Танатофобия - боязнь (твоей) смерти

Он впервые, казалось, за десятки лет, чувствует себя… так. В душе, мерно с дыханием разливается мягкая, приятная усталость, как бывает после пробуждения. Пусть и кажется все это настолько непривычным, что не хочется, чтобы это кончалось. Олег даже не понимает от чего проснулся. Не было ни крика, ни сдавленных болезненных стонов, от которых липким потом покрывается кожа, ни-че-го. Неужели сам? Он отчетливо чувствует две вещи — дышать вовсе не тяжело. Ребра не болят, хотя, это скорее от того, что он спал на спине. Вторая — что до сих пор на ладони он чувствует чужое тепло, вполне отчётливое, даже пальцы характерно затекли. Воспоминания о вчерашнем накатывают волнами. Олег хочется тихо взвыть. Господи, какой-же стыд. Он просто как гребанная истеричка, что с ним, блять, не так? Он теперь никогда не сможет посмотреть Серому в глаза. Волков жмуриться, со свистом выдыхает воздух, с томящей усталостью приоткрывая веки. Комната наполнена солнечными лучами, что все-таки проходят сквозь изорванные шторы. В комнате не царит постоянный полумрак, он даже уверен, несколько лучей доходят до стены, в свете видна каждая пылинка. Еще и проспал непонятно сколько. Плевать, что чувствует себя в разу легче… Он просто обязан… Олег бессильно роняет голову на бок. Сережа лежит совсем рядом, смотрит в потолок. В глазах застыло что-то нечитаемое. Он будто это все впервые рассматривает — потемневшую трещину, но теперь по которой проходит свет. Волков даже не знает, что делать. На языке отчетливо сжется очередное «прости». За что именно — вопрос смутный… скорее всего за срыв. За неадекватное поведение, за то что вообще снова открыл в эту сторону рот, а не послушно заткнулся. — Сереж, я… — Полувопросительно произносит Волков, но тут же замолкает, слова дальше просто не идут. В горле словно пересохло. — Доброе утро, — Сережа говорит это совсем тихо. Он еще какое-то время не отрывает взгляда, потом наконец к нему поворачивается. — Доброе… — Непонимающе морщится Олег, моментально пряча взгляд. Почему-то ничего того, что он так боялся в чужих синих глазах увидеть: какой-то злости, холода, там нет… Волков садиться на кровати, чувствует, как в глазах на несколько секунд темнеет, кровь приливает к голове, но дышать по прежнему не больно. — Как ты себя чувствуешь? — Мне… легче… — Ничего более подходящего по отношению к своей психике Олег просто не находит. — А дышать не больно?.. Отзывается негромким «нет». Но судя по задумчивому и чуть печальному взгляду, очевидно, что боль и вовсе другая. Волков знает, что не в силах ее убрать. Олегу отчаянно хочется обнять себя руками, как это делает Сережа. Внутри медленно, словно жидкий металл течет эта нефизическая «боль». Не может просто выдержать. Это слишком тяжело. — Я знаю, это не проходит так быстро. — Серый смотрит невозможными глазами, потому Олег и буравит взглядом измятые простыни. В голове скользит- все своей кровищей залил — пусть и там совсем чуть-чуть. Большая часть осталась от Сережи, — Как ты себя на самом деле чувствуешь? Сейчас, на чистую, «трезвую» голову все кажется гораздо страшнее. Но Олег элементарно не чувствует, что может сопротивляться. Когда «оно» выходит, ему будто легче дышать. Да и… Серый его уже таким видел. — Ты ведь не в порядке, да?.. — Нет, — Волков все-таки делает свой выбор. Пусть. Прятаться он всего он больше не намерен, — Я хочу убивать. Олег буквально видит, как Сережа напрягается всем телом, сжимает в пальцах складки одеяла. — Хочу убить всех, что причинил тебе боль и оставил… там. Хочу вырвать челюсть каждому ублюдку, — хрипло отвечает он, не поднимая лица и в какой-то момент замолкает. Припадок исчезает так за резко, как и начинался. Вопреки ожиданиям, никакого холода Волков не чувствовал. Почему-то все слабнет и тускнеет, чувствует прикосновение, от которого все окончательно стирается. — И я ненавижу себя за это. Мне мерзко просто от… этого всего. Я отвратительный. Он лбом утыкается в чужое плечо. Сережа так мягко снова и снова касается спины. Будто боясь сделать больно, пусть шрамы болят совсем не от этого. — Олеж… Волков гулко сглатывает, когда слышит такую форму собственного имени. Кажется, его вечность так не называли… это не просто почти незнакомо… это вызывает такое жгучее чувство в груди… — Я понимаю, что ты чувствуешь, — Сережин голос тихий, почти шепчущий, — Я знаю, что это больно. Я не хочу, чтобы ты проходил через это один. Олег закрывает глаза. Кажется, это чересчур… схожим образом он ощущал бы себя, если после ледяного дождя его завернули в горячее одеяло. — Не закрывайся больше от меня… пожалуйста. Говори, если… тебе снова станет так... плохо, — Сережа говорит почти отчаянно, но так тепло. — Не буду… обещаю. — шепчет Волков в ответ, на несколько секунд теряя способность разговаривать, — Сереж… Олег, казалось, никогда в жизни такого не чувствовал. Это тепло шло по венам, будто оживляло что-то давно умершее… или вновь зародившееся. Никогда бы не поверил… неужели именно так ощущается забота? Или что-то другое, забытое и утерянное в глубоком детстве. И от этого так хорошо внутри. Прикосновения не несут боли, они мягкие, настоящие. Его принимают таким, его не ненавидят, не избегают, не боятся… О большем мечтать, кажется, невозможно. Сережа медленно, так трепетно проводит ладонью по спине, что Олег, кажется, вот-вот сломается. — Серёж, — хрипло повторяет Олег, не поднимая головы, — Можешь мне пообещать кое-что? Сергей будто на автомате повторяет вновь и вновь размеренные движения по спине и чужому затылку. — Что? — Если… ты почувствуешь, что что-то не так… Свет, крылья, лес, голоса, хоть твои, хоть чужие — скажи мне об этом сразу, ладно? Сережа напрягается, чувствует, как на секунды задрожали руки. Сердце колотится, как птица в клетке, а от сравнения становится только хуже. — Сереж, все это только внутри твоей головы. Даже если ты потеряешь связь с реальностью — я буду рядом, слышишь? Я придумаю, как тебя вытащить, ты только скажи мне вовремя, прошу. — У Волкова будто садится голос. Он шепчет, почти беспорядочно, с такой слепой преданностью и надеждой. Сергей выдыхает — будто воздух стал легче. В груди становится мягко и тепло. — Я обещаю. — Отвечает Сергей и чувствует, как Волков расслабляется в его руках. Сейчас Олегу хочется одного — чтобы это чувство никогда не кончилось. Это мягкое и невероятно согревающее все нутро. — Спасибо. Волков хочет сказать что-то ещё, но молчит. В этом душевным тепле хочется либо уснуть, либо остаться навсегда. В «реальный мир» не хочется. Слишком хороша та идиллия, которую они сами себе выстроили. Ведь иначе рассудок не выдержит. — Олег, — внезапно вздрагивает Серый, — т-твоя рука… — Что? — словно сквозь пелену сна спрашивает Волков. — Олег… твоя рука. ты её не обработал вчера… — Да? В… в смысле? Я что… — Как-то растерянно и отчасти испуганно спрашивает Олег, поднимая взгляд на Сережу. Понимая, что тот действительно прав. Неужели он просто забыл о ней? Сейчас боли нет, но все равно, крутить запястьем становится неприятно до зубного скрежета. — Да твоюж… — выдавливает он из себя, так и не поднимая глаз, — Без разницы, это просто царапина. «По сравнению с тем» — додумывает Разумовский. Олег с трудом выдыхает. Организм словно борется с такой невыносимой усталостью, как никогда раньше. Нужно руку обработать хоть как-то. Все же… двигать ей становится сложно. — Д-давай я… помогу? Она же правая… и… — Сергей не находит нужных слов и снова начинает заикаться. Олег обреченно рассмеялся. Пусть Серый посмотрит на него, как на идиота, сейчас без разницы. — Не надо. Я сам, — Волков нехотя поднимается и бредет к аптечке, кривится, видя разбросанные собой же препараты. Кое-как бинтует кисть, приложив чуть мокрой ваты, даже не из-за того, что крови уже нет — просто болит. Но и правда даже в сравнение с той болью, что он испытывал до сегодняшнего дня не идёт. Он как-то пропустил тогда момент, когда его состояние резко ухудшилось. — Ты… есть хочешь? — запоздало спросил Олег, подняв глаза на Серого. — Ага… — Разумовский, казалось впервые чувствует это ясно. Незнакомое чувство… что даже тошноты нет. Волков медленно поднялся с пола. В голове уже трещал список того, что нужно за сегодня желательно успеть. Вещей этих — дохрена, но мозг будто на автомате, блокирует любые попытки вернуться к исходном «рабочему» состоянию. — Принести воды? — Чая… если можно, — Сергей пытается изобразить улыбку, а может и правда улыбается… все же скорее второе. Нужно снять пластыри и повязки с лица. Все равно они уже бесполезны. — Можно-можно, — коротко хмыкнул Олег, исчезнут в проходе. Волков к собственному страху понимает — того, что он набрал, элементарно не хватает. Пробелы начинаются уже с запасов медикаментов. Еду может удастся растянуть на дня три-четыре. И «растянуть» — ключевое слово. Нужно снова что-то придумывать. Вариант снова вернуться в тот пригород сейчас пугал все больше, но становился буквально единственным. В таком состоянии он мало что дотащит. В джипе бензина нет, пусть и можно его слить с генератора, он вызовет только больше подозрений. Эта гребанная беспомощность пыталась пережать кислород. Серого оставлять ТУТ просто нельзя… слишком долго. Слишком страшно. Капкан жизни захлопнулся, оставив зверя без ноги. Только понял он это слишком поздно. Волков чувствует, как заныло в собственном желудке. Дня три не ел, чего ждал? — вопрос в пустоту, ибо крайне глупый. В конце концов быстро накладывает какой-то каши в тарелки и выливается кипяток в стакан, даже особо не размешав. Такая еда основательно начинала раздражать, но другого ничего не было… к консервам после Сирии он в жизни не притронется. Они едят все же на втором этаже и едят вместе. У Сергея даже получается полноценно держать ложку — это не может не радовать. Значит Волков все-таки не бесполезен. — Болит? — Олег неопределенно кивнул на повязки. Серый еле пожал плечами. — Нет. Сейчас — нет, — слабо отвечает Разумовский, устало смотрит перед собой. — Нужно их снять, а на теле — заменить, — Волков тяжело выдохнул, вспомнил, что вчера так и не заменил бинты. Злиться на себя сейчас нет сил, потому сделает это как-нибудь потом… Сергей замер, в какой-то иррациональной панике посмотрел на Волкова. В мозгу запульсировала адская боль, которая возникала после… — Раны закрылись, тебе не будет больно, — Олег напрягся всем телом. Казалось, хрупкий мир был разрушен одним точным выстрелом. Ему же в колено, — Я их просто поменяю, больше ничего. Разумовский отвел взгляд и кивнул. Пусть и пытался изобразить, что успокоился — руки немножко трясутся. Олег медленно отрывает края. Сережа даже не морщиться — скорее носить на лице эту мерзость неприятно. Волк смотрит на него. Загнанно, будто предсмертно. Трепетно. Отек над бровью почти сошел, оставляя только темный синяк. Зрачок небесно-голубого глаза, будто привыкшего ко мраке, сузился, и Сережа часто заморгал, пытаясь избавится от болезненного ощущения. На лбу и носу осталось несколько светлых полосок — хорошо хоть в той богадельне смогли нос вправить. У Олега уже неосознанно темнеет в глазах. От слепой злости. Серёжа будто без слов понимает. Но молчит. Вовсе не потому, что боится — он понимает. — Да не переживай ты, все пройдёт, это же просто синяки, — Олег скидывает остатки на пол, ненадолго сжимает чужие пальцы, чтобы наконец успокоить. С каким-то незнакомым чувством добавляет — Ты ни капельки не изменился. Разве что волосы чуть короче. У Сергея вырывается тихий смешок. Да, когда Олег уезжал, он правда мог позволить себе… длинные волосы. А потом уже, когда Вместе начало набирать обороты… и… — Сиди так. Скажи, если будет больно, — Да, бинты имеют неприятно свойство прилипает к разодранной плоти. С этим Олег ничего сделать не сможет. Серёжа кивает, вдыхает поглубже, но все же с губы капает кровь, когда особенно больно неровный бинт проходится по засохшей крови и коже. Сейчас, медленно, рассудок начинает выравниваться, почти как дыхание… Может он только сейчас об этом подумал… но в голове стоит небывалая тишина. В мыслях ощущается такая свобода, будто с него сняли тяжёлые цепи и наконец позволили вдохнуть. Олег делает все медленно и бережно, смоченной в воде тряпкой касается точечно, боясь свезти едва восстановившуюся кожу. Затем оборачивает вокруг тела уже другой марлей, заправляет швом где-то на боку. — Если больно, могу даль обезбол. Сергей колеблется несколько секунд и отрицательно кивает. Нет уж, он ещё не настолько пришёл в себя после всего этого, чтобы опять глотать таблетки. — Ну смотри. Я все равно оставлю тут на тумбочке. Больше одной нельзя. Волков смотрит на тёмные следы, что остаются от ладоней и бессильно выдыхает. — Серый… слушай. Разумовский как-то сочувственно посмотрел на Волкова. Пытается не дать увидеть, что снова прокусил губу, хоть и сам думал, что давно избавился от этой привычки. — Мне скоро надо будет уехать, — Сергей напрягается всем телом, сжимает в пальцах до хруста, но слушает — и дальнейшие слова не такие… пугающие, — У нас мало, что осталось. Меня, наверное, часа три не будет, так как пешком дотуда я сейчас просто не дойду… Ты сможешь тут, без меня? Я могу тебе книг сюда принести, можешь ноутбук мой взять посмотреть что-то… Сергей даже немного стушевался, почувствовав, как внутри что-то екнуло. Но внутренний голос молчит — не упрекает и этого достаточно. — Я смогу, — просто отчаянно не хочется быть обузой. Пусть в основном сам и был в этом виноват. Ему правда становилось все лучше… Пусть из-за сбитого режима к потерял счет времени и понятия не имел, сколько уже тут находится. Сергей смотрит в чужие серые глаза. Если бы уверенность могла передаваться таким образом, Волков давно уверовал бы. — Серый… — Олег… я справлюсь. — Сережин голос звучит ровно. Он не боится, сейчас боится Волков потому что оставлять Серого в таком состоянии — свыше его сил, — Ты только возвращайся быстрее, хорошо? — уже в привычно манере просит Сережа, прижимая колени под одеялом к груди. — Сереж… спасибо, — Олег выдыхает почти с трудом. Чувствует себя по настоящему уязвимым, но не может ничего с собой сделать. Да и не хочет. — Тебе тоже.