Танатофобия - боязнь (твоей) смерти

Птица открывает глаза. Сначала думает, что собственные. Потом медленно понимает, что нет. По прежнему вокруг темно. Здесь не так холодно, как в пустоте, но ощущается слишком сильно. Во рту соленый привкус крови. Он может ощутить это настолько четко, что просыпается до конца. Птица с трудом фокусирует взгляд на тени перед собой. Наконец напряженную тишину разрывает другой звук — тихий кашель. «Собственное» сердце бьется. Оба живы. Какая же Свартжель сука. Как вообще посмела продолжить искать даже после того, как под собственное крыло их спрятал Истинный Светлый. Птиц рычит сквозь зубы, упирается рукой в стену и встает. Колени слабнут моментально. — Для тебя это все шутки что ли?! — В неистовстве кричит он будто в пустоту. Краем глаза замечает, как Волков вздрагивает и немного отползает назад, — Ты его угробить с концами что ли хочешь, а?! Бешенство течет внутри него, как кипяток. Злость надо выплеснуть, или она его до конца задушит. — Боже… я все хочу спросить, нахера тебе это нужно, — Птица сжимает ладонь, но ощущает странное покалывание. Едва заметное. Разворчивает к себе и в сдавленном, немного притупившемся страхе смотрит на окровавленный пальцы, — Ну что могу сказать. Молодчина. Еще немного, и он бы подох с концами. Волков не поднимает глаза. Не сказать, что это не тешит Птицыно самолюбие. Выдрессировал. Наконец Пес понял, кто тут главный. Падший понимает, что боли не чувствует совсем. Какой-то части его даже грустно… они отдаляются все сильнее. Все гребанный Пес. Как всегда, вернулся и все испортил. Хотя нет, нужно отдать должное. С мизерной частью плана он справился. — Ты думаешь, вы сможете жить после того, что устроили, нормально? Обычной жизнью? — взрывается Птица, в ребрах клокочет. Его заебали эти жалкие попытки сбежать от реальности. Заебали, — Будете игнорировать этот «кусочек» и все? А то, что на десять лет ты просто исчез из его жизни само как-то рассосётся?! Ты настолько циничная мразь или притворяешься? Птица запоздало понимает, что внутри как-то вязко и холодно. Он не чувствует предполагаемого бешенства. Точнее чувствует, но оно медленно гаснет. Именно от того, что Пес молча выслушивает все унижения, совсем как Птенец. В глазах темнеет на несколько секунд. Дыхание сбивается, Птица с тихим рычанием вцепляется в длинные волосы и тянет назад, пытаясь хоть как-то отрезвить рассудок болью. Замечает, как Олега передергивает. Уже открывает рот, но… — Не делай так, — совсем тихо просит он, борясь с собственной дрожью в голосе. Безуспешно, — Это его тело… «Это ему больно…» Птица готов на него кинуться прямо сейчас. Взрывается дикий гнев настолько неожиданно, что становится на физическом уровне больно. — Когда мне будет дело до твоего ебанного мнения, я обязательно дам знать! — От звука собственного голоса будто дрогнули стены, — Радуйся, что я не решил придушить тебя при первой же возможности! Он отшатывается, делает несколько шагов, опираясь на стену, пытаясь отойти от Волкова подальше. Вдруг не выдержит и правда кинется. Хоть и ощущает, что к этому созданию испытывает… жалость. Сережа повлиял на него. А может, просто в Птице снова что-то проснулось. — Убери осколки. Достань из холодильника нормальный обезбол и обеззараживающее с бинтами. Ровно через десять минут чтобы был наверху. Придешь раньше — убью. Медленно, все еще опираясь на стену, он уходит, оставляя Волкова наедине с тишиной. Ничего в голове кроме многогранного «пиздец» не звучит. Олег чувствует, как перед глазами снова жжет. Все двоится и плавится. на душе так больно, так мерзко… Он лбом прижимается к холодному полу. Всякая решимость пропала по щелчку. От ненависти к себе воротит уже нездорово. От этого тела. От собственной души. Олег поднимается с трудом. Берет с угла метлу, сгребает все осколки в одну кучу, выбрасывает в ведро. Достает моток бинтов, небольшие баночки, перекись… В плече болит. Дышать больно. При каждом вдохе будто лезвием проходит. Кажется, он отсчитывает эти секунды. Не то, что нет часов… он сам не знает почему. Не знает, что говорить. Когда кончается, досчитывает еще до тридцати. На всякий случай. На непослушных ногах медленно идет наверх, повинуясь неопределенному порыву или… будто на иглу намотали нитку, воткнули в сердце, и тащат. А Волков идет следом, потому что боится боли. Полумрак, обычно такой уютный и сейчас давит бетонной плитой. Он едва дышит, крадется, сердце стучит и ребра так громко и больно… Сережа свернулся калачиком на кровати. Даже не реагирует на то, что Олег вошел. Молча смотрит в одну точку, куда-то перед собой. Олег опускается на колени, стараясь не издать ни звука. Не заставить снова захлебнуться в своем собственном кошмаре. — Сереж? — шепчет Олег, и голос предательски дрожит, — Это я… Разумовский вздрагивает, словно от удара током, и медленно поднимает голову. Олег видит лишь тень лица «его» прежнего, но чувствует, волнообразный, дикий, животный страх, подобный радиоактивному облаку. — Не трогай меня, — шепчет Сережа, и голос его настолько слаб, что Олег едва слышит. — Не трогай… прошу… Ком в горле становится еще больше, душит, не дает дышать. Сережа смотрит в пустоту так отчаянно, будто хочет просто лечь. Умереть. Не успел это сделать. Сдался, захлебнулся… — Сереж, — Олег заставляет себя помолчать, взять себя в руки. — Посмотри, если боишься, то не на меня. Попробуй посмотреть, что ты видишь вокруг… Скажи, что ты видишь. Давай… Назови пять предметов, которые ты видишь. Сережа безразлично скользит взглядом по стене. Ему странно. Больно и плохо. Никогда не было так плохо. — Часы на стене… Они такие старые, что кажется, им под сорок лет. Не работают они очень давно. Стрелки встали. Время будто тоже. — Окно открыто. Оттуда дует приятным прохладным воздухом. Слышно дальний стрекот ночных птиц… слышно. Даже сверчков слышно… Нет той оглушающей тишины палаты. — Т-таблетки на тумбочке. Голос срывается. Но потом Разумовский будто смотрит не на себя — на фильм, который кончился несколько часов назад. В замедленной съемке. — Не надо, — тихо просит Олег, — не смотри туда. Что еще ты видишь? В дальнем углу стоит несколько стопок с пыльными книгами. Их будто используют тут как подставки. Их много, но видно, что никто в помине их не открывал, не читал… — Стопку листов, — озвучивает он медленно проявившуюся мысль, когда глазами царапает за подозрительно светлую книгу без обложки. Сергей смотрит на собственную руку. Вдыхает мягкий ночной воздух. Двигать пальцами больно. Но мир вокруг не трещит по швам. Он видит истертый пол. Чувствует мягкость покрывала, на котором сидит. Сережа долго смотрит на него, словно пытается разглядеть сквозь тьму что-то знакомое. Олег замирает, боясь дышать. Сережа не назовет последний предмет. — Ол-лег? — шепчет Сережа со смесью неверия, страха, отчего голос начинает дрожать, на глазах начинают слабо поблескивать, губы сжимаются в тонкую линию, дрожат. — Это… это п-правда ты? Олег затаил дыхание, боясь спугнуть хрупкий проблеск сознания, зародившийся чужих в глазах. Он чувствовал, как тонкая нить натягивается до предела. Одно неверное движение, одно неверное слово, и все может рухнуть. Олег медленно кивает, неспособный говорить. В синих глазах мелькает слишком много. Необъятное… счастье, ясность, панический страх, липкий и холодный. — Ол-леж… — шепчет Сережа, отползая назад. — Я-я… Разумовский видит, как неестественно сидит Олег. Левое плечо ниже правого, во всей осанке сквозит напряжение. Медленно, к собственному ужасу, Сережа будто вспоминает все больше. Память записывается поверх изношенной старой пленки, все душит-душит, рвет… — Г-господи, нет… нет… прости… Хочется истерично стучать по кровати кулаками, по себе, по собственному телу. Но больно. Больно. — Тихо, — Олег серьезно смотрит на него, в собственных глазах смешалось столько страха и боли, что Серого начинает колотить еще сильнее, — Сереж, у тебя кровь. Я просто обработаю, хорошо? Теперь даже боится трогать без разрешения. Пиздец. Олег хочет себе же отвесить тяжелую пощечину. Нашел. Блять. Время. Разумовский молчит. Молчит, когда Олег приподнимает его руку, медленно, с фонариком телефона осматривает, но стекол уже нет, они небрежной кучкой разбросаны у ножки кровати. Молчит, когда Волков льет перекись сначала на вату, потом уже и на длинный, изогнутый и рваный порез. Только тонкие губы рано сжимаются в линию. В какой-то момент к горлу подступает слишком сильно. Спину простреливает дичайшей тупой болью, вынуждая согнуться пополам с тихим воем. Сережа не слышит, что спрашивает Олег. Кажется, что он вообще провалился в темноту. Секунда — и он уже в дрожи склоняется над тазом, пока его выворачивает наизнанку. Мозг не воспринимает ничего. В голове лишь каша, мерзкая, словно из мяса. Даже не понимает, что Олег придерживает его, чтобы он не упал. Когда наконец чувствует руки — обмякает окончательно. Сергей не смотрит. Задается лишь одним вопросом: насколько мерзко он выглядит в чужих глазах. Насколько долго Олег еще будет терпеть его бессмысленые истерики. Как долго ему еще это чувствовать. От желчи на языке начинает тошнить в разы сильнее. Хочется пить, жажда кажется невыносимой, тело ватным. Чужим. Ненастоящим. Мерзким. Олег прислоняет краешек чашки к его губам, позволяет отпить столько, чтобы не пошло все обратно. Завязывает длинные и снова спутанные волосы в хвост. Сережа чувствует, что тошнить начинает из-за другого. Он ничего этого не хочет. Разумовский нихера из себя не представляет, как человек. Он просто… блядь, дополнительный груз на шею. И без него сложно. Он едва ходит, ни черта не соображает, добавляет проблем к бесконечному вороху и еще истерит и ревет чуть что, как ребёнок. Его накрывает безвозвратно. Дышать становится труднее, в горле будто встал больной и мокрый комок. Сергей сжимает до боли в зубах челюсти, пытаясь хоть как-то отвлечься. Расцарапать запястья он при Олеге не сможет. Разве Олегу это надо? Это все? Сереже — нет. Он хочет назад. К осмысленной жизни. Назад к Марго, к ежедневным задачам, к идеальному месту, которое хочется назвать домом, к этому выстроенному гнездышку в Башне, которое могло даровать ему хоть какое-то душевное спокойствие. И чтобы Олег был там. Нет, настоящий Олег, хочется забрать его со всех контрактов, и чтобы на спине у него ничего не было. Чтобы Олегу не было так больно. Сережа просто хочет быть нормальным. И чтобы Олег тоже… разве это эгоистично? Да! Нет, сам Сережа хочет быть нормальным, Олега он готов забрать и принять каким угодно, даже если он вернется слепым и еще более разрушенным. Что он сделал такого, за что его все настолько ненавидят? Почему за то, что он хотел помогать хорошим людям, приходится платить так дорого? Почему? Почему все, кто был к нему добр, так страдают? Почему? Почему? За что? Где именно Сережа повел себя, как уебок? Он чувствует, как по щекам текут горячие слезы. Опять. Блядь. Сергей кричит так громко, что у самого закладывает уши. Ему никогда, кажется, так больно не было. Никому. Не нужная. Мразь. И Олег его тоже бросит. Наиграется, поймет, что не справляется, и бросит. Сергей просто захлебывается в беспомощности. Судорожно стирает слезы, из-за чего только кровь попадает на щеки. Хочется выть, головой биться о стену. Покрасневшие глаза не видят уже ничего. Сережа не знает, что именно чувствует, когда Олег бережно обнимает его, подсознательно покачивая взад-вперед, следуя какому-то древнему, непонятному самому инстинкту. Неправильный. Сережа неправильный. Разумовский не может пошевелиться, но не чувствует себя, как в клетке. Утешения тоже нет никакого, рыдать начинает только сильнее. Как больно стоят в горле слова: «А я правда тебе такой нужен»? «А ты держишь меня тут не из-за чувства вины или жалости»? «А тебе не противно меня касаться»? Олег, прошу, скажи мне это. Скажи. Хоть что-нибудь. Я не могу, я умру, умоляю, скажи мне, пожалуйста. Сережа едва дышит, жалко всхлипывает, лицо трется о чужое плечо в застиранной черной футболке, пытаясь вытереть поганые слезы. Медленно, но отчего-то сходит все на нет. Разумовский остается просто лежать калачиком, все еще немного дрожа, пытается вдохнуть. — Серый, посмотри на меня, — Сереже кажется, что он снова спит. Олег медленно касается, твердо, но аккуратно берет за плечо, сжимает немного, — Все нормально. Никто не сделает тебе больно. Ты ничего плохого не сделал. Все закончилось и больше не повторится… — Повторится, — бесцветным шепотом отвечает Сережа, не поднимая потемневших глаз. Дышать трудно. — Сереж… — Олег, — Серый с трудом поднимает голову и смотрит. Олег вздрагивает, будто невольно, и смотрит в ответ… так же отчаянно. Разумовский измучен. Он устал, — Послушай… пожалуйста. Волков кивает, ладонь на плече скользит немножко выше, проходит по основанию шеи и тут замирает. Отстраняется. — Я… — Сергей не находит слов, чтобы выразить опустошение, которое превратилось слишком давно в изнасилование собственной души, — Не справляюсь. Я не могу так… мне нужны мои т-таблетки… пусть я лучше умру, чем снова начну их пить. Я не справляюсь, — это звучит так надрывно и отчаянно, что самому больно, — М-мне… мне очень страшно. Я не знаю, как даже… — Серый, не неси чепухи, — Олег невольно, уже почти себя не контролируя пальцами впивается в чужие ребра, качает головой, — Тебе нельзя их пить. Хотя мог бы хотя-бы дать ему хоть какую-то надежду. — Тебе от них только хуже, Сереж, послушай… Сергей не шевелится. По внутренностям начинает течь холодная ртуть. — Н-нет, — Разумовский в ужасе мотает головой, пытается выпутаться из обьятий, которые за несколько секунд стали удушающими. Олег не держит, — Олег, т-ты не понимаешь?.. Я-я. тебе было больно. Я сделал тебя больно. Я же мог т-тебя… — голос хрипнет и срывается на полуслове, зрачки расширяются панически. — Серый, ты прикалываешься? — Волков рычит почти угрожающе, впивается взглядом, не терпит возражения ни голосом, ни существом, ничем, — Если бы я не был готов столкнуться с последствиями твоего пребывания в той поганой больничке или не хотел я бы ничерта не делал. Я бы вообще не стал бы заморачиваться, если бы речь шла о другом человеке, но речь идет о тебе. И я готов встретить любой новый выкидон твоей психики, даже если тебе приспичит меня убить. И не переживай, это у тебя не получится. — Замолчи, — почти взрывается Сергей, глаза красные, все лицо мокрое от слез, бесконечной, измученной ненависти, — Как ты вообще можешь такое говорить?! Ты вообще не понимаешь, каково мне сейчас, ты никогда такого не испытывал! Может я могу поверить, что это, — Он неопределенно, небрежно дергает руками, обозначая комнату, — настоящее, потому что обычно мои видения не связаны, и тут я-я… чувствую боль, как настоящую… Но я понятия не имею, что Он покажет мне в следующий раз. И это можешь быть и ты, и я не смогу отличить Это от реальности. Я даже не могу свои мысли контролировать! Олег ошарашенно смотрит в чужие глаза, по спине прокатывается дрожь. Становится на душе пусто и холодно. Страшно. — Пожалуйста, н-не говори так, — тихо, пытаясь совладать с больной дрожью повторяет Сережа. В ребрах клокочет отчаянье, стыд, боль… слишком много. Сейчас сразу начинает больно сдавливать горло — вот зачем он это все сказал?! — Все эти проблемы… вообще все это… только от того, что я — больной сумасшедший. Истеричка — верно сказано. Олег верно испытывал что-то и похуже. Замолчи-замочи-замолчи, пожалуйста. Господи, как же мерзко, стыдно, просто до одури. Почему он такой? Сережа отворачивается. Смотреть на Олега физически становится больно. Слишком больно. — Сереж, — Олег заставляет себя пересилить внутренний барьер, медленно снова коснуться Серого, медленно взять за локоть — он успокоится так быстрее, помнит, — Ты не сумасшедший, т-ты нормальный, просто… — Нормальный? — Сергею кажется, он задохнется. Голову снова больно сжимает металлическим обручем. — Стой, — Олег одергивает себя, видя его реакцию. Он резко убирает руки, отстраняется, позволяет. Сейчас хочется схватить Сережу, прижать к себе, сказать, что все в порядке, но он знает — это только ухудшит все до невозможности, — Прости. Плохо сказал. Послушай, ты просто… — «Просто»? — в голосе слышится злая насмешка, хоть сам Сергей больше похож на загнанного звереныша. Он здесь проиграл по всем фронтам, — И что же, по-твоему, «просто»? То, что я вижу всякую хрень? Что схожу с ума и не могу отличить реальность от того, что просто в моей голове? Это ты называешь «просто»? — Нет, не это! — по внутренней части ребер начинает больно колоть, — Серый, хоть раз в жизни, послушай меня! — Это ты меня никогда не слушаешь! — Разумовского изнутри рвет окончательно, — Что бы я тебя не просил, ты всегда все делаешь по своему, будто меня вообще не существует! Просил — «не издевайся над собой» — Олег не слушает. Да и… они оба знают, что именно Сергей имеет ввиду. Сколько бы он не твердил себе, что уже простил, что причины были — легче от этого не стало и не станет. — И я почти уверен, что как только мне снова станет лучше ты снова уйдешь. Должен ли он испытывать стыд за свои чувства и делать вид, что все в порядке? Зрачки сужаются в неестественном приступе больного страха. Олег тут же пытается сказать, почти судорожно, в истерике. — Сереж, я никогда не… — Замолчи, хватит, — Сережа сжимает голову руками, вместе боли начинает в груди клокотать ярость. Он должен проговорить. Он не тряпка, — Мне не нужно чтобы ты оставался тут из жалости. Он приставил себе нож к горлу одними словами. Сергей знает, что если останется один — не проживет и больше часа. Не хочет. Устал. Может быть, если бы мне все это казалось, было бы легче. Лучше бы это все было очередным кошмарным сном. И он проснулся где-то в другом месте. — Тебе Это не кажется, потому что я тоже Его видел! — На одном дыхании выпаливает Волков, последовав, прозеркалив. Теперь и у его горла нож. Сергей не вслушивается особо. Точно ослышался. Понял неправильно. — Как ты Его называл? Птица, да? Тут внутренности охватывает льдом. Сердцебиение встало на месте, чтобы потом загрохотать в оглушающей скоростью. — Я тебе уже говорил, что ты не был виноват, потому что этого хотел Он. Я не знаю, что Это, но точно не глюк, потому что одного глюка на двоих не бывает, — Судорожно сам думает, «как показать тебе, Сереж, что ты не бредишь», — Как он выглядит, а? — Серый боится, не скажет, — Как ты, только с крыльями? И весь в черных перьях? В мыслях течет кипяток. — Я не знаю, что Это, и почему работает именно так, но он не часть тебя и не какая-то там… личность, или что-то тебе этот херов психиатр наплел. Вы отдельны, вы… Звучит больше, чем бред. Скомкано, по идиотски, как раз в Олеговом репертуаре, у которого эмоциональный диапазон зубочистки. — Когда я пришел к тебе в больницу в первый раз, он что-то… я-я не помню, он что-то со мной сделал. И я тоже его видел, и не как ты, в зеркала или где-то еще, а в палате, по настоящему. Сережу начинает трясти сильнее. Он беспомощно впивается ногтями в ладони, пытается не изжевать губы в кровь и мясо. — Он обещал мне, что не будет тебя трогать, и… — И ты ему поверил? Серый смотрит в бесконечную пустую, темную пропасть пред собой. Мозг перегружен, рассудок не верит, плавится и истерически смеется, забившись в угол. Какой-же бред… все бред. — У меня не было выбора. От омерзения начинает тошнить снова. Как грязно и подло… низко. — Сереж, это правда, — Волков отчаянно пытается убедить в первую очередь себя, что это не звучит, как… «Я не ожидал, что ты вот так вот начнешь надо мной издеваться.» — Что мне сказать еще, чтобы ты понял, что я не вру? Я видел его в пустыне, он мне показывал тебя. У Него глаза желтые, почти оранжевые, да? И Он иногда по разному выглядит. У него голос искажается как-то мерзко? И когда он приходит, чувство, что перьев в легкие… — Н-не надо, — наконец взмолился Сергей, закрывая лицо руками. Он не хочет думать об этом. Не хочет вспоминать, — Не продолжай, пожалуйста. Волков не верит собственному слуху. Может и правда, лишь очередной приступ. Значит ли это, что Серый поверил? — Он обещал, что уйдет, — с трудом выдавливает Олег, понятия не имеет, что дальше ответить. Гложет чувство странности, неприятного хруста, будто кости, — И не хотел, чтобы я забрал тебя оттуда, потому, что когда я… — Когда ты был рядом, я забывал о Нем, — Разумовский заканчивает очевидную вещь лишь для себя судорожным тихим шепотом. Пазл внутри черепной коробки медленно начал складываться. — Что он тебе наговорил? Голос бесцветен и пуст. Сергей не понимает или не хочет понимать. Все это бред, пусть и звучит отчетливо лаконично. Только теперь стало все еще хуже. Непонятнее. Еще страшнее. Нет ничего страшнее неизвестности. — Что он тебе обещал? — Совсем тихо повторяет Сережа. — Я должен был исполнить его заумный план мести. Совру, если скажу, что что сам этого не хотел, чтобы эта тварь получила по заслугам. Он угрожал, если я заберу тебя раньше, он убьет тебя своими же руками и вселится в мою башку, чтобы все закончить. У меня… Не было выбора? Оправдания звучат жалко. Нужно и правда оставить их при себе. — Я всеми силами пытался избежать жертв при взрывах, как бы странно это не звучало. Из-за одного придурка нельзя калечить горы невинного народа. В метро не было никакой взрывчатки. Если бы те пародии на скинхедов Грома бы и прикончили, это была бы победа. Но он решил дать бой в студии, такой вариант тоже был. И «Тот другой» должен был собственноручно его пристрелить. В обмен он обещал больше не трогать тебя. Не стало легче ни на грамм. Наоборот, душа теперь похожа на ржавый пепел. Как оказалось, у этой пернатой твари на Волкова были другие планы. Заслуженно. — У меня больше нет сил ненавидеть. Ни того, не другого. Виноват во всем этом пиздеце именно я. И я не прошу тебя понимать мои действия и мой выбор, я сам сейчас смотрю на это все и понимаю, что ненавижу по настоящему только себя. Вот теперь становится немного легче. — И я говорю это не чтобы заслужить твое прощение. Ненависть наполняла его сердце так долго, что придавала сил. Делала крепче, сильнее. Сейчас, она убила его изнутри. Растерзала, как животное с бешенством. — Я пойму, если ты не простишь меня. Я хотел все рассказать потом, когда мы выберемся и… чтобы тебе в случае чего не пришлось больше терпеть меня. Он больше не испытывает к себе не толики жалости. — Я не знал, что все так обернется. Я правда не должен был бросать тебя. Я вообще не умею думать своей головой, я это давно понял. Я ничерта в жизни не добился, только все и всем испоганил, да еще и тебя тянул на дно своим существованием, — Почему-то внутри все трещит по швам. Становится невыносимо страшно и больно, — Я будто-бы только сейчас понимаю, что права не имел и не имею на нормальную жизнь, потому что сам я ни на что не способен. Я ничего не могу, только все сделать в разы хуже. О, Господи, какая же ты мерзость, Олег. В носоглотке начинает больно жечь — Я испоганил, блядь, все, просто пытаясь сделать «как лучше». Я не знаю, как жить с этой мыслью теперь. Абсолютно правы и все новостные сводки, и... все правы на мой счет. Вряд-ли такому большому количеству людей свойственно ошибаться. Я просто черствая и циничная блядь, — Перед глазами начинает снова двоится, но Олегу плевать. На все. Он приставил пистолет к голове, он спустит и курок, — Я так грезил желанием, что этим самым помогу тебе, что в итоге затащил вслед за собой. И сколько я бы не говорил «прости меня», это прощать нельзя. Каждое слово стало осколком стекла, которое он вынужден проглатывать. Хочется сделать себе еще и еще больнее. Да, он искренне был тогда рад успехи Серёжи, что он добился таких высот, и сам всем поможет чем угодно, если Серый попросит, и грудью на проволоку ляжет. Но на фоне того же Сережи... Что он? Ему будет легче без меня. Все чаще думает Олег. Я только тяну его на дно. Он будет счастлив. Счастлив и без меня. — Мне жаль, Сереж, — выдавливает Волков, чувствуя жжет в глазах, — Мне правда очень жаль. Сергей не смотрит на Олега. У него в голове эхом, набатом звучит каждая фраза, каждый звук. — Почему ты мне ничего не сказал? — беспомощно протягивает Сережа. Он не понимает, что именно больше вгрызлось в душу. Что больше его разрушило. Он был прав. Олег испытывал и испытывает что-то похожее? — Ты что такое говоришь?..— Разумовский судорожно мотает головой, — Ты… нет, ты заслуживаешь, Ол-лег, ты слышишь? Все ради тебя. Тебя спасти. Либо это все правда, либо Олег тоже сошел с ума. Сергей теперь совсем близко, касается щеки Олега кончиками пальцев, невесомо. Олег весь измученный, истерзанный и абсолютно пустой. — Олег… — Серый чувствует. Наконец что-то другое, кроме отчаянья, злости и боли. В мыслях царит полумрак. Чужое лицо немного колючее, тяжелое, у Олега нет сил держать голову, — Зачем? Зачем ты все это… Он сглатывает комок в горле, боясь, что голос сорвется. Опускает взгляд, словно стыдясь признаться в собственной слабости. — Если бы ты просто ушел, — продолжает Сергей, и в его голосе звучит обреченность, — Тогда… я бы… я не знаю. Может, попытался пережить. Но как выяснилось, почему-то не смог. Может… может этом и я виноват… в том, что не смог. Сергей поднимает взгляд. В серых глазах плещется подгнившая боль. — К-когда у забирают что-то дорогое, человек сразу показывает зубы. И о доброте и речи быть не может. Но я… я не стоил ничего из этого не разу. Он замолкает, тяжело дыша. — Зачем ты это сделал? — шепчет Сергей, и в его голосе звучит мольба, — Зачем ты пошел на это? Зачем ты вообще в это полез? Разве ты не мог просто отпустить меня? Сергей замирает, его рука застывает на щеке Олега, словно боясь его спугнуть. Чувствует мокрые дорожки от давящих слез. — Зачем ты это сделал?.. Олег закрывает глаза. Не может смотреть. Сережин взгляд разрывает изнутри. Затем, что твоя безопасность — это самое важное. Затем, что я хотел, чтобы ты не страдал. Чтобы ты был свободен. Затем, что я хотел, чтобы ты был счастлив. Мне легче самому умереть, чем видеть, как тебе больно. И самого главного я тебе так и не сказал. — Затем, что я люблю тебя. В воздухе повисает давящая тишина. Сережа сжимает губы в тонкую линию. Сердце совершает кульбит и словно останавливается. — Скажешь мне замолчать? — беспомощно спрашивает Олег, едва находя силы снова посмотреть в Сережины глаза. Словно говорит это в первый раз. Казалось, что эти слова произносить нельзя. Считал, что это как-то… сопливо. Олег не знает, как мог так думать. — Нет, — Сережа мотает головой, смотрит сквозь Олега, как в самом начале. Сердце сжимается почти болезненно. В синих глазах снова слабо блестит, — Н-нет… Вот только Олег не знает, на что именно Серый ответил. Никогда он Волкова настолько уничтоженным не видел. Но они сами это сделали. Хотели как лучше, врали, оберегали от боли и правды, а все потому, что каждый боялся остаться брошенным. И не нужным. — Я люблю тебя. Прости меня, Сереж. По сути своей, любые извинения будут вымученными и неживыми. — Я знаю, что слова ничего не исправят и это просто слова, н-но… — Нет, — твердо отвечает Сергей, обрывая все нити. И Волков падает в бездну. В пустоту. Не видит перед собой ничего, тонет в море осколков и крови, причем собственной. — Нет, — Сережа мотает головой, сухо всхлипывает, — Важно говорить… эти слова, если они не пустые. Олег неопределенно дергается, мотает головой, пытается дотронуться больной рукой до лица, ощутить собственный жар, влагу на щеках. Не может это быть правдой. — Олег, — тихо просит Разумовский, подается вперед, падает лбом Волкову на плечо, — Я… не знаю. Мне страшно. Я не хочу, чтобы ты себя винил. Я не хочу об этом помнить. Ни о чем. Я-я устал… я больше не хочу… вообще. Т-ты только… больше не бросай м-меня, хорошо?.. Его потряхивает, но не трясет. В ребрах сжимается отчаянно сердце так сильно, что кажется, что умрет. — Обними меня, — шепотом умоляет Сережа. И Олег обнимает. Медленно бережно баюкает, гладит по волосам. Серый все-таки снова ревет, намокает ткань между шеей и плечом. — Т-ты заслуживаешь, — одними губами повторяет Разумовский, — Хорошего ты тоже заслуживаешь. Олег хочет согласится, но не знает как. Хотя-бы для того, чтобы Сереже стало легче. — Прости меня Сереж, — судорожно шепчет он в пахнущую шиповником макушку, мягкие рыжие волосы, которые всегда трогали за самую душу, — Прости. Я обещаю, я никогда больше тебя не брошу. Я буду рядом, сколько ты мне позволишь. Прости меня, Сереж, Серенький. Пожалуйста, прости. Это того стоило. Сережа того стоил.