Как слепые котята

— Так ты придёшь? — Лёш, ты ж знаешь, я вот эти толкучки по хатам не люблю. Женька ещё и облюёт всё, как обычно, — Нечаева затянулась и уселась на пошарпанный выступ в стене. Она любила уединение. От смеси сигарет, водки и оглушающей музыки у неё страшно болела голова, а потом ещё и с бабушкой отношения выяснять было совсем не комильфо, да и компании достойной не было — пара адекватов в лице Ксюши и Плотникова и остальные долбаёбы. Лёха почесал затылок, уселся рядом и затянулся с рук Нечаевой, скептично щурясь. — Ты ж вроде курить бросала. — Передумала, — Ксюша специально затянулась сильнее, дольше секунд на пять, чтобы демонстративно подтвердить сказанное, — Короче, я приду. Если бабушка на дачу свалит. — А хахаля своего приведёшь? — Нечаева отрицательно покачала головой и невозмутимо пожала плечами, когда Плотников тихо пробубнел «недолго же вы». — Он нудным оказался, — она торопливо потушила сигарету и спрыгнула вниз, чтобы избежать дальнейших расспросов. Ответить насчёт хахаля ей было нечего — Ксюша даже сомневалась, что этот странный «экспириенс» можно было обозвать отношениями. Ей не нравилось с ним целоваться, хотя был он нормальным, она не любила говорить с ним о чувствах, не признавалась ему в любви, даже когда он пытался за ней ухаживать. Ощущения были странные, особенно, когда после вечера, проведённого с ним, Ксюша встречалась взглядом с ней. Катя уже давно к ней на пушечный выстрел не подходит — как Нечаева однажды засосала её в школьном туалете, так они и не общаются, зато слухи по школе поползли, что Ксюша из 11 «А» из этих походу. Это звучало так, будто она была какой-то заразной, смертельно больной, но если уж Нечаева и была больна, то явно не лесбиянством. Только Катей. Только этой ебучей Катей, которая сидит впереди неё, благоухает заграничными духами, и волосы у неё блестят, как у куклы. И лицо тоже кукольное, и кажется она такой хорошенькой прям, если рот свой поганый не открывает. Самое смешное и обидное было то, что в тот злополучный момент Катя ответила на поцелуй, представляете, невесомо коснулась Ксюшиной щеки, но в последний момент зарядила ей пощёчину, вскочила, как ошпаренная и вылетела из туалета, шикнув «сука». Её каблучки затараторили по коридорному паркету, кажется, она даже где-то споткнулась, а Ксюша так и осталась стоять на месте, не зная, куда теперь себя деть. Сука. Она постоянно думала об этом, прокручивала в голове этот момент ночью, следующим утром, днём, потом это растянулось на неделю, на месяц, а недавно дотянуло до двух месяцев. — Нечаева, ты повылазила?! — она не заметила, как влетела в свою болезнь прям у чёрного входа, тупо уставилась на то, как Катя яростно собирала выпавшие вещи обратно в сумку. Она гордо взмахивала своими пшеничными кудрями, ворчала что-то невнятное, и Нечаева в эти секунды ощутила запах её шампуня, которым она пользуется чуть ли не всю жизнь и тщательно скрывает от всех название. Нечаевой он нравился даже больше, чем духи почему-то. Такой терпкий, непонятный запах, невесомый совсем, оттого ещё более притягательный. Катя встала, поправила свою опасно короткую юбку и недовольно фыркнула, пройдя сквозь Ксюшу, словно её тут и не было. Нечаева пыталась взять с неё пример, тоже делала вид, что Кати нет, получалось, правда, из рук вон хуёво, она даже парнем обзавелась, но её хватило на три недели только. Реально, блять, болезнь уже настоящая. Особенно больной Ксюша себя ощущала в раздевалке перед физрой, когда целая куча девочек вокруг неё переодевалась, но взгляд цеплялся только за одну, скользил вдоль её молочного хребта, спотыкался о родинки, о кружево на застёжке бюстгальтера и падал к стройным ногам в мешковатых штанах. Один на один в такой ситуации Нечаева не могла с ней оставаться, сидела исключительно в толпе, а когда все уходили, уходила следом, чтобы не смущать человека своим присутствием, ставшим теперь невыносимо заметным. Катя неловкость ненавидела, начинала вскипать, как чайник, краснеть, прежде чем взорваться по полной программе — с ней судьбу лучше не испытывать. — А вы слыхали новость? — Ксюша вернулась в класс как раз вовремя — началось вещание Инги. Она удивительным образом всегда была в курсе всего, что её не касалось. После столовой, как по расписанию, она собирала вокруг себя трибуну зрительниц, тупоголовых, как она, и лясы точила от звонка до звонка. Ксюша эти сборища не особо любила, половину пропускала мимо ушей, потому что пиздёж очевидный, — У королевны нашей батя походу сесть может, — все девочки зашептались, и Нечаева нахмурилась, задумчиво закусила губу, прислушиваясь одним ухом к её голосу, — Я вам точно говорю. Небось че-то старое всплыло с девяностых. — Писец, так и думала. То-то рожа у него страшная такая. — Теперь наша Зуева не сука голубых кровей, а дочка зека, получается — Дина и Даша умом не сильно были одарены, противно заржали, как чайки, — гонор как раз больно блатной. — А ты откуда знаешь, позволь спросить? — Ксюша подошла к ним поближе, уселась на соседнюю парту и сложила руки на груди в полной готовности поспорить, — Или в очередной раз «слышу звон — не знаю, где он»? — девочки захихикали, косо переглядываясь, и расслабленная Инга тут же изменилась в лице. — Нечаева, ты в своей норе сидишь, до тебя новости не долетают, естественно, — она надула пузырь из жвачки и с характерным шлепком лопнула, — Была я щас в столовой, и Галина Олеговна сказала… — У неё язык отдельно от головы существует. Херня это всё. — Ну, херня или не херня, но ещё я слышала, что Катька наша… — прозвенел звонок, Инга запнулась. — Ты тут хуйню-то не неси. Какое старое с девяностых, отец её в мэры баллотируется второй раз подряд, — Нечаева перебила её, лишь бы ещё про Катю не услышать никакого дерьма, рассмеялась и устало потёрла глаза, — если бы такое было, то новость бы во всех газетах уже висела. Башку включайте хоть иногда, — сидят, блять, шпионы, якобы всё раньше всех разузнали и улыбаются с умным видом. Ксюшу от их «умных» лиц воротило уже, она поднялась с парты и пошла обратно к себе. — А ты че взъелась так, башковитая ты наша? Катюху защищаешь? — Нечаева и сама не знала, зачем придолбалась. Настроение сегодня было такое. Придолбучее, — Вроде как кинула она тебя сто лет назад. — Просто у тебя информация недостоверная какая-то. — Ой, это она бесится, наверное, потому что с парнем не срослось. Всё-таки девочки больше нравятся? — Инга вроде бы несерьёзно сказала, рассмеялась для пущего эффекта на толпу, чтобы поиздеваться просто, а у Ксюши сердце пропустило удар, в висках зазвенело. Ещё никогда никто не озвучивал при ней это вслух. Были только тихие сплетни, шутки, а сейчас, когда Инга проорала это на весь класс, внутри что-то тревожно сжалось. В кабинет зашла Катя, села на своё место и недоуменно окинула взглядом сборище девочек вокруг Нечаевой. Все стушевались, разошлись по своим местам, но Ксюша так и осталась на месте, сверля взглядом Кузину. — Ты бы оглядывалась тогда что-ли, — она наконец придумала, что ответить, заметно повеселела и уселась на своё место, вальяжно закинув ногу на ногу, — А то нападу на тебя в подворотне и изнасилую, — Катя повернулась к ней, изогнула бровь, мол, ты долбанулась совсем уже, а Нечаева только самодовольно улыбнулась и выпалила ей в лицо «бу!». — Знаешь, Ксюш, — Инга нервно поправила блузку, лицо её исказилось от обиды, — по-моему хуйню здесь только ты несёшь, — Ксюша закатила глаза, безразлично отвернулась от неё и встретилась взглядом с прохладным удивлением в Катиных глазах. В них не было ни жалости, ни осуждения — исключительно любопытство. Она молча развернулась обратно, встряхнула локонами, Ксюше даже показалось, что она еле заметно улыбнулась, всего на секунду шевельнула губами и спряталась. Ингу она ведь терпеть не могла, не переваривала её дешёвый образ провинциальной гламурной иконы ни под каким соусом — наверняка эта странная ситуация её позабавила, порадовала даже, но она так и не сказала ничего, достала зеркальце и намазала губы блеском, словно ничего не слышала. Ну а Ксюша ничего не говорила тогда. Только откуда-то появились эти озлобленные осуждающие взгляды по всему классу и они преследовали её весь день вплоть до самого дома, но даже когда Нечаева переступила порог квартиры, то встретилась с другим взглядом, наполовину слепым, злым, осуждающим тоже, потому что у Ксюши, оказывается тройка выходит по географии и уроки литературы она не посещает уже месяц. — Какие тебе гульки?! Пока не исправишься, дома будешь сидеть, — бабушка была человеком строгих нравов, лучше лишний раз не косячить — чего только стихи Барто в детстве стоили. — А ты на дачу не едешь уже? Теперь караулить меня будешь с утра до ночи? — На автобус пойду через час. Вечером позвоню, чтоб дома была, по́няла? Учиться теперь будешь до посинения, — она не шутила. Отныне, пока оценки не исправятся, она выгрызет Ксюше все мозги, легче было действительно исправить, — Мать денег прислала, кстати, — бабушка достала из сумки конверт и кинула его на полочку, сердито обернувшись в шаль, — Позвонила бы ей хоть разок. — Ага, — Ксюша уселась за стол, запихнула в рот остывший с утра оладик и безразлично включила телек в попытке избежать дальнеших разговоров об этом. Так она прямо разбежалась и пошла звонить. Хреночки. Единственное, что Ксюша слышала о матери последние года три — «денег прислала». Зачем ей звонить, о чём уже разговаривать. Суммы приличные и ладно, а то на одну бабкину пенсию они бы с голоду померли давным давно. — На ужин пельмени себе сваришь, — бабушка тяжело вздохнула, нахмурилась и ушла собирать сумку. Вот и пусть отвлечётся в своих грядках, хоть в тишине можно пожить пару дней. Когда она уехала, Ксюша тупо провалялась целый день на диване, к географии так и не притронулась, про пельмени забыла. Уже темнело, праздник у Плотникова наверняка был в самом разгаре. Всё бы хорошо, но она уже пообещала прийти. В конце концов, с хрена ли она будет дома сидеть из-за тройки какой-то. Нечаева какое-то время нервно походила по комнате, дождалась бабушкиного, звонка, подтвердила, что она дома, и побежала собираться, как только положила трубку. Долгие марафеты она не любила, быстро оделась в любимую кофту и джинсы, ресницы чуть подкрасила и пулей вылетела из квартиры, постоянно оборачиваясь — как бы её тёть Маша не увидела и бабушке потом не стуканула, что она где-то шлялась полночи. Влажный тёплый воздух как будто лип к коже, пока она бежала, волосы растрепались. Ксюша остановилась около Лёшиного подъезда, отдышалась, зачем-то оглянулась ещё разок и только потом зашла. Как и ожидалось, вечер уже достиг пика — кто-то успел облеваться и уехать, а кто-то пососаться с бывшим. Инга, как обычно, набухалась одной из первых, успела порыдать в ванной, нажаловаться на отчима всем на свете и с новыми силами вернуться в строй. Она уже и думать забыла про Нечаеву, приняла её, как родную, смачно поцеловала в щёку, услышав, что заиграла «ВиаГра». Ксюша еле как нашла именинника, сунула ему деньги и встала у подоконника с бокалом шампанского, автоматически цепляясь взглядом за Катин ярко-розовый топ в толпе. Катя танцевала, беззаботно флиртовала с мальчиками постарше из колледжа рядом со школой, но от любых касаний невзначай отодвигалась, словно была ангельской стесняшкой, а не нищебродкой, у которой отец деньги отобрал опять, и теперь ей не на что сигарет купить. Нечаеву эти манипуляции всегда смешили, за ними интересно было наблюдать — признаться, Катя очень изящно побиралась. Как же чётко, блять, у неё всё складывалось, как все хотели отдать ей желаемое, угодить, вызвать снисхождение — просто удивительно. Ксюшу пугало только то, с какой лёгкостью Катя опрокидывала в себя рюмки, как мало закусывала и начинала вести себя развязаннее с каждым часом. Кате пить вообще нельзя было, отец у неё строгий, пиздюлей мог дать знатных, а она меры не знала совсем, три рюмки принимала за одну, пока плохо не становилось. Потом Ксюша перестала находить Катю глазами, потеряла её образ, не видела, куда бы не смотрела, и вдруг наконец подумала «да в пизду», расслабилась и смело всадила пару бокалов виски, прибиваясь к поющему Плотникову за столом. — Ты со мною забудь обо всём, эта ночь нам покажется снооом! — мимо нот, зато оглушающе громко орал Лёха ей в ухо, обнимая за плечи, — Я возьму тебя и прижму как родную доооочь! — он прижал Нечаеву к себе и крепко поцеловал в макушку, — Э, ты куда? — Мне надо. Я щас, — Ксюша еле как выбралась из его пьяных объятий, встала с дивана и вдруг ощутила, как на секунду всё в глазах поплыло. Она медленно пошла в сторону кухни за водой. Дверь туда была закрыта, доносился яркий запах дыма и чего-то ещё, очень странного, ещё более вонючего. Ксюша слышала женский голос, смех и «Серёж, я не хочу». Завалившись в комнату, она увидела Катю на подоконнике и склонившегося над ней Серёгу из местной бурсы с косяком в руке. — Мне плохо, отвали. — Да ты только что вешалась на меня. — Я щас блевану на тебя, ты слышишь или нет?! — Катин встревоженный голос истерично дрогнул, надломился, и она содрогнулась всем телом, будто действительно готова была обрыгаться. — Ты не видишь, плохо девочке? — Ксюша похлопала парня по спине, но тот стоял на своём, как глухой. — Ломаться только не надо… — Катя резко оттолкнула его, спрыгнула с подоконника, подлетела к раковине, и её вывернуло наизнанку, да с таким страшным звуком, что пацан аж отшатнулся, — фу, блять! — Дебилоидный, ты что ей дал?! — Нечаева долбанула его по плечу со всей силы, налила Кате воды в стакан и начала выпихивать его из кухни, — Вали, пока я Лёху не позвала. Ты хоть знаешь, кто отец у неё? — Да она пару раз всего пыхнула… — И коноплю свою забери, — она сунула ему коробку с самокрутками и закрыла дверь перед его носом, — Кать, тебе нормально? Катя стояла у окна бледная, как смерть, дрожала и жадно вдыхала свежий воздух. По её щекам тонким слоем размазалась тушь, тональник почти весь смылся, будто её в лужу макали. — Закурить дашь? — Ты как в таком виде домой пойдёшь? — Да сигарету дай, блять, — Катя требовала по-детски жалко, она, кажется, была на грани истерики. Ей оставалось только ножкой топнуть для полной картины. — Угомонись. Ни пить, ни курить не умеешь, — Нечаева достала сигарету, подожгла и сама закурила, тыкнув Кате факом в лицо, но привычной агрессии в ответ не последовало. Блондинка скривилась и закусила щёку изнутри, чтобы не дай бог не заплакать. Она нервно трясла ногой, кашляла от Ксюшиной сигареты, чуть ли не выворачиваясь наизнанку опять. А ещё закурить требовала, — Ты отцу что сказала, когда сюда шла? — Что я к Насте с ночёвкой, — Нечаева кивнула, многозначительно задержала на Кате взгляд, а ту как током прошибло, — Нет, к тебе я не поеду! — Да где ты будешь ночевать. Ты в зеркало себя видела? Умоешься, проспишься и уйдёшь утром. Орёшь, как будто я тебя трахаться зову. — А тебе хотелось бы, да? — Катя усмехнулась и приблизилась к Нечаевой, но та отодвинула её от себя ладошкой и скривилась. — Да почему ты такая… иди в задницу, — она выкинула сигарету в окно и зашагала к выходу. — Стой… у тебя съедобное что-то есть? — блондинка слабо ухватилась за её запястье, посмотрела жалобно так, что у Нечаевой аж вся злоба сошла, — Только без приставаний твоих. Желательно. — Наполеон вчерашний и пельмени пойдут? Кате сейчас что угодно пойдёт, она просто хотела уйти из этого места, хотела тишины, воздуха без примеси сигаретного дыма, без запаха этого проклятого косяка, ей не хотелось никого видеть. Она с лёгкостью позволила Нечаевой взять себя за руку и вывести из этой сраной квартиры, обмякла в её хватке и тупо следовала, куда её вели. Всю дорогу Ксюша тревожно поглядывала на неё, крепко держала, чтобы не потерять в толпе, и Катя всё не могла понять, за какие такие заслуги она ей помогает. Всё в глазах было размыто. В этот совершенно конченый момент Катя доверяла Нечаевой как никогда, потому что Ксюша не плохой человек, адекватный, она поможет и никому ничего не распиздит. Она не Катя. Она хотя бы человек. Блондинка улеглась на какую-то кровать и даже не осмотрелась, закрыла глаза, щурясь от яркого ночника, очень милого, кстати, советского. — Ты сегодня вообще ела? — Нет. Ксюша возмущённо цокнула и ушла, оставляя Катю одну. На какое-то время она вырубилась, провалилась в неглубокий сон, а затем снова вскочила от Ксюшиного прикосновения. Нечаева помогла ей встать с кровати, Катя умылась в ванной, выпила сладкого чаю, навернула домашних пельменей, но торт пробовать не решилась — боялась, что вырвет. Ещё несколько часов назад Катя и подумать не могла, что снова свяжется с Ксюшей, а сейчас лежала в её кровати, в её футболке и трусах, слушала её глубокое, уставшее дыхание, рассматривала темнеющие в полумраке черты лица. — Поцелуй меня, как тогда, — Ксюша повернула голову и скептично усмехнулась, не зная, что сказать. — Нет, — она лежала так близко, что блондинка чувствовала запах зубной пасты из её рта, когда она вздыхала, её рука поглаживала Катино бедро, и чёрные глаза очаровательно искрились в тусклом свете ночника, — Ты опять струсишь и сбежишь. Катя чуть поддалась вперёд и невесомо коснулась чужих губ. Ксюша никак не отреагировала, не ответила ей и осталась лежать, как лежала, боясь пошевелиться. Катя подвинулась ещё ближе, притянула Ксюшу к себе и поцеловала её, как тогда, но теперь без внезапных побегов, без пощёчин и криков. Они целовались, словно так и надо, щупали рёбра друг друга под одеждой, царапали спины и трогали-трогали-трогали, как слепые котята в тесной коробке. Естественно, они были пьяны, естественно, Катя снова сбежит, бросит Ксюшу в одиночестве, и начнётся второй круг тотального игнорирования, но это будет утром. Сейчас Нечаева лежала под Катей и не могла сопротивляться, томно вздыхала от её влажных поцелуев в шею и старалась даже не моргать, чтобы всё запомнить, выжечь в памяти каждую деталь — такой красивой, как сегодня, Катя уже не будет. Такой открытой, беззащитной, нежной — ни-ког-да. Утром Ксюша проснулась одна, как и ожидалось. Какое-то время она лежала в кровати, уткнувшись в подушку, пыталась впитать в себя запах того самого шампуня, снюхать невесомый флёр духов, витающий в комнате, и не могла встать почти до обеда, прокручивая в голове Катин голос, тихонько напевающий Цоя, чтобы Ксюша быстрее уснула. Когда она всё-таки собралась с духом и дошла до кухни, на столе стоял недоеденный наполеон, до которого Катя так и не добралась ночью, и грязная после кофе кружка, как твёрдое подтверждение, что весь ночной хаос не был сном. К сожалению.