L'appel du vide

      — Чонвон.       — М?       Он отвлекается от наблюдения за бегущей далеко внизу рекой и замечает довольную улыбку стоящего напротив Чонсона.       — Опять планируешь сигануть?       — Сдурел, что ли?       Закатив глаза, Чонвон отворачивается. Золотистое солнце только всходит, подогревая осенний воздух, и мир вокруг наполняет приятная безмятежность. Здесь спокойнее, чем в прошлый раз, когда они обсуждали способы Пробуждения.       — Ну-у, ты иногда непредсказуемый.       Чонсон за его спиной по-дружески трясёт за плечи. Из груди пузырьками выходит смех, когда Чонвон отводит локоть назад. Прицельно ударить не получается, потому что вампир всегда сможет уклониться от человека.       — Сначала убедись, что есть кому ловить.       — Не притворяйся, что не станешь спасать.       С широкой улыбкой цыкнув, Чонвон давит на тёплую щёку Чонсона костяшками и показывает горный хребет. Пусть лучше природой любуется, чем дразнится. Хотя эти похожие на передышку «дразнилки» Чонвону нравятся.       Какое-то время они ничего не говорят.       — Эй, хочешь секрет?       Едва солнце показывается полностью и уже начинает слепить, Чонсон почему-то переходит на шёпот. Чонвон подозрительно щурится.       — Давай ближе, это же секрет.       Он доверчиво переваливается влево, подставляя ухо. Его неожиданно берут за подбородок и тянут к себе, и Чонвон на мгновение замирает. Потом автоматически прикрывает глаза.       А следом ощущает по-человечески тёплые губы на своих.       Он слепо берётся за кожаный лацкан на груди Чонсона, не желая отпускать. На его поясницу опускается твёрдая, припечатывающая ближе ладонь. Странно, что нет клыков. Но так неожиданно мягко. И впервые.       Следом в нижней части его тела вспыхивает режущая боль. Чонвон давится воздухом, разрывая поцелуй. Когда он медленно опускает взгляд, по горящему горлу поднимается что-то вязкое с металлическим привкусом.       Оказывается, в его живот до рукояти вгоняют серебряный стилет. Медленно. С наслаждением. Ладонь мертвеца, спрятанная обрезанной кожаной перчаткой, усиливает давление, и внутренности Чонвона скручивает. Он пытается отодвинуться, но всё та же ладонь, во время поцелуя привлекавшая ближе, теперь не даёт сдвинуться.       — Тогда в квартире ты видел меня.       Сверху злобно смеются. Из Чонвона вырывается жалобный скулёж, и он упирается лбом в твёрдый подбородок Чонсона. Крови неестественно много, она даже пачкает зубы. Перед глазами проступают мутные пятна.       — Ну ты только не расстраивайся, ладно?       Чонсон отстраняется, в последний раз с особой жестокостью надавливая основанием ладони на стилет, и Чонвон жалобно мяукает.       Стоит ему проморгаться, в нескольких шагах останавливается Сонхун. Он издевательски приветливо поигрывает растопыренными пальцами, а в его другой руке качается отсечённая голова Сону.       Чонвон просыпается с криком.       Горло дерёт умирающим воплем. Он подскакивает на матрасе и отодвигается, пока не врезается спиной в стену. Мокрый свитер от соприкосновения липнет к спине второй кожей. Чонвон стирает с лица пот и растерянно осматривает комнату.       За окном поздняя ночь, очертания леса размыты, и при виде полностью закрытой двери он истошно верещит, с трудом поднимаясь из-за окутавшей бёдра простыни.       Его заперли.       Ударившись о старое дерево лицом, Чонвон слепо нашаривает углубление и вываливается в узкую щель. Там также темно, и Чонвон в панике мечется на крошечном пятачке из стороны в сторону.       — Чонвонни!       Рядом с ванной комнатой он спотыкается на вибрирующих ногах, но его вовремя ловят. Хисын обхватывает за грудь и живот, и, ощутив на себе мягкие прикосновения, Чонвон несогласно визжит. Пытаясь вырваться, он одновременно ощупывает фантомно покалывающее место, куда вошёл стилет Чонсона.       — Тише, злато, тише.       Хисын прижимает крепче, практически сковывая. Чонвон из-за забитого носа дышит ртом, продолжая надрывно рыдать.       — Тише, солнце, тише. Ты в безопасности.       Когда дверь в ванную комнату с грохотом отъезжает, на пороге появляется Чонсон. Он будто вылез из душевой кабины секунду назад, потому что одет только в джинсы, а с его голой груди и потяжелевших волос течёт вода.       — Эй, что с тобой?..       Заметив потянувшуюся ладонь, Чонвон брыкается. Пальцы Чонсона останавливаются, затем медленно сгибаются, и Чонвон давит на ключицу Хисына затылком, чтобы избежать контакта.       — Что…       — Не трожь.       Чонсон игнорирует предупреждение Хисына. Он смотрит на Чонвона сверху вниз, и смягчившиеся черты его лица возвращают прежнюю остроту. Сейчас они как никогда напоминают о том, что Чонсон оживший труп.       — Думаешь, я способен навредить тебе?       Чонвон шмыгает носом, вытирает влажные щёки и упирается взглядом в рваный шрам на груди Чонсона.       Они сделали что-то неправильно. Где-то ошиблись, потому что раньше секс был просто сексом, а теперь, кажется, тот привнёс в жизнь Чонвона какое-то значение. Чонсон как будто добровольно забирает его сердце, оставляя лишь заполняющееся кровью пространство.       — Что за чертовщина?       Чонвон начинает скулить ещё до того, как последний вампир поднимется по лестнице. Он бьётся в обездвиживающем объятии Хисына и выискивает голову хёна в руках Сонхуна. Недоумённо нахмурившись, тот тормозит.       — Что за?..       — Вон.       Хисын снова крепко обхватывает сопротивляющегося Чонвона за плечи, и он постепенно затихает. От слёз промокла даже шея. Деревянная крыша старого ханока скрипит, и пару минут это единственный звук.       — Уходите и ищите. А мы пойдём пить горячий чай. Хорошо, золото?       — Как-као… М-можно?..       — Конечно! Возможно, и сдобу какую найдём. Пойдём, не смотри на них.       Хисын уводит его на первый этаж, и весь путь Чонвон держит глаза закрытыми. При любом, даже мимолётном взгляде на Чонсона или Сонхуна, его начинает трясти, поэтому он прячется в белом свитере Хисына.       — Присажи… Осторожнее, так, садись.       Чонвон покорно опускается на стул, мигом поднимает бёдра к груди и сворачивается в запятую. Ресницы слипаются из-за подсыхающей влаги. Хисын вкладывает в его скрюченную ладонь рулон бумажных салфеток.       — Приведи себя в порядок, а я воду вскипячу.       Чонвон устало угукает, вытирается и возвращает ненужный рулон на край стола. Уместившись щекой на согнутом колене, Чонвон начинает отстранённо наблюдать за порхающим вокруг Хисыном.       Из всех кошмаров на Чирисан, этот получился самым реальным. И начался он в церкви стригоев. Вкус плоти Кихо… то, как брызнула кровь на шее Покоряющей от его неумелого импульсивного выпада, то, что он мог забрать её жизнь…       Сколько дней прошло с пропажи хёна? Чем Чонвон занимается на Чирисан? Сидит в четырёх стенах. А чем это отличается от «Миринэ»?       Он до сих пор в железной клетке. Просто она уменьшилась.       — О чём думаешь, как ты?.. — участливо интересуется Хисын, придвигая к Чонвону глубокую кружку с вьющимся паром и плетёную корзинку с сахарными булочками. — Если тебе нужно поговорить…       Чонвон вяло пожимает плечами, забирая кружку, и делает первый глоток. Какао сладкое и горячее, однако вкус едва ощущается. Сделав несколько глотков, Чонвон освобождает ладони и натягивает на подрагивающие костяшки рукава свитера.       — Чонвон, всё будет…       — Не верю.       Хисын проходит пальцами по его ярко-красным волосам, и Чонвон приподнимает голову. Юджин-нуна когда-то тоже перебирала его тогда ещё чёрные волосы.       — Это временное испытание.       — Хён больше не человек…       — Он справится, не переживай.       — Хисын…       — Не бывает на свете препятствий, которые нельзя преодолеть. Если только… — бледные губы Хисына секундно дёргаются, и он неожиданно встаёт. — Я хочу кое-что показать тебе. Помоги мне, пожалуйста.       Вместе они отодвигают стол, сначала убрав посуду, и Хисын присаживается на корточки перед люком. Заинтригованный Чонвон садится напротив и шмыгает носом, а Хисын берётся за холодное кольцо и со стоном открывает погреб.       — Спрыгивай, не бойся.       Хисын подбадривающе кивает, когда Чонвон с сомнением хмурится, и показывает, как держаться за железные скобы. Секунду спустя Чонвон падает в непроглядную темноту и неуклюже подгибает колени после приземления. Тут сыро и довольно прохладно, и чем-то напоминает катакомбы. Рефлекторно встряхнувшись из-за того, что замёрз, Чонвон машинально тянется к карману куртки за фонариком, а потом понимает, что спустился на первый этаж без неё. И без… обуви?..       Потоптавшись носками по холодной земле, Чонвон отходит на шаг, чтобы Хисын смог попасть в погреб, и вытирает вспотевшие ладони о ткань на бёдрах. Нос тут уже улавливает явный запах плесени.       — Раньше я постоянно проводил время под домом.       Хисын на ощупь продвигается по стене, по какой-то причине не используя вампирское зрение. Вскоре его белое лицо освещает крошечным огоньком.       — Здесь… я чувствовал себя в безопасности. Понимаешь, о чём я?       Чонвон сомневается. Хисын проходит полукругом, зажигая спрятанные в углублениях свечи. От этого тревожно маленького и пустого пространства Чонвон ожидал чего-то необычного. Его ожидания оправдываются, когда света становится больше, и посередине погреба в оранжево-жёлтых пятнах проступает… гроб.       — Не все вампиры проводят спячки подобным образом, но мне удобно, меня в нём похоронили.       Этот гроб ветхий, с дряхлыми досками и неумело сколоченный. Ещё он большой, наверняка больше маминого. Меланхолично улыбнувшись, Хисын любовно оглаживает глубокие трещины в необработанном дереве, и Чонвон двигает плечами, сгоняя пробежавший по коже мороз.       — Хочешь узнать, как я Проснулся?       Чонвон заторможенно выпрямляется, и в его голове звучит давнее предупреждение Чонсона.       Если вампир рассказывает тебе историю своего Пробуждения, значит, либо очень доверяет, либо пытается манипулировать фальшивыми слёзками.       — Я хочу, чтобы ты узнал, на что способна любовь.       Хисын закатывает рукава белоснежного свитера и с явным трудом поднимает тугую крышку. У Чонвона перехватывает дыхание, когда на дне глубокого ящика он замечает очищенные и гладкие человеческие кости.       — Знакомься, Чонвонни: моя жена и две прелестные дочки.       Он застывает на месте, в замешательстве наблюдая, как маленькое пламя танцует на разобранных скелетах. Хисын берёт его за ладонь, почти величественно подводя ближе.       — Не бойся мёртвых людей, они безобидны.       Хисын присаживается перед гробом, опираясь предплечьями на край, и сбитый с толку Чонвон неуверенно опускается рядом на колени.       — Давным-давно я полюбил одну девушку. Она была самой умной и доброй в нашей деревне, разбиралась в травах, и вскоре у нас появились очаровательные девочки. Сначала всё было хорошо, моя жена лечила каждого, кто приходил в наш дом, девочки подрастали и помогали, но затем…       Хисын зажмуривается, роняя голову, и Чонвон интуитивно кладёт ладонь на его надплечье.       — Затем в нашу деревню пришла Болезнь. Люди сгорали меньше, чем за неделю. Моя жена пыталась спасти каждого, но не смогла и… тоже заболела, — Хисын давит верхними тупыми клыками на нижнюю губу, и пальцы Чонвона на его вязаном свитере непроизвольно сжимаются. — Я смотрел, как любовь всей моей жизни утихала горящей спичкой, и ничего не мог сделать… А потом жители деревни начали злиться. Ни я, ни наши дочки не заболели, поэтому её обвинили в том, что она колдует. Что забирает жизненные силы остальных, чтобы её семья жила. После того, как умер сын старосты деревни, тот во всеуслышание объявил, что мы — шаманы.       Мутные розовые глаза Хисына начинают блестеть, собирая отражение свечей. По его впалым белым щекам скатываются первые слезинки. Чонвон болезненно хмурится, потому что глаза тоже щиплет.       — За нас никто не заступился. Ни один житель не поверил в нашу невиновность, — голос Хисына, что обычно приятно журчит, обращается в напряжённый звон. — Я не буду пугать тебя произошедшим после, но в конце концов нас похоронили заживо.       — Вы… з-задохнулись?..       — Навечно заснули, — отстранённо поправляет Хисын, и его кадык подпрыгивает. — Прежде чем сделать последний вздох человеком, я обратился к Богам. Я пообещал, что найду девочек после смерти и вернусь отомстить. Я поклялся, что меня не сможет остановить даже сам Дьявол, потому что моей боли хватит на борьбу с ним.       — И ты Проснулся, — шепчет Чонвон, и Хисын горько хмыкает. Он вытирает влажные щёки тонкими пальцами и криво улыбается. Чонвон ловит в его улыбке что-то знакомое.       — В окружении трупов. Ложный Бог услышал меня, — Хисын перестаёт улыбаться и выпрямляется. Тень за его плечами становится больше. — Я исполнил клятву и сожрал деревню. Целиком. До последней капли.       — Но… я думал… — Чонвон отодвигается, убирая ладонь с надплечья Хисына, но её перехватывают. — Что… ты хорошо относишься к людям… а ты…       — Они заслужили, — Хисын с намёком сдавливает пальцы, и его жестокие слова оседают на языке Чонвона. — Вы с Сону прошли через Ад по моей вине. Нужно было оставить вас у себя или самостоятельно найти Ким Суху, но были причины, почему я не выхожу из дома. Обещаю, что скоро вы будете счастливы и в безопасности.       Чонвон задерживает дыхание, обезоруженный внезапной честностью, и Хисын с нажимом гладит его по затылку, обернув предплечье вокруг головы. Стригойские обесцвеченные глаза впериваются в Чонвона.       — Вы должны быть в безопасности, — продолжает Хисын. В потустороннем выражении его лица на секунду проступает странный голод. — А как я сказал, так и будет.       Это настолько ошеломляет, что Чонвон не решается ни поблагодарить, ни возразить. Он борется с желанием отодвинуться, и тогда Хисын ослабляет хватку. Тень от свечей за его спиной разрастается до необъятных размеров. Он будто заполняет собой всё пространство погреба, прорастая из гроба.       — Будь хорошим ребёнком, злато, — сипло предупреждает Хисын.       — Я…       — Кому-то пора набить животик, правда?       Хисын вдруг мягко улыбается, и Чонвон не успевает за стремительным изменением. Его парализует. Потом приходится напомнить себе, кто из троих вампиров в этом доме всегда защищал его. Они поднимаются на кухню, и, прежде чем приступить к готовке, Хисын отправляет Чонвона на диван.       Минут двадцать спустя он с тяжёлым вздохом облокачивается на твёрдые подушки и упирается пятками в край горчично-грязной обивки. Телевизор недалеко жужжит неразборчивым фоном, а из кухни стреляет масло.       — Чонвон-я! — зовёт мягко вибрирующий голос. Хисын высовывается из-за ширмы. — Ты поешь здесь или за столом?       Он больше не говорит странные вещи низким тоном, и произошедшее в погребе начинает казаться наваждением. Хисын всё-таки старый. Может, это его обычное состояние Обречённого, просто Чонвону не довелось увидеть раньше. Вместо ответа он неловко пожимает плечами, и Хисын исчезает. Не зная, чем заняться, Чонвон наклоняется к коробке у подголовника дивана.       Помня о предыдущем дневнике, после которого из глаз чуть не текла кровь, Чонвон роется дольше обычного и вскоре вытаскивает два связанных красной тесьмой листа. Они старые, пахнут пылью и землёй.

Я должна узнать для будущих вампиров и мы… это хорошая бумага из Японии… Госпожа Рэй привезла… Ханбинни понравится, он пишет много записей для потомков… Я узнаю, но не помню, поэтому нужно записывать, а то забуду. Истинный Бог хороший, ложный Бог плохой. Ложный наказывает Хисына за смелые слова… Я хочу помочь. Нужно думать. Много… Интересно, если я убью Хисына, Истинный Бог заберёт его, спасёт от проклятия? Серебро больно, нельзя прожигать и болеть… Осина больно, кол убьёт… Я не понимаю. Если мы дети Истинного Бога, почему нас убивают его вещи? Вещи при храме больно, полностью сжигает и манит к себе… Я не хочу вечно жить, страшно, что долго и бесконечно… Наша вина в себе… Моя роза… Роза, никаких роз… Она не пускает, не пропускает к себе… Закрывает… Если лепестки розы, я не пройду… Меня спасла смерть Цюаньжуя. Я и Ханбинни хотим уходить отсюда далеко… Истинный Бог не пускает, мы должны жить, пока этот мир не переродится… Мы найдём способ… Хисын нас спасёт… Больше не писать… Нельзя так долго страдать…

      Чонвон звонко цыкает, откладывая листы на колени. Эти Обречённые издеваются. Дальше что, зашифрованные послания в чёрточку и точку? Да, это древнее время и так далее, но для чего тогда писать, что это для потомков, если потомки не могут прочитать их закорючки без ряби в глазах?       Вытащив остальные бумаги и толстые тетради, Чонвон залезает в коробку чуть ли не носом и вдруг замечает на дне рваные кусочки: как будто кто-то порвал бумагу, а затем попытался вытрясти, но некоторые частички зацепились за сложенное дно. Поймав несколько отрывков, Чонвон опирается локтем на податливый подголовник и невольно щурится.

Если ты будешь со мной, он не даст тебе покоя…

Я скучаю по своим бедным девочкам…

Уже не знаю, где заканчиваюсь я и где начинается Ложный Бог…

Он забирает меня по частям…

      А это чьё? Почерк незнакомый, аккуратный и красивый, хоть и дрожащий.       — Сейчас кто-то вкусненько покушает.       На кофейный столик перед Чонвоном ставят чугунный поднос с миской риса, тарелкой омлета и кружкой какао, и он на автомате откладывает дневники Обречённых в сторону.       — Приятного аппетита!       Чонвон сползает на прохладный пол, отодвигает колючий стебель розы, стряхивает её засохшие лепестки и берётся за ложку и палочки. Хисын присаживается позади, переключая кулинарную передачу на утренние новости. Дежурное приветствие ведущих заставляет подумать о Чонсоне: обычно он и Сонхун возвращались после начала программы…       Стоит только вспомнить, как Чонвона встряхивает. А ещё под рёбрами начинает неравномерно грохотать. Чонвон иногда ждал Сону-хёна у двери после ночных смен…       НЕТ.       Чонвон не ждёт Чонсона.       Точнее, ждёт, но не в этом смысле.       Тряхнув головой, он сжимает палочки у губ и непроизвольно оборачивается. Хисын призрачной изломанной линией лежит с закрытыми глазами на одной из подушек, и что-то в груди Чонвона издаёт приглушённый звон.       — Хисын-хё… — прокашлявшись, он смачивает горло остывшим какао и хмурится. — Хисын, ты в порядке?..       — Слегка утомился, — розоватый глаз Хисына приоткрывается, и Чонвон отворачивается, уловив ту странную искру голода из погреба. — Ешь скорее, пока горячее.       — Хорошо.       Чонвон набивает обе щеки, одной рукой охраняя миску у груди, а второй орудует палочками, и в этот момент двери с рокотом раздвигаются.       Пробормотав Приглашения, Хисын приподнимается на предплечье. По гостиной пролетает шипящий вихрь. Это взбешённый Сонхун. Чонвон перестаёт жевать, с удивлением наблюдая, как он начинает метаться из угла в угол диким животным.       — Ох, ну что ты так завёлся?       Чонсон облокачивается на стену и скрещивает руки на груди. Когда они встречаются взглядами, он фальшиво отряхивает щёку. Прикоснувшись к своей, Чонвон задевает кончиками пальцев прилипший рис.       — Поспокойнее, не драматизируй.       Вместо ответа Сонхун рычит, резко дёргает правой рукой, и короткий нож из его ладони входит в пол почти по рукоять. Старые доски скрипят, в стороны летят щепки. Хисын тут же встаёт, и с него стекает прежнее изнеможение. За два шага оказавшись напротив, он ловит взмыленного Сонхуна за лацканы расстёгнутого пиджака и привлекает к себе.       — Что случилось, дорогой?       Сонхун спотыкается из-за твёрдой хватки и от неожиданности чертыхается. Он пытается отвернуть голову, но они одного роста, поэтому Хисын с лёгкостью двигается вслед за ним и заставляет поддерживать зрительный контакт.       — Объясни. Причины? Раньше что-то ты не торопился искать Сону.       — На кой чёрт мне ваш Новорождённый?!       Сонхун по-змеиному шипит, и Хисын с недоверием выгибает правую бровь. Чонвон торопливо жуёт, вытирает рот рукавом вязаного свитера и вскакивает с пола. Внимательный взгляд Чонсона прилипает к лицу, но Чонвон мастерски игнорирует его.       — Если этот ваш Новорождённый такой же сумасшедший, как Еда, то…       — Йа!       — Сонхун…       — Тише вы, — внезапно шикает помрачневший Чонсон и наклоняется в сторону телевизора.       На маленьком экране показывают знакомое Чонвону двухэтажное здание.       — Сегодня ночью в детском доме «Миринэ», расположенном в южном пригороде Сеула, произошло нападение. По предварительным данным правоохранительных органов, двое сотрудников учреждения погибли на месте, ещё несколько человек госпитализированы с травмами различной степени тяжести. Пострадавших среди воспитанников нет, — ведущая берёт паузу и заглядывает в бумаги на столе. — По словам представителя полиции, личность нападавшего на данный момент не установлена, обрабатываются несколько версий.       Съёмка с высоты показывает полицейские машины у каменных ворот, люди в форме, издалека похожие на муравьёв, растягивают оградительную ленту. Чонвона неожиданно пробирает на беззвучный смех. Дальше он не слушает.       — Злато?       — Это Новорождённый?       Кто-то грубо подталкивает его в плечо. Чонвона трясёт от того, насколько сильным выходит смех. Рядом возвышается Сонхун. Его левая рука висит плетью, сам он пристально вглядывается в телевизор. На экране — чёрно-белый рисунок тёмноволосого парня.       Чонвон мечтал об этом годами.       — Напоминаем: это не первый случай, связанный с данным учреждением. Ранее «Миринэ» уже оказывался в центре скандала после обвинений в жестоком обращении с воспитанниками и смерти одной из них. Расследование продолжается…       Рассмеявшись на этот раз громко и звонко, Чонвон присаживается на колени, упирается локтями в стеклянную поверхность стола и тянет себя за алые волосы. Кожу головы простреливает приятной болью.       — С-сука.       — Злато, посмотри на меня.       Теперь кто-то обхватывает за талию, выдёргивая из уничтожающих воспоминаний. Хисын заставляет встать, рисуя большим пальцем беспокойные круги на его пояснице.       — Там, на экране, действительно Сону?       Хён наказал тех ублюдков? Чонвон заходится в очередном истеричном смехе, уткнувшись носом в ледяную шею Хисына.       — Внеклановые должны прикрыть это. Мы…       — Спускаемся, — перебивает Сонхун, неуклюже выдёргивая нож из пола.       — Солнце совсем скоро начнёт палить.       — У нас нет иного выхода!       Вместо новостей начинается передача о домашних животных. Так нелепо и не в тему. Хисын плавно отстраняется и скрывается за дверью гостевой спальни. Внимание Чонвона снова привлекает висящая куском мяса рука Сонхуна. Это была его пуля.       К этому моменту он уже должен быть мёртв.        — Что это, хён?       В руках вернувшегося Хисына три плаща. Длинные, чёрные и плотные, они похожи на непроницаемые шторы в гостиной.       — Ханыль, Цюаньжуй и Ханбин оставили в последний раз.       — Один лишний.       — Чонвон, ты едешь с нами.       Это странным образом влияет на Сонхуна. Он направляет на Хисына долгий пристальный взгляд, а потом разворачивается на пятках и притаскивает на диван металлическую аптечку. Только сейчас, в лучах проступающего солнца, становится заметно, насколько он вспотел и побледнел. Под бордовыми, практически коричневыми глазами пролегают жуткие серые тени.       Приказав Чонвону собираться, Хисын подводит его к крючкам для верхней одежды. Чонсон молчит, освобождая проход к полке для обуви, и опирается на сложенные за спиной руки.       — Тебе нужно поесть, — вдруг говорит он. Чонвон не сразу понимает, что не ему. — В «Ли Хи» же есть варианты?       Сонхун реагирует, но так тихо, что человеческий слух не разберёт. Он продолжает медленно перевязываться. Чонвон настолько сосредотачивается на наблюдении, что не сразу улавливает, как его локоть задевают. Намеренно или случайно, Чонсон немного придвигается ближе и выпрямляет ноги. Чонвон от мимолётного контакта вспыхивает. И следом же хочет убежать, потому что вместе с Чонсоном будто бы качнулся и его стилет у бедра.       — Нужно выпустить яд, пока он не дошёл до сердца.       В ответ Сонхун бормочет что-то, похожее на «сам знаю», и в этот момент в прихожей появляется Хисын. На нём чёрная одежда. Чонвон непроизвольно расширяет глаза. Сколько они жили вместе, он видел Хисына только в белом.       — Злато, обувайся.       За безопасным полумраком их встречают сильный ветер и яркий свет. Белое солнце то пропадает в грязно-серых облаках, то призрачно проявляется. Кажется, скоро пойдёт дождь, но пока что сухо, поэтому Чонвон подставляет лицо тепловатым лучам. Хисын берёт его под локоть ладонью в перчатке, и сквозь искусственную кожу постепенно проникает привычный лёд.       За следующие два часа поездки никто не заговаривает. У Чонвона нет ни желания, ни сил, он даже успевает ненадолго провалиться в лёгкую дрёму. А за окном тем временем постепенно меняется пейзаж.       Сначала это незнакомые улицы, дома и редкие прохожие пригорода. Сонхун неуклюже ведёт машину правой рукой и постоянно чертыхается. Затем он постепенно замедляется. Чонвон против воли вжимается в спинку сидения.       Он помнит эти леса.       Когда-то Чонвон, Юджин и Сону разглядывали их из окна комнаты своей группы и представляли мир за каменным забором. Тогда они ещё наивно полагали, что покинут «Миринэ» вместе.       Вскоре после забора между сосен проступает и само здание, всё такое же неприятное и серое. Чонвон пропускает вдох, смотря на выбритый затылок впереди сидящего Сонхуна.       — Почти на месте, — гулким тоном объявляет тот.       Разглядев ржавые решётки на окнах, Чонвон опускает глаза к коленям и замечает подрагивающие на бёдре пальцы.       — Здесь есть где спрятаться?       — Если хочет жить, уже давно спрятался.       Взгляд так и притягивает недавно перебинтованное предплечье Сонхуна. Что… если хён не узнает его?       Воздух в салоне начинает незаметно сгущаться. Чонвон пытается дышать полной грудью, но тело сопротивляется. Там, где кожа намокла от пота, становится холодно. Пальцы отказываются разжиматься.       Когда «Миринэ» остаётся позади, Сонхун незаметно паркуется за поворотом у первого ряда редких сосен. Выглянув на улицу, Чонвон без труда обнаруживает очертания бывшего Ада в жалких метрах от машины и вываливается из салона на колени.       — У нас мало времени, нужно поспешить.       Последнее, что Чонвон видит перед тем, как вжаться лбом в твёрдую землю, — это Сонхун, накидывающий капюшон.       — Мы успеем, — Чонвон слышит короткий шаг по направлению к себе. — Как думаешь, Сир с ним? Эй, Огонёк, ты гулял по окрестностям до выпуска?       Чонвон, естественно, оставляет глупый вопрос без ответа. С противоположной стороны машины Хисын издаёт вопросительное «м».       Даже на достаточном расстоянии «Миринэ» душит его. Там душили и по-настоящему, и Чонвон впивается пальцами в шею, ощущая, как фантомные пальцы самого крупного воспитателя сдавливаются вокруг.       Он убьёт его.       — Йа, Еда. Скажи ему.       Может, Чонвон не заслуживает имя? Юджин-нуна говорила, что для каждого человека оно несёт ценность, но, вероятно, Чонвон не такой ценный, чтобы называться «Чонвоном».       — Мальчики, сколько можно? Не называйте его «Едой», так нельзя.       — Какая разница?       — А я давно не называю его «Едой»…       — Нашли время! Злато, что случилось?       Чонвон ёжится из-за окруживших голосов. Холодное прикосновение заставляет его свернуться в крошечное пятно. Закрывшись перекрещенными руками, он прячется у шины и вновь сильно зажмуривается, пока перед веками не рябит.       — Ед…       — Хуни, хватит!       — Я не Еда, — жалобно протестует Чонвон и вздрагивает. — Мама назвала меня Чонвоном.       Он не знает, как унять морозный озноб. Как заново задышать, потому что лёгкие продолжают противиться, а его грудь пусто поднимается и опускается. Нащупав круглые шрамики-ожоги на мокрой шее, Чонвон ловит подушечками пальцев бешеный пульс.       — Мы теряем время.       — Пак Сонхун! Чонвон-а, ты переволновался, сделай глубокий вздох.       — Не сделаю, — сипит Чонвон, облизывая пересохшие губы.       Было ли хёну страшно, когда он умирал?       Поднявшись на локтях, Чонвон широко распахивает глаза и пялится на песок. Пот заливает глаза и шею, скатываясь за ворот свитера. Чонвону не то жарко, не то холодно.       Зря он поехал с вампирами. А если самый крупный воспитатель выйдет из «Миринэ» и найдёт его? Несовершеннолетнего Чонвона отпустили только потому, что Сону был упрямым и «непробиваемым», но сейчас-то его нет. Сейчас никто не защитит его.       — Чонвон… — в который раз пытается позвать Хисын.       — Я не хочу обратно! — истерично верещит Чонвон, начиная пятиться на четвереньках, и сверху шелестят рукава. Самый крупный воспитатель всегда шуршал одеждой, когда замахивался для удара. — Я ничего не сделал! Я не вернусь!       — Ян Чонвон-щи.       Это произнёс не Хисын.       И, конечно же, не Сонхун.