boomerang

Какая же она сука! Я внимательно смотрю на неё, а от злости сводит скулы. Мне очень, очень хочется сделать ей больно. Хочется её оскорбить, ударить, поставить перед собой на колени. Мне хочется видеть кровь на её лице и страх в её глазах. Хочется, чтобы она дрожала, плакала. Стонала. И я резко хватаю её за волосы, когда она оказывается передо мной. Цепляюсь, сдирая ногтями кожу головы. Она пытается податься назад, уйти от меня, а я тяну её на себя и медленно приближаю её губы к своим. Моя вторая рука держит её запястья. Я не смотрю ей в глаза, я смотрю на губы. Они тонкие, манящие. Я думаю о них половину своей сознательной жизни. Она кусает их, потому что боится меня, но ей никуда не деться. Она в ловушке. Я знаю, что всё это ей неприятно, и делаю ещё больнее: я вгрызаюсь зубами в её губы. Это не поцелуй, нет. У меня не хватит нежности, чтобы поцеловать её так, как она хочет. Вместо этого я истязаю её губы, стараясь прокусить до крови. Стараясь так, чтобы она ощутила во рту металлический привкус. Чтобы от понимания, что я не шучу, сердце затрепетало яростнее. Она мычит и пытается крутить головой — ей не нравится. Ей больно. А я больше стискиваю свои пальцы на её волосах и вдавливаю их в её затылок. Наконец этот вкус. Наконец кровь. Я чувствую, как она вместе со слюной стекает по подбородку. Она опять мычит и начинает активнее вырываться. Я толкаю её к стене и припечатываю своим телом. Мы обе слышим, как хрустят её рёбра. Тяжёлый выдох с её уст. Я собираю языком кровавые подтёки и возвращаюсь к её губам. Целую. Она ненадолго затихает и расслабляется, чувствуя приятное волнение от моих поцелуев. Так я отвлекаю её. Усыпляю её бдительность. Она смешная, потому что в этот момент почему-то начинает мне доверять. Ногти, которые протыкали меня в попытке получить свободу, ослабляют нажим. Тело подо мной лишь чуть сотрясается. Зря. Ведь — никогда нельзя поворачиваться к хищнику спиной. Одной рукой я расстёгиваю ремень на её брюках, расстёгиваю пуговицу, тяну молнию вниз. Меня колотит изнутри. Мои руки дрожат так, словно я взбираюсь на Эверест. Словно иду на глубину в десятки метров. Но всё прозаичнее — моя ладонь проникает в её трусы. Она дёргается, и огромные глаза распахиваются сильнее. Я смотрю на неё, кровожадно изгибая рот. Ей страшно. Я вижу в её глазах страх и мольбу. В уголках появляются слёзы, и она мгновенно краснеет, румянятся щёки. Она думает, что, если она заплачет, я над ней смилостивлюсь. Она надеется. Но она даже не знает, что я всю жизнь буду жалеть, если сейчас же остановлюсь. Если мои пальцы так и не окажутся в ней. Ладонь поглаживает от дрожащего живота к лобку. Она трясётся в жутких судорогах, и я чувствую, как мышцы под моей рукой сокращаются. Я буквально могу потрогать её страх. Это возбуждает так, что я, не сдержавшись, раздвигаю пальцами половые губы и прохожусь рукой по податливой плоти. Она инстинктивно пытается защититься и сводит ноги. Только это ей всё равно не поможет. Она сухая — но мне так на это плевать. Я не хочу, чтобы она возбуждалась и получала удовольствие. Я хочу, чтобы она умоляла меня остановиться. Хочу, чтобы она кричала от боли. Она смотрит на меня неверящим взглядом. Кажется, она меня не узнаёт: та маленькая девочка, к которой она привыкла, выросла и стала дьяволом. Стала той, кто мучает и наслаждается этим. Я впихиваю в неё два пальца. Они идут туго, и она болезненно стонет, тазом пытаясь уйти от вторжения. Но — ей некуда деться. Я наклоняюсь к её уху, прикусываю мочку и проталкиваю пальцы дальше. Она опять стонет, но уже громче, и запрокидывает голову назад. Там стена, и я слышу глухой стук, но она, кажется, даже не замечает этого. Правильно. Вся боль, которая только есть в мире, сейчас сконцентрирована между её ног, и она должна помнить об этом. Ведь боль хочет, чтобы её чувствовали. Я делаю последний толчок, которым по костяшки оказываюсь в ней. Стенки влагалища быстро сокращаются, и я ощущаю, как приливает и пульсирует кровь. Промежность саднит. Там всё горит пламенем, и она ещё очень долго будет это чувствовать. Будет ощущать мои пальцы в себе. Ей не отделаться от этого никогда. Я начинаю медленно двигаться. Я растягиваю удовольствие, видя, как её лицо искажается гримасой боли. Она из последних сил пытается вытолкнуть мои пальцы. Всем телом она упирается в стену и сдирает лопатки о неровное покрытие, всё ещё спасая свою честь. Но чести не осталось. Я пытаюсь вбить в неё эту мысль, толкаясь во всю длину. Она стонет. Стонет и закатывает глаза, не понимая, как бороться с ужасом. С болью. С пальцами, которые не выходят из неё ни на фалангу. Я не вытаскиваю руку, внутри неё горячо. Мои пальцы массируют стенки нехотя, потому что я боюсь, что стимуляция даст сигнал телу и оно начнёт себя защищать. Начнёт выделять смазку. Я не хочу этого. Мне нравится знать, что она тоже чувствует, как от трения моих пальцев становится жарче. Я выдыхаю горячий воздух ей в ухо, усмехаясь. Её глаза закрыты, зубы стиснуты. Она пропускает вдохи и выдохи, а по щекам текут слёзы. Она не кричит, не умоляет о пощаде. Она тихонько плачет — меня это завораживает. Я смотрю на её лицо, как на произведение искусства. Такая маленькая и беззащитная в огромном мире. Такая трогательная. Моя прекрасная женщина, которая наконец-то получила по заслугам. Может быть, поэтому-то она больше и не сопротивляется, терпит. Потому что она это заслужила. Её тело сотрясается в такт моим движениям. Как только я вгоняю пальцы до упора, она напрягается, и её плечи летят вверх. Как только я чуть вытаскиваю их до первой фаланги, она откидывает голову назад и выдыхает. Я знаю, что она считает толчки и надеется, что каждый из них последний. Я чувствую себя голодной. Мне хочется ещё, ещё и ещё. Но меня останавливает она — кровь, которую я ощущаю на пальцах. Сначала мне кажется, что это смазка, и я грубо ругаюсь про себя. А затем опускаю взгляд и понимаю, что ошиблась. На моих пальцах и кромке её трусов кровь. Я перестаралась. Вытаскиваю свои пальцы из неё совсем, и она едва не сползает по стенке вниз. Я прижимаюсь к ней всем телом, держа за талию. Её сердце колотится со страшной силой, и я даже не могу понять, где оно. Кажется, везде, в каждой клеточке её тела, ощущается его стук. Её трясёт. Глаза всё так же закрыты, а ресницы дрожат, как в бреду. Она раздавлена. Она чувствует себя грязной, и ни одно мыло в мире не смоет с неё этого позора. Я аккуратно застегиваю на ней брюки и ремень. Она молчит. Мне хочется, чтобы она сказала что-нибудь. Что я победила. Что она осознала свою ошибку. Что ей всё наконец-то вернулось бумерангом. Но она молчит. Впрочем, я и так всё знаю. Я не целую её на прощание, а просто ухожу, когда она открывает глаза — она медленно приходит в себя, и полное осознание произошедшего накрывает её собой навсегда.