь о нём. Но я так не чувствую. Я делаю самое малое и даже это нельзя назвать заботой. Может, просто… — Пиастри запинается, ощущая, как к горлу подступает ком. — Я не думаю, что когда-нибудь возмещу то, что с ним сделал отец за эти три года. Я мог бы достать ему Луну с неба, но даже это кажется недостаточным.       — Логан, — строго произносит Хармон. — Он просил вас исправлять ошибки вашего отца?       Оскар притих. Заморгал, обдумывая вопрос.       — Я сам хочу это сделать, — спустя несколько секунд отвечает он.       Он не понимал, как Сидни вытягивает из него такие честные ответы. Возможно, не будь её, он бы и сам себе в этом не признался. В этом и была её сила, ведь она умела задавать нужные вопросы в нужный момент, а Пиастри не любил допросов и самоанализа.       — Расскажите мне о нём, — внезапно просит Хармон. — Похоже, он очень хороший человек, если вы так о нём говорите.       — Я зову его звёздочкой, — улыбается Оскар. — Он очень яркий и всегда притягивает внимание, как звезда. Он светится постоянно, даже когда ему плохо. Люди тянутся к нему, потому что чувствуют его доброту. Знаете, Сидни, он с рождения такой… необычный. В моём окружении много разных людей, но именно его я до сих пор не до конца понимаю, хоть мы выросли под одной крышей. Он даже не старается быть загадкой — просто родился очень творческим человеком.       — Вы чувствуете родство с ним? — после короткой паузы спрашивает психолог. Оскар глядит в потолок, будто ищет ответ.       — Честно, нет, — качает он головой. — Но это не страшно. Мне даже нравится, что он совсем не похож на меня. В нём света в сто раз больше, чем во мне.       — Я думаю, вы слишком строги к себе, — её тон становится мягче. — Вы видите в нём идеал, а себя при этом принижаете. Логан, вы должны понимать, что у него тоже есть тёмные стороны, как и у вас. У всех они есть.       — Знаете, что я только что осознал? — усмехается Оскар, протирая глаза. — Он может убить человека, а я всё равно не перестану звать его звёздочкой. Вот такой он.       — Это очень смелое и честное признание, — тихо отмечает Хармон. — Всё же я уверена, что вам нечего бояться. У вас довольно близкие и доверительные отношения. Вы можете продолжать общение как брат, друг или союзник, но это никак не разрушит вашу связь. Ваш сон лишь подтверждает, что вы оберегаете близкого вам человека.       — Мне нужен чёткий ответ, — не унимается Пиастри. — Я либо буду ему братом, либо другом. Мне не нравится мысль, что я где-то между. У него куча хороших друзей, отличная сестрёнка и прекрасные отношения с мамой.       — Вам хочется выделяться среди них? — Сидни вопросительно поднимает брови. Оскар тяжело вздыхает.       — Что, если да? — он отодвигает лэптоп и кладёт голову на стол.       — Понимаете, Логан, вы видите в нём образ светлого, «чистого» человека. В вашем окружении он действительно выделяется этим, и естественно, что вы хотите в ответ такого же отношения. Вы исполняли роль старшего брата, и это давало вам особое место в его жизни. Но теперь, потеряв эту позицию, что именно вы чувствуете?       Оскар замолкает, погружаясь в мысли. В голове всплывают неприятные образы. Артур, не отходящий от Ландо ни на шаг, Кика, которую Норрис целует при первой же возможности, Карлос, ради которого тот ходит на матчи и, наконец, Луиза, прилетевшая к нему, бросив всё. Если Циска радовалась, что у Ландо есть такие друзья, то Пиастри ощутил лишь болезненный укол в груди.       Почему он так рвался защищать Ландо, угрожая половине учеников Эколь де Рош? За него ведь могли постоять Леклер и Сайнс. Он мог бы просто отойти в сторону, не вмешиваться, и в жизни Норриса ничего бы не изменилось. Рядом всегда были подруги, которые не позволили бы ему чувствовать себя одиноким. Тогда в чём был смысл всех этих договорённостей, записей в школьные клубы через связи, если физически Ландо находился рядом, а морально принадлежал другим?       — Логан, вы можете ответить? — женщина прекращает писать, её голос звучит с тревогой.       — Конкуренцию, — твёрдо произносит Оскар.       Хармон замирает на мгновение, затем вновь принимает спокойный, собранный вид.       — У него есть право иметь друзей, близких, помимо вас, — мягко говорит Сидни. — Как и у вас. Вы всё ещё можете занимать особое место в жизнях друг друга, не обделяя вниманием остальных.       — Спасибо, Сидни. Вы мне очень помогли, — сухо прерывает Пиастри. — Думаю, на сегодня хватит.       — Но мы ведь ещё не…       Хармон не успевает договорить, как Оскар отключается. Он с хлопком захлопывает крышку лэптопа, тяжело дыша. Резко встаёт, задевая бедром стол. Затем парень сдёргивает с себя пиджак, бросает его на пол и закрывает глаза, пытаясь выровнять дыхание.       Сердце бешено колотится, перед глазами всё плывёт. Оскар пугается того, насколько злым себя ощущает. Мысли смешались, превращаясь в хаос. Он сжимает кулаки, пытаясь удержаться, но в дверь настойчиво стучат — три коротких, уверенных удара.       — Не сейчас! — резко выкрикивает Пиастри, сам удивившись силе собственного голоса.