Танатофобия - боязнь (твоей) смерти

Последняя запись обрывалась датой ещё двумя неделями ранее. За последние время было зафиксировано ещё три вылета такой же «экстренной важности», едва-ли не ЧС с красными сигналами. Ещё три сообщения с запросами на подобную переброску за несколько недель, а то и месяцев до всех событий. По дате совпадала только одна, но проиходила и видна на радарах была вообще в другом конце Питера. — Спасибо, что вызвался помочь, — Дубин с очередной кружкой кофе с черными мешками под глазами сел рядом с ещё неразобранными документами. Вещдоки, если ещё их можно было так назвать, были расставленны по полу в опасной близости друг-от-друга, от того ходить приходилось, как по минному полю. — Да чего уж там, — Женя лишь пожал плечами, даже глаз не поднял. Все эти отчёты, зачёты, расчёты — полнейший бред. Никак они не помогут расследованию. Никак. Дима поднял усталый взгляд на наспех собранный «муляж», карту действий. Вертолёт пропадал с радаров ровно три раза — приземления, дальнейший вылет. Но обнаружен был подчищеным уже настолько, что создавалось впечатление, что это просто маневр для отвлечься внимания — никакого реального следа. Патруль объездил каждое место посадки — результативны лишь две, вторая и последняя. На обеих схожие «улики», оба места достаточно удалены от дороги. Сейчас даже жаль, что Архипова сразу же отозвала всех дронов, на момент разбирательства с HOLT International их точно ожидать в не следует… а ведь могли они здорово облегчить поиски. Камеры с новым ПО того же Хольта массово отключили для замены через дня три-четыре, но этого времени вполне хватило, чтобы понять — в городе уже никого нет. А если и есть, вряд-ли они теперь об этом узнают. Зато, по некоторым данным, в секторе были замечены несколько «подозрительных» машин. На поиски были брошены остатки, которых не отозвали в город в первый же день. Пусть кому-то хватало полученной информации, чтобы сделать вывод — Волков и Разумовский, скорее всего, мертвы — Дубин не поверит в это.

______________

Из горла вырывается лишь булькающий кашель вперемешку с вязкой кровью. Ему кажется, что он вот-вот выблюет собственные органы. Было бы хоть немного сил — откусил бы твари палец. Сердце стучит так, что вот-вот выпадет из грудной клетки. Не подняться, ничего сделать нельзя, просто невозможно больно. Давление на череп и тело такое, что кажется, он просто разлетаются к чертям, мозгом забрызгав пол. Волков снова зажмуривается и отказывается верить в происходящее. Близость ножа к лицу заставляет лежать неподвижно, дышать через раз. Воздуха и без того не хватает из-за чужой ладони в перчатке. Убьет, он их всех, сука, убьет. Пусть только отпустят. Легкие просто уже не выпускают воздух. Они будто превратились в кашу. Он задыхаться. За цепь будто тянут. — Че-та мертвец твой не такой уж борзый, — Он ненавидит этот ебанный акцент, ебанную издёвку в голосе, ебанного урода, который как шавка, готов ещё одним ударом сапога размазать его желудок и внутренности по бетону. Волкову критически хочется просто вдохнуть, но кислород будто перекрыли. Он сам перекрыл. Он сам все это сделал.

______________

Никогда еще не сталкивался с такой пустотой. Будто правда… смерть. Или то, что же после нее. В груди все вязко и мерзко, словно при каждом движении гулко хлопает от крови. К горлу подступает тошнота, вперемешку с кровью и всхлипами. Он абсолютно пуст. Абсолютно. Кроме пульсирующкй боли в рассудке нет ничего, только тягучее чувство внутри, что медленно его разрывает на части. Только если этому всему вытечь наружу, вообще от него ничего не останется. Ни желания жить, ни хоть что-то менять, ни извращенных остатков эмоций, которые так заебало испытывать. Ни страха приложить к виску холодное дуло тоже. Если это и правда пойдет наружу, он просто умрёт. Просто не выдержит больше. Он просто устал. Олег не смог ничего предотвратить. Он просто слепо ненавидит всех их, но в первую очередь — себя. Потому что это все было изначально его виной. Не мог тот Олег — которому ещё было куда идти и во что верить. Ведь это было единственное место, где я правда было был полезен. Были ли у Волкова силы или способы исправить это раньше, переиграть по другому… не повторил ли бы он своих ошибок? Или все это оставалось настолько неизбежным, как и смерть? Лечь и умереть. Почему-то в голове стояло только одно. Он просто не хочет дальше. Волков понимает, что снова себе врет. Ну не хватит у него сил. Олег чувствует — сложно дышать. Сложно и больно. Всё таблетки и обезбол в комнате Серого… А лёгкие буквально горят. Олег медленно поднимается, и делает вдох. Еще один. Еще. Воздух еще не ощущался так сладко и одновременно сильно. Но почему-то больно. Он закашливается. Твою мать… Олег никогда еще не чувствовал себя настолько пустым. Боль в запястье, откуда едва не хлестала кровь была какой-то фантомной и вообще не шла сравнение с тем, что на душе. Он такое мерзкое чудовище, что самому плохо. Волков сдавленно рычит, на грани слез, опадая на кафельный пол. Он повел себя, как ебанное животное. Как он мог?! С Серым так нельзя... это же Серый, так с ним нельзя! Кровь течёт по распоротой руке, капает на футболку и штаны. Что с ним не так? Почему он ведет себя как какой-то неадекватный уебок? Почему, черт возьми, он не может контролировать себя, как до этого? Ведь было же какое-то время, когда он был нормальным. Боль ударяет по мозгу так резко, что темнеет в глазах. Воздуха нет совсем. Олег идёт на второй этаж. Ему все сложнее дышать, каждым шагом. Легкие буквально горят… Господи, как же больно. Он не хочет умирать. Он идет, словно пьяный, дрожит и шатается из стороны в сторону. Ему кажется, он даже не видит куда идет. Олег с трудом, хромая заходит в комнату. Он едва не падает рядом с аптечкой, колени так больно стучат о пол. Даже сил нет посмотреть на кровать, где лежит Сережа. Он блять не знает даже, как подойти к нему после этого. Сердце бьется так, что ему кажется, в груди льётся кровь, кровь на руках и губе, кровь стекает на пол и ее много. В глазах темнеет, во рту что-то горячее, с металлическим привкусом. Тоже кровь. Он вытряхивает на пол содержимое аптечки и ищет среди него успокоительное. Руки дрожат, перед глазам все плывет, как по кругам бензина. В виски ударами бьет боль, будто молотом, слишком больно, больно, БОЛЬНО. Сергей из забытия выводит вполне отчетливый шум. В тот ужасе сжав в ладонях одеяло, пока медленно в разуме расслаивается это на отдельные звуки. На хрипы и судорожное дыхание, от которого кожу обдавало липким холодным потом. Разумовский пытается сесть, оборачивается назад, уже чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз. — Ол-лег?.. Зрачки расширяются, когда взгляд скользит к полу. На белом бетоне капли чего-то темного, мокрого, во мраке вообще разглядеть. Во рту резко пересыхает, когда капель становится только больше. Это кровь. Волков находит злосчастные таблетки. Упаковка больно впивается в ладонь, в темноте их не открыть по нормально, а воздуха нет, его все меньше. — Олег! Таблетки нужно запить, воды нет нигде, сука, это невозможно… Пожалуйста пусть это просто прекратиться. Волков пытается подняться, но ноги подкашиваются. Он снова чувствует, как все внутри горят — органы, мясо, легкие, будто все разорвано, везде кровь, кровь. После плена ему иногда правда снились сны, где его просто разорвало. Что он уже просто обрубок и видит свои же внутренности, пытается ползти, а рук... Олег падает. Кажется что на бетон. Боль сравнимая с холодным бетоном, с всем тем… Но это вовсе не бетон. Под ним — мягкое, но он не может дышать. Воздуха нет, все горит. В голове все темно, перед глазами — месиво. Сережа чувствует, как внутри все холодеет. Олег вообще не реагирует. Он словно задыхается. Словно даже его не видит. Разумовский судорожно оглядывается, даже не понимая, что делать. Он не знает. — Тебе сложно дышать? — осторожно спрашивает Сережа. Олег смотрит загнанно, будто предсмертно куда-то сквозь, в потолок. Ему страшно. Хочется продолжить говорить, пусть только пожалуйста он не молчит. Взгляд Сережи падает на бутылку воды на тумбочке. — Олег, тебе дать воды? — Вовремя вспоминает, что Олег что-то искал, наверное таблетки, — Олег, для таблеток, воды, да? Рассудок будто в истерике, Сергей не понимает. Он видит, как что-то поблескивает на другой руке, будто кровь, слышит тихий хрип, который как бомба замедленного действия, медленно заставляет панику поглотить его полностью. Сережа медленно касается Олеговой ладони. Она холодна, можно почувствовать, как Волкова натурально колотит. Олег не может даже вдохнуть. А потом, словно по рефлексу, ладонь сжимается. Сергей вздрагивает, но не отдергивает своей. Разумовскийс трудом тихо выдыхает. Всё, весь страх моментально капитулирует перед тем, что стоит перед глазами. Всю душу затапливает, становится так отчаянно, тихо... Ему так жаль. Сережа сочувственно смотрит на него. В душе колет. Так отчаянно, словно, что щиплет в носоглотке. Страх притупляется так же неожиданно, как появился. Серёжа ложиться рядом. Гладит большим пальцем чужую ладонь. Сергей чувствует такой явственный стыд от себя же, что тошно. Олег еще и не спал полторы недели. А он... В голове ненадолго затихает этот страшный гул. Нет никакого… страха. Ни перед кровью и хрипами, ни перед Олегом. Краем глаза Серёжа видит странное — не сомневается, что кажется. Олег… он не может. Он может. Он же тоже человек. Он чувствовал, как медленно хрипы стали тише, ровнее. Как пальцы на руке разжались, позволяя убежать. Но он больше так не сделает. Серый трясущимися руками открыл бутылку воды и поднес горлышко и чужим потрескавшимся губам. Воды пьёт совсем чуть-чуть. Сережа понимает без слов. Сейчас, пусть все кажется каким-то… нереальным. Будто в полусне, будто в кошмаре. Олег шепчет тихо, когда голос ему это позволяет: — Прости меня. — Что? — Сергей замирает, чувствуя, как снова пересохло в горле. Олег выдавливает из себя шепот: — Прости. Прости меня… за все это. Я… я не хотел… — Он запинается об свое же дыхание, — Я не хотел тебя напугать. Пожалуйста, прости. Я… я не… Олег кроет. Окончательно. Он просто уже ничего не слышит и не чувствует, кроме этой боли. — Я вообще не понимаю, как мог так с тобой... Я не хотел... Он не понимает, как это говорит, как находит силы все это вытащить, но сейчас мозг будто не отдает отчет о том, что он говорит и что он говорит. — Я так ненавидел всех тех, кто причинил тебе боль, я видел, что было там с тобой, в клинике, и что они делали с тобой... я-я не мог ничего сделать, и это просто, блядь, моя вина… я так их ненавижу. — Олег чувствует, что вот-вот разрыдается. Сережа смотрит куда-то сквозь. Каждое слово врезается в мозг, оставляя больным и хриплым голосом кровавый след в рассудке. Олег крепко сжимает его плечи, сглатывает и закусывает губу до крови. У Олега дрожит голос, но он продолжает: — Д-давай… я тебе помогу. Вылечу, что смогу сделаю. А потом ненавидь, сколько угодно, — подводит уже не только голос. Он чувствует, как что-то горячее течёт по щеке, но он продолжает говорить, — Мне пиздец как перед тобой за все это стыдно, я просто отвратительный друг, ты абсолютно и во всем был прав. Теперь не только горло, но и глаза тоже жжёт. И «Тот другой» тоже был прав на его счет. — Прости меня. Прости… Сережа понимает — не кажется. Ничего ему не кажется. Сейчас он отчетливо видит, как по щекам текут слезы. В сердце что-то защемило. Сережа просто не может до конца поверить, что это… реально. Сейчас он окончательно понимает, что именно происходит. Что происходило, а он не мог этого понять… Вовсе не тот Олег, которого он так боялся. Вовсе не тот Олег, который сотворил все это. Вовсе не он. Сережа позволяет себе коснуться Волкова другой рукой. Он видит, как из-под сбившейся футболки выглядывает неровный тёмный отпечаток, будто бы отметина. В голове про себя звучит, зачем Олег пытался так размазать кровь. Но когда он касается кожи, у него сердце останавливается. Это никакая не кровь. Губы сжимаются в тонкую линию. Это огромный рубец. Длинный, изогнутый и уродливый, уходящий дальше, под одежду. У Разумовского на несколько секунд — просто полный хаос в голове. Он думал, как Олег мог так поступить. Почему не вернулся, почему… сделал то, что сделал. Но никогда не думал об элементарных причинах. И сейчас, когда смотрит на этот шрам — один из многих, внизу видно начало ещё одного… как же больно. Как же много было крови. Будто смотрит на себя. «П-пожалуйста, не смотри…» «Не смотри.» Тихое, на грани истерики, из-за которого по щелчку приходишь в сознание. Полное ужаса и страха. — Что они с тобой сделали?.. — это вырывается само. Тихо, опустошенное, потому что мозг ещё не успел в полной мере это переварить. «Убили во мне человека.» «Именно того человека, который был нужен тебе, Серёж.» Сергей закрывает лицо свободной ладонью. Он до сих пор не отнимает дрожащей руки, будто это единственный якорь, дрожащий обоих на плаву. Господи, нет, Олег не должен был это чувствовать... Перед глазами неконтролируемая кошмарная фантазия попыталась это представить. В горле встал комок, вырвался лишь тихий всхлип. Этого не должно было произойти, нет... Сколько же крови было? Насколько страшно слышать звук, с которым разрывается твоя же плоть? Это очень страшно. Это ужасно. Это больно… — Олег… Серёжа закрывает глаза. Внутри сейчас твориться что-то ненормальное. — Олег, я не говорил, что прощал… что прощаю все это. Ты прав. Есть вещи, которых прощать нельзя. Но за это… за это не убивают… — голос непослушный, но он чувствует… что говорит правильно. Сережа чувствует себя ужасно виноватым. Это засело в груди в груди острым гвоздем, который было так больно вытаскивать. Так не должно быть. Не должно было, в принципе. Он не должен был думать о Волкове так, не должен, НЕ ДОЛЖЕН. — Может, я н-не смогу что-то простить… до конца. Может… может мне просто нужно время?.. — Сергей выдыхает с трудом, внутри все наконец затихает. Волков молчит. Внутри все связалось в тугой комок, который медленно разваливался вместе с ним. Внезапно приходит какая-то глупая мысль… Какой смысл пытаться сохранять остатки себя на том, за что себя и ненавидишь? — Сереж, — Олег облизывает пересохшие губы, спрашивает совсем тихо. Гранью сознания он вообще надеется, что его не услышат. Сергей поворачивается к нему уже полностью, смотрит печальным взглядом в чужую спину. Он не останавливает своего желания аккуратно коснуться в успокаивающем жесте. Ему самому кажется, что Олег вот-вот развалится. — Я нужен тебе? Сергей замирает, в итоге так и не коснувшись. В душе расцветает словно новой гематомой какой-то необъяснимый страх. Но на этот раз… другой. Совсем другой. — После всего этого… После всего, что было, я не тот, кто тебе нужен, — Олегу говорить тяжело, воздуха, кажется, снова нахватает. Олег просто, блять, устал. Он не вынесет больше. Ни страха, ни молчания. — Я не знаю, что со мной. Я не контролирую ни себя, ни свою голову. Я изменился и превратился в уебка. Я даже не понимаю, что на самом деле чувствую, я просто хочу, чтобы все это закончилось. Горло сдавило спазмом, не давая говорить. Волков сжимает ладони, удерживая в груди отвратительные рыдания. — Сереж, я прошу тебя, не лги. Я… — он чувствует, что едва не рвутся голосовые связки. Будто когти один точным ударом вспороли всю душу, но гною не вытечь, — Я пойму, если ты не захочешь больше меня видеть. Сережа не отвечает. Он с таким же опустошением смотрит куда-то сквозь, в потолок. Он чувствует, как подступило к горлу. Он чувствует, как у самого все дрожит. Это ощущается так вязко и спутанно, что он не может выдавить из себя абсолютно ничего. Но слишком много… Стало страшно от того, что будто все повторяется снова. Нет, он этого не хочет. Он не этого хотел, нет, никогда бы не стал делать, если бы только он мог знать... Пусть сейчас почти чужой голос повторяет вновь и вновь что-то злое, не его. Сереже до слез его жаль. Почему-то сейчас все другое никакого значения не имеет... Сейчас он просто понимает, что оттолкнуть его не способен, в какого бессердечного монстра он бы не превратился. Но Олег совсем не бессердечный. И боится совсем не его. И Сережа совсем не представляет, как дальше жить без Олега. — Олег… — так же тихо отвечает Сергей, ладонь неуверенно и тихонько ложиться на чужое плечо, — Много что случилось, и… я тоже изменился. Люди… м-меняются и это… нормально. Но я не хочу тебя терять, слышишь? Т-ты… всегда был важен для меня. И всегда будешь… Олег вздрогнул сильно, всем телом, застыл, будто не веря в происходящее, и испустил дрожащий выдох. Волков почувствовал, как в груди и горле резко развязался узел. Перед глазами все нечеткое, и он перестает все держать внутри. А измученный болью и адом, бесконечным чувством вины и страха Олег хрипло разрыдался. Это стало катарсисом и финальной точкой, потому что хуже просто нельзя. Олег так перед ним виноват. Все что он сделал — разрушил все до конца. Он ни разу не заслуживает его рядом. Он слишком бесчеловечное чудовище. Сережа прижался к нему ближе, продолжая словно на каком-то подсознательном уровне аккуратно поглаживать чужую спину. Почему то он чувствует, то Олег этого не заслуживал. Если бы над ними не надругалась жизнь, все могло быть хорошо…