L'appel du vide

      Первым Сонхун отмечает, как воняет жжёным металлом и серой. Затем по его предплечью разливается поистине пожирающая плоть боль. Чутьё тут же безуспешно рвётся залечить рану, но так быстро не получится.       Это серебро. И свежая вербена.       Глухое рычание вырывается само по себе. По ощущениям пуля словно проваливается дальше, как тлеющий уголёк исчез бы в сугробе. Перед глазами практически белая пелена, но Сонхун умудряется заметить сжавшуюся под раненой рукой Еду. Она пялится огромными чёрными глазами в ответ.       — Да чтоб его Истинный Бог… — выдохнув, Сонхун толкает её в плечо, да так, чтобы она отлетела на безопасное расстояние.       Кихо не собирался стрелять в него, попал случайно вместо Еды. Сонхуна волнуют не намерения, а результат. Ему хватало и недавней раны от Чонсона под рёбрами. Мощным толчком Сонхун вбивает Кихо в стену, и тот теряет сознание, ударившись головой.       Кровь выходит в такт пульсу — маленькими тёмно-красными толчками. Какая трата ресурса, с насмешкой думает Сонхун, отрывая рукав пиджака, а следом и рубашки. Если не медлить, есть шанс восстановиться в ближайшие пять часов. Сонхун наклоняется к обожжённому отверстию, откусывает верхние слои мяса и выковыривает клыками серебряную пулю. Отрава с руки переходит в рот, обжигая дёсны и язык. Горло Сонхуна сводит влажным кашлем.       — Какого Ложного дьявола? — хрипит он, пошатываясь и опираясь на стену кулаком. По телу пробегает предупреждающая дрожь. — Куда ты полетел, как в задницу укушенный?       — Иди на хуй! Я не просил спасать меня!       — Так жаждешь умереть? Убить тебя прямо сейчас?       — Да пожалуйста! — не своим голосом кричит Еда и обвивает колени руками. Её нижняя губа дрожит, а по щекам текут слёзы. Сонхун и на расстоянии слышит, как тарабанит живое сердце. — Убивай! К-какой смысл, если хёна здесь нет?       — Что в нём особенного?!       Сонхун хрипло дышит, игнорируя жгучую боль в венах. Он в буквальном смысле ощущает, как по кровеносной системе растекается ядовитая смесь. Это ненормально — настолько быть одержимым кем-то. Настолько слепо преданным, чтобы не замечать ничего вокруг. Новорождённый того не стоит, это точно.       — Он мой хён! Моя семья… моё… Моё всё! Я не буду жить без него!       — Ты спятил…       — А ты бессмертное уебище без чувств, — сквозь стиснутые зубы выдавливает Еда, утираясь грязным рукавом куртки. — Ты паразит, живущий за счёт людей. Не смей называть меня сумасшедшим, когда сам ходячий труп.       — Прикрой рот…       — Иначе что? Что ты мне сделаешь? — Еда сопливо сглатывает. — Убьёшь? Офигеть, как страшно! Лучше умереть, чем быть таким, как ты!       — Каким таким?!       Перед глазами плывут красные круги. Сонхун из всех сил держится за последние крохи самообладания, прежде чем сотворит что-то непоправимое.       — Жалким подобием человека!       Сердце Еды успевает единожды отбить, а потом в Сонхуне что-то воспламеняется.       — По-твоему, я хотел этого?! Проснулся добровольно? — выкрикивает он, и яд из пули Кихо перестаёт иметь значение. — Желал жить вечно? Оставить маму и сестрёнок? Потерять настоящие эмоции, вкус человеческой пищи, тёплый солнечный свет? Становиться принцем?! Мне это ни к чему!       — Тогда почему ты всё ещё здесь?       Голос Еды звучит контрастно невозмутимо и без ожидаемой злобы, она шмыгает носом. Это была безумно глупая вспышка откровения. Хотя в ней нет смысла, донсэн Новорождённого всё равно скоро умрёт, и произошедшее в катакомбах останется лишь в памяти Сонхуна, спустя время всё равно сотрётся.       Он не намерен оставаться в катакомбах дольше положенного.       — Сейчас я оторву голову Покорного, чтобы он не Вернулся, и мы пойдём искать хёна и Чонсона, — сдержанно объясняет Сонхун, притворяясь, что они не ругались минуту назад так, что их слышно было чуть ли не в церкви. — Если Новорождённого нет у Покоряющей, это не значит, что он мёртв.       Еда медленно выпрямляется, будто её перестало придавливать к земле после этих слов. У тела Кихо лежит револьвер. Сонхун подбирает его, невольно взвешивает в ладони и отряхивает пыльную штанину. На поиск своих уйдёт время, если они не остались ждать в главном зале.       Внезапно в левом ухе начинает нарастать лёгкий звон. Вслед за ним Чутьё предупреждающе вибрирует, разворачивая Сонхуна в ту же сторону, и в пустом ранее коридоре пред ними предстаёт крохотная фигура.       — Достаточно, Принц Пак, — предупреждает певучий голос.       В этот же момент приходит в себя Кихо. Сонхун не ждёт, пока он полностью очнётся, и немедленно приставляет дуло к его затылку. Кихо в ответ медленно поднимает раскрытые ладони. В похожей позе Сонхун застал Еду за секунду до того, как спас от пули. Теперь стригой прочувствует это на своей шкуре.       — Не трогайте моих Покорных, если хотите выбраться отсюда живым.       Покоряющая плавно приближается, выступая в пыльном круге карманного фонаря.       — Новорождённого у вас никогда не было, верно?       — Неправда, — Покоряющая опускается на корточки рядом с Едой. — Не бойся, я тебя не обижу.       Еда, верная приказу Хисына, угрюмо молчит. Сонхун рывком вздёргивает Кихо на ноги, ставит перед собой и ощутимо вжимает револьвер туда, где перепуганно бьётся гонимое чужой кровью сердце. Покоряющая наклоняется вперёд и, игнорируя враждебный взгляд Еды, протягивает ладонь. Её большой палец стирает кровь с пореза на щеке.       — Отойдите, — приказывает Сонхун, но Покоряющая игнорирует его и облизывает подушечку пальца.       — Нет… такую кровь терять нельзя.       Сонхун призывно свистит и указывает подбородком за спину. Еду безопаснее держать подальше от низших вампиров. Она понимает намёк правильно и поспешно отскакивает к Сонхуну. Тот быстро ощупывает карманы Кихо. Найдя перочинный нож, впихивает в спрятанную под курткой ладонь Еды. Лучше уж что-то, чем ничего.       — Отпустите моего Кихо.       Сложно упустить, с какой интонацией прозвучало «моего». Дёрнув того за локоть, Сонхун делает первый шаг по направлению к коридору, из которого он догнал Еду. Оттуда идёт слабый порыв ветра. Едва различимые запахи влажности и тухлятины.       — Опустите оружие, господин Пак, — не дождавшись реакции, Покоряющая дёргает редкими бровями. — О, вы не… Кто вас Пробудил?       Что-то не так. Причём здесь его Сир? Сонхун задумчиво хмурится, упираясь кончиком языка в не до конца прорезавшийся зуб мудрости. Что-то не сходится. Зачем позвали, если Новорождённого у них не было? Ради чего?       Или кого?       — Господи Принц, давайте договоримся… — начинает было Кихо, но Сонхун предупреждающе вдавливает дуло револьвера под его подбородок.       — Что вам нужно?       Покоряющая выглядит преувеличенно безмятежной, запуская пальцы поглубже в развевающийся балахон. На свет появляется браслет из серебра. Вполне обычный, слегка заляпанный кровью, но Еда внезапно ахает.       — Ким Сону действительно приходил, — Покоряющая держит украшение, обернув вокруг ладони плотную полоску чёрной ткани. — Ушёл с девушкой. Мне показалось, что она его Сир.       — С кем? — вскидывается Сонхун, и от рваного движения по вискам тянется железный прут.       — Она не представилась. — Покоряющая прячет браслет в карман. — Сону не захотел остаться.       Внутри Сонхуна вспыхивает и гаснет огонёк. В Клане «Шигета» женщин-вампиров нет. Значит, внеклановые или «Чан», но… сложно представить, как кто-то из соклановцев Пробуждает. Никто не стал бы нарушать Правила Клана: все знают, каким страшным будет наказание.       Либо… это сделала та, у кого слишком сильная связь с Истинным Богом.       — У вас есть секрет, который делает вампиров сильнее, — вспоминает Сонхун, и ярко-алый глаз Покоряющей прищуривается.       — Вам, высшим, это знание ни к чему.       Яд постепенно подползает к сердцу Сонхуна. Он не умрёт, вербены недостаточно, но определённые последствия она оставит. Им нужно выбираться отсюда. Желательно поскорее. Если дело дойдёт до столкновения, Сонхун быстро растеряет человеческую кровь.       — Мы уходим, — твёрдо говорит он, пятясь с Кихо во тьму коридора. Еда сомневается, задерживаясь на полушаге. — Ну?       — Если ты останешься, я расскажу тебе о Сону, — обещает Покоряющая, заметив колебания Еды, и потрясывает браслетом. — Это твоё, если ты с нами.       — О чём ты думаешь? Мы уходим.       У Сонхуна кружится голова. Запах его крови, крови Кихо, открытые царапины Еды — слишком много. Выхватить бы из призрачных пальцев Покоряющей браслет, чтобы проверить, принадлежит ли кровь на нём Новорождённому, но нет возможностей. Вообще вариантов нет. Либо они воссоединяются с хёном и Чонсоном прямо сейчас, либо кто-то серьёзно пострадает.       — Понимаю, ты смущён и напуган. Обещаю, что расскажу, кто я. Только останься. Ты же хочешь знать, почему он ушёл.       Звонкий голос Покоряющей становится деланно ласковым. Будто она не умеет и пытается завлечь Еду сладкими речами. А ещё протянутая рука раскрывает исполосованное старыми шрамами запястье. Очередная самоубийца.       — Сону, кстати, и слова про тебя не сказал, — вкрадчиво добавляет она, следя за реакцией застывшей Еды. — Он тебя не ищет.       И тут Еда совершает кое-что дикое: взмахивает маленьким ножом. Неумело, импульсивно и криво, но тонкое лезвие удачно проходит по касательной, и этого достаточно. Брызжет кровь. Покоряющая теряет браслет, оступается и зажимает ладонью рану на шее. Сонхун ловит момент замедления, толкает Кихо ей под ноги и срывается с места.       Еда пытается пригнуться за браслетом, но не выдерживает мощного рывка за руку и чуть не спотыкается. Сонхуну приходится подтянуть её наверх, сзади подгоняет нарастающий рокот. Луч фонарика в пальцах Еды скачет по узким коридорам, больше сбивая, чем помогая.       Вербена и серебро сделали своё дело: Сонхун не так быстр, как обычно. К тому же, он вынужден тащить еле поспевающий мешок с костями. К счастью, чернота впереди сужается до прямоугольника, а затем расползается на целый зал. Сонхун выскакивает из катакомб и захлопывает за Едой металлическую дверь. Кто-то мгновенно бьётся с другой стороны.       Сонхун даже не успевает обдумать, как взъерошенный и немного помятый Чонсон мигом оказывается рядом и налегает плечом. На объяснения нет времени. Покоряющая, а, может, кто-то из её подчинённых вбивается в дверь, и ослабленного Сонхуна толкает вместе с ней. Чонсон опирается выпрямленными руками поверх его головы. Тела Покорных у их ног начинают волноваться.       — Где хён?       — Добывает нам ключи от машины. Нужно выбираться отсюда.       — Да ты что? — ёрничает Сонхун, совсем не грациозно качаясь под напором.       — Это место пропитано Ложным Богом, — неожиданно серьёзно говорит Чонсон, его ладони в обрезанных перчатках от напряжения скрипят. — Я чувствую зов Отца.       — А в меня попала пуля с вербеной.       — Прекрасно.       Чонсон задумчиво хмыкает, сдерживая очередной толчок, причём идущий снизу. Сонхун с трудом выпрямляется по ледяному металлу и осторожно заглядывает в решётчатое окно. Ничего. Пусто. И до ужаса подозрительно. Мягко пихнув Чонсона в бок, Сонхун приоткрывает дверь.       Стремительно вырвавшееся из катакомб нечто по-настоящему заставляет его подпрыгнуть. Он никогда подобного не видел: переломанное и скрученное в узел тело на четвереньках уверенно направляется в их сторону.       Отступая, Чонсон дёргает Еду за шкирку, как беспомощного котёнка. Она не сопротивляется, огромными глазами разглядывая догоняющего их стригоя. Сонхун придерживает у живота простреленную руку и случайно наступает каблуком на голое бедро женского трупа. Скелетированные пальцы другого почти ловят его за лодыжку.       Чонсон продолжает пятиться с Едой на буксире. Они доходят до лестницы к разрушенному балкону. Сонхун лихорадочно перекидывает варианты спасения. Чонсон не справится один, если он сейчас рухнет. Вдавив кулак в липкую стену, Сонхун поднимается спиной вперёд и внимательно следит за тем, как двигаются стригои внизу.       — Ложный боже, Хуни.       Хисын возникает точно из воздуха, приобнимая его за талию. С Сонхуна сходит неподъёмный груз. Он цепляется за свитер на плече хёна и позволяет себе вспышку передышки.       — Ты ранен, — испуганно ахает Хисын и замечает побледневшую Еду с кровавыми порезами на щеках. — Вы оба. Что произошло?       Сонхун мотает головой, отстраняясь. Нужно двигаться дальше, останавливаться нельзя. Не время отдыхать, поэтому он делает осторожный шаг назад. И ещё, подальше от шипящих под ногами тварей.       У окна их ждёт Чхве Тэян: всё та же маленькая фигурка на фоне чёрного зубастого леса и светлеющего неба. Непонятно, что точно он делает: то ли останавливает, то ли провожает.       — Она разозлится, — плоским голосом предупреждает Тэян. Потом его равнодушный взгляд обращается к Хисыну. — А вас убьёт.       — Непременно, — устало фыркает Сонхун и задирает револьвер на уровень лба стригоя. — Отойди с пути.       Хочется поскорее закончить, потому что эта чёртова ночь вымотала его, и Сонхун не получил ни благодарности за спасение, ни Новорождённого.       — Вас не отпускали. Ей не понравится.       Это становится последней каплей. Сонхун стреляет, и фигура Тэяна смазывается в тухлом воздухе. Он по-вампирски стремительно перепрыгивает перила и грузно приземляется на первом этаже. Сонхун мешкает, оглушённый выстрелом. Его Чутьё нехило барахлит, даже толчок в поясницу ощущается оглушительным ударом.       Подоконник под пальцами Чонсона трещит и скрипит. Он помогает Хисыну перебраться наружу и исчезает в чернильном прямоугольнике следом. Сонхун нетвёрдой походкой подшаркивает ближе и успевает заметить, как Чонсон задирает предплечья, чтобы Еда соскользнула ему прямо в руки.       — Сам справишься? — заметив, как Сонхун мешкает, тот прищуривает правый глаз и склоняет голову на бок. — Боишься высоты?       Ничего подобного. Проблема в том, что при защите Еды Сонхун подставил ведущую руку. Револьвер в правой руке ощущается инородным и лишним, в левой не перестаёт пульсировать тупая боль. Когда порыв ночного ветра обливает его разгорячённое лицо, Сонхун перескакивает подоконник и молится Истинному Богу об удачному приземлении.       Чонсон всё же подхватывает его за здоровое плечо, не давая упасть, и двумя пальцами намекает продолжить движение. Хисын берёт Еду за руку, что-то бормоча об обратном пути. Сонхун интуитивно оценивает обстановку: с северной стороны церкви по равнине разбросаны покосившиеся в разные стороны ханоки. Значит, это была заброшенная деревня.       Чем дальше от Клана «Ким», тем меньше застывших трупов. По ним зайчиком прыгает луч фонарика в кулаке Еды. Сонхун отстранённо осматривает ближайший подлесок и проступающую сквозь сумерки тропинку. Скоро рассвет, и ветер постепенно утихает, оставляя стоячий воздух, пропитанный вонью нечистот.       — Я убил её, — внезапно выдыхает Еда. Хисын приостанавливается, чтобы обернуться.       Еда пялится на ноги, вдавив ногти в молнию расстёгнутой куртки. Чонсон грубовато встряхивает её за плечо, но ничего не говорит, и молчание начинает преображаться во что-то неуютное.       — Покоряющая. Я… перерезал ей горло.       — Она и до этого была мертва.       — Знаю.       Теперь Еда пялится на поднятую руку. Окровавленные пальцы растопырены, как когти. Сонхун бы прислушался к стуку её сердца, но Чутьё слишком ослабло. Не только Еда, они почти все так или иначе пострадали. Лицо Чонсона испачкано стригойской чёрной кровью, серебряная пыль оседает в слипшихся волосах. Это не мешает увидеть его глаза. Они как всегда поблёскивают, и в них внезапно пробегает что-то беспокойное и живое. Настоящее.       Нет-нет-нет.       Человеческое.       — Ты в порядке? — Еда заторможенно кивает и привстаёт на носочки, чтобы рассмотреть поближе, но Чонсон давит на её надплечья и плавно опускает на пятки. — Я тоже.       Они случайно встречаются взглядами. Сонхун ничего не говорит, хотя на языке крутятся многие противоречия, и просто указывает подбородком на предполагаемую дорогу.       Пора домой.       Минивэн там же, где его оставили: неровно припаркован за подлеском. Чонсон сразу направляется к водительскому месту. Сонхун не спорит, с трудом дотаскивая тело до салона, и рывком открывает дверь для Хисына и Еды.       Внутри Сонхун рушится на кожаное сиденье и опирается на спинку, его колени устало разъезжаются. Он чуть не занимает собой оба места, но претендентов на соседство нет. Хисын усаживает Еду напротив и берёт за руку. Их пальцы медленно переплетаются. Еда кажется слишком ошарашенной, чтобы сопротивляться.       — Совсем больно было? — спрашивает Хисын, наклоняясь к порезу на её щеке. — Не переживай, дома замажем. Нигде больше не поранился?       Еда заторможенно качает головой и отворачивается к окну. Пока она притворяется, что разглядывает пейзаж за мутным стеклом, Хисын продолжает охать из-за будущих синяков. Сонхун рассматривает свою руку, перебинтованную пыльной рубашкой, и проступающую на ткани кровь. Она уже сочится не так сильно, постепенно останавливается. Затем Сонхун слизывает с губ медный привкус собственного сырого мяса и наблюдает за обеспокоенным Хисыном.       — Ох, Чонвон-а, зря мы тебя взяли. Ничего путного не вышло…       Смотрит на своё разгрызенное под одеждой предплечье — на Еду, с головы которой едва ли упал волосок.       А Хисын хлопочет так, будто пуля Кихо попала именно в неё.       — Ладно, дома мы…       — Ваше Величество, куда дальше? — бесцеремонно перебивает Чонсон спереди.       Хисын встаёт и, покачиваясь в такт движению, медленно проходит к водительскому месту. Теперь Сонхун в упор смотрит на саму Еду. Словно почувствовав, та оборачивается, и Сонхун расслабляет плечи. Он не моргает, и Еда тоже. Странный зрительный контакт не прерывает даже подскочивший на ухабистой дороге минивэн.       Большой палец Сонхуна спотыкается о ледяной барабан.       Последняя пуля.       Эта любовь и правда пожирает его по частям.       Машина заворачивает неожиданно, практически рывком. Сонхуна качает против движения, и он автоматически хватается правой рукой за подголовник. Еда горбится, подгибает ноги и кутается в безразмерную куртку. Хисын так и остаётся рядом с Чонсоном, чтобы подсказывать дорогу.       В пригороде они оставляют минивэн и пересаживаются в BMW Сонхуна. Теперь за рулём он, и пока остальные пристёгиваются, ловит связь, чтобы отправить Гаыль короткое сообщение из двух слов.       «Семья Наои».       Остальной путь проходит в шуршащей тишине. Еда засыпает, прижавшись к дверце, Хисын следит, чтобы она не билась головой о стекло, а Чонсон увлечён видом за окном. Пригород растворяется позади, уступая место редким постройкам. Дальше пропадают и они, оставляя лишь деревья и кустарники.       В привычном тупике Сонхун глушит мотор.       — Чонвон, мы приехали, — мягко шепчет Хисын. — Просыпайся, злато.       Он тянется к Еде, но Чонсон совсем неуважительно перехватывает его пальцы и отводит к сиденью.       — Не будите, Ваше Величество, пусть поспит.       Толкнув приоткрытую дверь бедром, Чонсон осторожно вытаскивает Еду и пропадает в начале диких лесов. Сонхун шаркает рядом с невозмутимым хёном, едва переставляя онемевшие ноги. Её Величество выделила на поиски неделю. Всего семь дней, чтобы найти Новорождённого, и у Сонхуна остались сутки. Если в течение двадцати четырёх часов они не найдут Новорождённого, ему придётся вернуться в золотую клетку за наказанием.       — У нас ещё есть время до рассвета.       В доме Чонсон уклончиво двигает головой, не особо реагируя на завуалированное предложение продолжить. Он целенаправленно двигается к лестнице. Сонхун пробует снова, на этот раз настойчивее.       — Соберём у Еды кровь, чтобы не пылесосить зря каждый угол пригорода.       — Нет.       Резко остановившись на пороге, Чонсон бережно дует Еде в лицо. Она сонно жмурится и вяло хватается за кожаный лацкан на его плаще. Чонсон выгибает губы в понимающей улыбке.       — Пригласи меня.       — Пак Чонсон… ты… можешь войти…       Оставив Сонхуна у отодвинутой двери, Чонсон заботливо укладывает Еду на откинутое одеяло и снимает с неё куртку и обувь. Сонхун не сразу понимает, что протяжный клокочущий звук вырывается именно из его рта.       — Что значит «Нет»?       — Ну уж не мне объяснять значение отказа, Ваше Высочество.       Чонсон привычно приторно улыбается, возвращаясь в коридор. Когда Сонхун импульсивно приближается, он останавливается у границы комнаты и становится серьёзнее.       — Нам его кровь для поисков не нужна.       — Используем как приманку.       — Нет.       — Что ты заладил?       Сонхун шагает в сторону, чтобы обойти, но Чонсон снова плавно перекрывает проход. Да так, что свернувшаяся в клубок Еда полностью скрывается за его спиной. Невероятно. Очередное помешательство ради того, кто не доживёт и до зимы.       — Ты сюда не войдёшь.       — Если понадобится, я вытащу его из комнаты, — мёртвым тоном цедит Сонхун. То, что ведущий Охотник Клана низших вампиров пытается приказывать, выводит его из себя. — И Приглашение меня не остановит.       — Нет, — неожиданно соглашается Чонсон, только слишком уж спокойно и слегка откидывается назад. — Оно — нет.       По комнате эхом разносится лёгкий звон серебра. Один из стилетов скрыт под полой плаща, и показывать его Чонсон не собирается.       — Тебе подтирать ему сопли я не позволю. Достаточно, что хён…       — Сонхун-а, — перебивает Чонсон, отводя руку с оружия, и смеётся. — Может, лучше о нём позаботишься?       Как назло с первого этажа доносится грохот. Глупое ранение ослабило его Чутьё, но даже Сонхун слышит, как Хисын-хён роняет что-то тяжёлое, и вздрагивает. Чонсон не дёргается. Он продолжает стоять на месте и даже показательно расправляет плечи.       — Вот у кого точно проблемы с кровью, так у Его Величества.       — Пак Чонсон, — предупреждает Сонхун. — Ты забываешь, что говоришь об Обречённом.       — А ты посмотри на его глаза, — Чонсон фыркает, его собственные глаза сверкают, и они не те, что Сонхун заметил на поляне у церкви. Нет и намёка на человечность. — Это не цвет крови.       — Как ты, низшее существо, смеешь…       — Прежний Ли Хисын уже разорвал бы нас на куски за то, что мы сделали одиннадцать лет назад. А этот так, ножиком пощекотал, — Сонхун медленно сдавливает в кулаке ключи от машины. — Я прожил с Обречёнными куда меньше тебя, но успел понять, что ошибок они не прощают.       Чонсон делает вальяжный шаг, дальше его тяжёлая рука падает на надплечье Сонхуна, окровавленные пальцы сжимаются вокруг ткани пиджака. Наклонившись, Чонсон слегка поворачивает голову, словно желает поближе рассмотреть. Щеки Сонхуна практически касается тёплое дыхание.       — Спроси у любимого хёна, почему он до смешного слабый, — вкрадчиво шепчет Чонсон. Сонхун замечает краем глаза его дьявольскую улыбку. — Спроси, где Чутьё.       После этого Чонсон единожды похлопывает Сонхуна по плечу и неспеша направляется в сторону ванной комнаты.       Если уж такая бестолочь, как он, понял, значит, врать себе больше не получится.       Хисын-хён умирает.