Танатофобия - боязнь (твоей) смерти

Сергей не дышит. Больше не дышит. Не знает как. И зачем. Он бездумно таращится в воображаемый неровный плиточный пол ванной. Разумовский не знает чего хочет — чтобы он наконец пропал или оставался как можно дольше. Все сон. Все один жестокий сон. Сережа некогда не чувствовал такого. В груди зарождается такая сильная и больная ненависть. Ему хочется просто закричать, завыть израненным животным. В ребрах все больно дрожит. Он разваливается по частям. Хочется кричать, но воздуха нет. Он не дышит. Бить кулаками в стену, пока не пойдет кровь. Его тошнит, жутко тошнит. На полу лужа крови, только он не понимает, его ли кровь. Нет, кровь ему кажется. Разумовский тихо воет и бьет в стену, которая оказывается вовсе мягкая. Костяшки хрястят так сильно, будто пальцы не выдержали. По руке прокатывается безумным, адским импульсом. Он захлебывается болью. Вся ладонь в осколках, по запястью течет и крови так много. Она черная, темная, как смола, но горячая. Сергей сгибается пополам в беззвучных рыданиях. Ненавидит. Ненавидит-ненавидит-НЕНАВИДИТ все это. Всех их. Он их ненавидит. Ярость с отчаяньем текут по веном вместо темной смолы, отдаленно похожей на кровь. Ненавидит. Как теперь мириться с мыслью, что Олега нет он не знает. Никого нет. Никто его отсюда не заберет. Никогда. Ему тут гнить. Он медленно сгниет, как труп, иссохнет и станет настолько мерзким и отвратительным, что станет тошнить каждый раз, когда будет смотреть в зеркало. Ненавидит. В горле стоит комок. Слезы бесконтрольно льются из глаз, хотя кажется он уже давно их выплакал все, до единой. У него больше нет ничего. Нет своих любимых вещей. Нет вещей Олега, которые он нежно хранил и лелеял, как святейшую память, как самое хорошее, что от Сережи оставалось, как самое важное. Он не может послушать любимую музыку, не может посмотреть на солнце, обжечься нечаянно от сковородки, не может почувствовать вкус нормальной еды, даже этой глупой овсянки, не может ходить, не может даже дотянуться до осколка стекла и вогнать себе в глотку. Сережа просто упирается лбом в кафель и рыдает. Ненавидит. Обещает, что позволит это себе немного позже. Что медленно проведет лезвием по коже, почувствует, как темнеет в глазах, кровь на язык. Но потом. Так хочется утонуть в чертовой и мерзотной жалости к себе. Он потерял все. Безвозвратно. А может он просто боится даже дотронуться лезвием до шеи? Сергей Разумовский остался трусом до конца своих дней. Сережа бьет ладонью о кафель, отчего осколки только больнее впиваются в ладонь. Ненавидит. Сергей уже ничего не чувствует. И не почувствует никогда. Он понимания, что теперь уже нет ничего становится тошно. Тошно от себя. От своей мерзости, от слабости. Может так думать для него и эгоистично, но он не знает, чем это заслужил.

_____________

У Волкова обрывается внутри всю за секунду. Когда внизу слышит грохот разбитого стекла. Воспаленный мозг судорожно перебирал варианты того, что стало источником. От звона стекла окон до чего ещё, блядь, есть здесь стеклянное? Нет. Нет. Только не это. Пульс бешено загрохотал в ушах. Он уже однажды испытал это чувство, но теперь дичайшая паника мешала соображать. Олег забыл о элементарных вещах, забыл, что вообще нужно делать, он не был готов… Сука. Как же ты расклеился. Трус. Трепло. Выблядок. По позвоночнику медленно течет лед. Волков закутывается в первую попавшуюся одежду. В глазах темно. Кажется, он снова ощущает знакомый вкус крови во рту. Своей же. Олега трясет. Боль уже не ощущается. Никак. Четыре стены по щелчку из укрытия превратились в ловушку, из которой им не выбраться. Все. Серый. Сережа. Это заставляет подорваться моментально. Плевать, он сам бросится на ублюдков, но до Серого они не доберутся. Не посмеют. Нет. Пусть хоть подстрелят. Если Серый из-за него опять… нет. Даже мысль бьет по ребрам так, что Волков не может дышать. Хлесткая ярость бьет пощечиной. Волков быстрым шагом слетает вниз по лестнице, ощетинившимся зверем, который рыщет в поисках хищников, что ворвались в волчье логово. Олегу кажется, он сходит с ума. Ярость вперемешку со страхом накатывают попеременно, в ушах стоит отвратительный гул. Раскалывается голова. Больно. Страшно. Они не посмеют, нет, нет-нет-нет. Пылающий взор встречает абсолютно целое окно. Клокочущее нечто внутри сходит на нет и взрывается с новой силой, вспышками боли отдавая в черепную коробку. Вокруг тишина. Все кажется практически мирным, спокойным. В венах вместо крови отчетливо пульсирует страх. Дикий и животный. От абсолютного непонимания происходящего начинает кружиться голова. Все вокруг будто по щелчку становится чужим и инородным. Будто дом и вправду превратился в капкан. Серого нет. Куда он ушел? Он хотел умыться. Олег непроизвольно дергается, когда слышит. Но не шаги, не звук перезарядки, треск патрона, винтовки, а… шорох и тихий всхлип. Будто бы в темноте кто-то плачет. Олегу кажется, что что-то не так. Будто это все злая иллюзия, потому что все кажется непривычным, надломленным, неправильным. Будто он понял, что спал, и декорации рассыпались вместе с потолком. Взбушевавшиеся нутро почему-то начинает успокаиваться. Он снова ощущает мерзотное. Что все эмоции надуманные. ненастоящие и больные. Себя хочется придушить. Олег толкает дверь ванной и остаётся в прямоугольнике слабого лунного света. На полу лежат осколки. Зеркало разбито вдребезги. На полу, ближе к левой стене, напротив растекается что-то темное. Во мраке видно короткие, дерганные движения. И осколки, и… — Серый, — на выдохе произносит севшим голос Волков. Одновременно от сердце будто отлегло. Никого кроме них по прежнему в лесной глуши нет. Но медленно пульс оглушает в разы сильнее чем до этого. На полу, блять, кровь. И это кровь Сережи. Разумовский медленно поднимает глаза. Смотрит прямо на темную фигуру в воображаемом проходе. И тут в ребрах взрывается такая дикая злость, что сводит зубы. И Ему еще хватает наглости после всего снова показывать ему Олега. Снова им притворяться. Олега. Не кого-нибудь. Олега. — Нет! — рявкает Сергей в бешенстве, отползая к дальней стенке, угол. Осколки возят по кафельному полу, впиваются в кожу, но мозг боль не отрезвляет. Почему не выходит?.. Всегда, когда больно, «это» начинало трещать о швам. Почему не выходит?! — Уходи! Оставь меня наконец в покое! Фигура в проходе дергается, как от удара. Сережа нагло пользуется затянувшимся кроваво-жестоким театром, до звездочек под глазами сжимает ладонь, из-за чего из груди рвётся отчаянный всхлип. Олег чувствует, как все внутри холодеет. Он не понимает. Или не хочет понимать. Мозг на автомате повторяет одну и туже фразу, включает заевшим диском. Чувство, что все это время ему врали опять. Становится так страшно. До одури. — Сереж, что случилось? — Олег всеми силами пытается говорить ровно. хотя у самого внутри все дрожит, на шатающихся ногам медленно приближается и… — Нет! — Сергей уже кричит в неподдельной панике, пытаясь будто стать часть угла ванной, слиться кафелем или сломать спину, — Не подходи! Хватит им притворяться, уходи! Уходи! Раньше он искал в этом утешение, но теперь он готов рвать на себе волосы, лишь бы это наконец прекратилась. Стыдно даже больше за то, что не он больной псих и сумасшедший, а за то, что извращает память о единственном человеке, который правда о нем забоится. Которому правда на него было не плевать. И о том единственном человеке, кто умер и к ужасу Сережи не забрал его с собой. В комнате тьма. В черепной коробке будто муравьиное гнездо. Все окружение жутко плывет и мажется. Как поплывшая краска. В которую налили слишком много воды. Тошнит. Олег дергается. Очередным ударом выбивает воздух из груди. Волков замирает всего на несколько секунд, но затем делает еще шаг, выставляет руки вперед в подобии успокаивающего жеста. — Сереж, это я, — Олег чувствует медленно уходящую из-под ног землю. Он не знает отвевав всего на один жизненно важный вопрос, который нужен как гребанный кислород. Как убедить Сережу, что ему ничего не кажется? И возможно ли это вообще? Олег протягивает руку, чувствует, что по чужому запястью течет кровь. Очень много. Сергей отшатывается, как от ожога. — Уходи! — Олег ежится от громкости отчаянного крика, но сжимает сильнее, самого захлестывает паника. Серый весь в крови и бьется в чертовом приступе, — Пусти меня! Хватит! Пусти! Разумовский истерично начинает метаться под ним. Олег чувствует, как резко возрастает головная боль. Как мозг, словно пьяный перестает понимать, что происходит. Тошнить начинает все сильнее… и… Он чувствует, как в груди натурально что-то царапается. Противный зуд, будто по легким быстро провозят когтем. Тут боль вспыхивает так сильно, что Олег думает, что выключиться в секунду. Сережа будто очнулся и со всем силы пнул куда-то в грудь. Мир схлопывается до размера темного угла. Воздух пропадает навсегда. Все внутри вспыхивает огнем. Комнату на секунду наполняет короткий страшный звук, будто что-то трескается. Олег тут же обмякает и падает, судорожно пытаясь вдохнуть. Боль ломкая, острая, больше напоминающая осыпающийся потолок рвет изнутри. Буквально. Он чувствует, как когти впиваются в легкие и будто пытаются его сожрать. Словно там бьют лбом, вороньим клювом, скорее бы проломить грудь и выбраться наружу. Из глотки рвется булькающий, почти кровавый кашель. От самого осознания ему уже хочется провалиться в черноту. Сережа, чувствуя, что освободился, пытается отползти назад. Он ничего не видит перед собой, жгучая паника потекла кипятком в мозг. В мозгу мерзкими червями роятся мысли. которые не заткнуть, сколько не закрывай уши и не кричи. Хочется завыть. Его трясет — от страха, от звуков, от темноты, что теперь стала какой-то ловушкой. От того, что все снова-снова-снова ненастоящее. И он никогда не сможет отсюда уйти. Никогда.

_____________

Она медленно проводит холодной ладонью по железной двери с замками. Отдаленно напоминает вход в людское строение… подводной лодки? Наверное, можно и так сказать. Странно. Смешно. На железе видны следы ржавчины, засохшей крови, но не это заставляет поморщиться в омерзении. А неровный отпечаток в форме черный перьев где-то посередине. Немного потертый, но четкий. Фу. Мерзость. И когда это тут оказалась «Псина»? Своих она не отправляла… Они бы не посмели ослушаться. Знают, что тогда будет. Ей же совсем не сложно лишить их сердце и головы, чтобы потом отдать на съедение сородичам. Свартжель отворачивается от двери, впиваясь клыками в собственную плоть. Кровь придает сил и отрезвляет. Прямо за ней стоит другая. Эта дверь уже деревянная, белая, как мрамор, тоже вся в истерично выставленных замках и защелках. В какой-то степень она даже посчитала их красивыми. Она смеется. Только толстой цепи не хватает с обратной стороны. Интересно, как бы это выглядело в Первом Мире… Наверняка странно. Люди с таким количеством замком всегда странные. Богиня решительно одним ударом когтя сносит самый большой замок. Треск железа разносится многократным эхом по пустоте. Свартжель даже удивленно моргает, когда видит, что дверь приоткрывается. Она думала придется расправляться с каждым по отдельности или вообще бесноваться до тех пор, пока не снесет дверь к чертям. Дверь медленно открывается перед кроваво-алым взором. Свартжель не успевает даже пошевелится, как на нее бросается озлобленное нечто. Злой Падший даже не смотрит, просто когтем рвет по лицу. У Богини ни мускул не дрогнул. Теперь пол морды в черной крови, глаз потемнел. Из-за разорванной щеки видны акульи клыки. Падший с грохотом захлопывает подрезанным крылом дверь. — Здравствуй, братец, — Богиня со слабой улыбкой слизывает кровь. В глазах блестит злой огонек, будто выпрямляется позвоночник от гордости. — Еще раз так назовешь меня, вырву все зубы. Он рычит, как рассерженный дракон. В глазах мелькает что-то смешанное. И гнев, и боль, и странное… нет, не сожаление. Он зол на нее. Конечно… Даже грустно, что Свартжель не капельки сожаления не испытывает. Подрезала Светлому крылья. Вот он и взбесился. — Рада, что ты все-таки жив, — Богиня ехидно, надменно улыбается, из-за разорванной щеки видно кровавые зубы. Больше похожи на иглы, — И… даже поверить не могу, что нашел того, кто был Нам нужен. — Проваливай, мразь, — бывший Светлый сплевывает ей под ноги, теперь в глазах разливается ненависть, — У тебя надо мной больше нет власти. Проваливай. Живо. — Эх, братец, — Свартжель качает головой, когтистой ладонью перебирает невидимые нити холодного воздух, — Ты просто не понимаешь всей значимости… Так ведь? Ты нашел его. И теперь мы сможем вернуть Отца. — Эта блядь мне не Отец, — рявкает Уревель, готовый снова когтями вцепиться ей в лицо, — Что, надеешься, что я стану помогать таким тварям, которые заслуживают, чтобы их самих истребили?! — Тш-шш, — Богиня хочет засмеяться, но сдерживает себя, — Я тебя поняла. Не бойся, если ты будешь так любезен отдать мне это тело, я уговорю Высших вернуть тебе старое. В глазах Падшего мелькает теперь уже что-то другое. Все еще какое-то злое. Но и… яркое. Светлое. Свартжель подходит ближе. Позволяет, ведь Падший колеблется. — Разве ты на своей шкуре не убедился, что люди не заслуживают спасения? — Она смотрит с притворным сочувствием — сама то знала, как все обернется, — Тебе низвергли с Небес лишь за то, что ты хотел спасать души тех, кто этого не заслуживал. Уревель заметно ощетинился. Взгляд золотых глаз хотел прожечь ее насквозь. Злобный, потерянный. — Давай. Вернем все на круги своя. И все закончиться. Мир будет чист и свободен. Ты же этого хотел, да? Свартжель чувствует, как медленно уплотняется кровь на разорванной щеке, как медленно прорастает новая плоть. Падший не хочет даже на нее смотреть. Собственная душа кажется инородной. Собственные идеи — бессмысленными. — Просто уходи, — слабо повторяет он. Не хочет. — Смертные всегда были источником всех проблем, — сочувственно кивает Богиня, смотрит в черную пустоту, — Они…и их вера погубили моего Отца, — огонек в бездушных глазах тухнет, но Уревелю кажется, его там никогда и не было. И души тоже. — Серьезно?.. Обжигающая злость течет по венам. Тварь. Как только смеет. И это после того, как она самолично отрезала ему крылья? После того, как из-за жажды власти и гордыни бросили умирать, без тела, без сил? — Людишки где-то поднасрали тебе, и ты вдруг решила, что я стану тебе помогать? Если сравнивать, как люди испоганили мне жизнь и как вы, смертные явно в пролете, — шипит Падший, угрожающе надвигаясь на Богиню. Он порвет ее на месте. Свартжель отшатывается, морщится от омерзения. Смотрит на падшего, как на изгнивающий, полный червей труп. — Ты стал как смертные… говоришь как они. Думаешь как они…ведешь себя как они. Даже двигаешься, — Богиня теперь смотрит не как на равного, а как на жука на пыльной дороге, — Жалкое зрелище. Сейчас Уревель чувствует, как что-то смотрит ему в спину. Птенец напуган. Он не знает что делать. Не знает, почему и зачем это слышит. Падший грустно улыбается. В душе теплеет. Он не пуст, как думал ранее. У него не осталось воли к жизни. Может быть. К вечной жизни — точно. По венам начинает течь уже не только ярость. Птенец смотрел на него так и раньше. И очень давно. Это пробуждает какое-то странное, забытое чувство внутри. Обычно, его могут испытывать лишь смертные… Может, Птенец с его Цепный Псом будут его ненавидеть до конца дней. Ему плевать. Он свой выбор сделал уже давно. — Находясь в изгнании, смог кое над чем поразмыслить. И знаешь что? Я был прав. Может, среди людей и достаточно зажравшихся свиней, от которых нужно избавляться, как от чумы. Он никогда не нарушит уговора. Пусть какая-то часть желала сбежать через лазейки, требовала отмщения за годы одиночества, боли, слепой ярости и отчаянья. — Но есть и те, которые заслуживают совей глупой и недолговечной жизни, — холодно продолжает Падший, — И я готов лишиться своего бессмертия ради них. Свартжель делает еще один шаг назад. В темных глазах снова вспыхивает огонек. — Грязный предатель. Мне напомнить, к какому народу ты принадлежишь, Уревель?! Наконец, он чувствует себя единым со своим телом. Чувствует себя настоящим. — Меня. Зовут. Птица, — решительно произносит он, выделяя каждое слово.