Немного слов про г. Калашникова и г. Постникова и о прочем

      — Ёперный театр, в котором я работаю…         — Владислав Сергеевич, можно потише?        — Пардон муа.       Откуда у человека, которого на первый вид можно было назвать не более чем охранником или завхозом, познания во французском — вопрос хороший. Относительно Владислава Сергеевича, в народе просто Влада или товарища Калашникова, вообще можно задать много вопросов, потому что хоть на йоту столь же загадочного (по мнению некоторых от слова «гад») человека вы не сыщете во всём Петербурге. Информация о том, как и когда он появился в театре, была давно утеряна. Возможно, такое действительно допускается, на самом деле весь театр строили вокруг него и это все остальные пришли с годами, а он просто древний дух-хранитель или домовой под стать дядюшке Ау, выглядящий, впрочем, порой один-в-один. Хранителем он, тем не менее, был. В частности он хранил у всех служащих отсутствие покоя, а между делом ещё реквизит и костюмерную. Он был не единственным, кто распоряжался этим, но точно тем особенным, кто так с душой отдавался своей работе. Кем именно он значился по документам вы тоже не узнаете, потому что про таких, как Влад, говорят «и швец, и жнец, и на дуде игрец».       — Эй, Владос, подойди по-братски.       Вот. По-братски. Лучшее слово, которым можно описать его. Он был свой в доску, и ты постоянно ощущал какую-то родственность, стоило тому только оказаться рядом. Словно дядька на приколе, который приезжает раз в год только для того, чтобы напиться, рассказать пару баек и развести ненавистную родню на дебаты. Однако с некоторыми обязанностями из выше перечисленных Калашников справлялся и в стенах театра. Но об этом позже.       — Аюшки, товарищ режиссёр?       Они стояли в проходе на склад, подпирая тяжелые входные металлические двери, похожие не то на гараж, не то на бункер. В тёмном помещении, наполненном всякой всячиной, стоял запах краски, пыли и старости, несмотря на юность их театра.        — Нужно будет вот эту дуру сегодня освежить и повесить, лады? — взгляд упал на огромный круг из поликарбоната, на котором некогда красовалась декорация витража, потёртая бог знает какими силами. Калашников как сейчас помнил, что они делали его для постановки «Собора парижской богоматери».       Он утвердительно кивнул.       Когда в режиссёрском кресле сидел Олег Борисович, Влад считал часы до выхода на работу (по крайней мере, он так говорил самому режиссёру). Работать с ним вместе, в отличие от того же Мосафира, было одним удовольствием, потому что техзадания тот давал чёткие, по существу, всегда был на одной волне с труппой, охотно принимал актёрские поправки и дополнения, а также с пониманием относился к работникам сцены. С Калашниковым у них были хорошие, дружеские отношения, сопровождающиеся приятными перекурами и довольно комфортной работой над закулисьем. Поэтому вопросов и жалоб на такую просьбу у Влада не возникло. Надо — значит будет. Правда, если на задание дали «сегодня», это ведь не значит, что начинать надо «сейчас», ведь так?       Своим временем Влад распоряжался крайне умело, держа баланс между валянием дурака и работой с хирургической точностью. Каким бы ни было поручение, он всегда его сдавал в срок, но никто не знал, какой иногда ценой. Весь русский народ страдает прокрастинацией, но есть те, кто подвержен этому недугу больше, и Влад был из таких. Перед тем, как перетащить диск декорации, он сходил выкурил утреннюю с Олегом и даже сделал зарядку для бодрости не только духа, но и тела. После — с несвойственной ему дотошностью подбирал нужные краски, хотя, надо сказать, к своей работе он подходил и правда ответственно, так что тут копался небезосновательно. Кисти, валики и губки ждала та же участь. Выпить чаю или кофе с завалявшимся в местной вазочке «Лёвушкой» тоже было делом святым. В общем и целом, Влад обладал талантом филигранным образом растянуть часовую задачу на весь день и прекрасно этим пользовался, поскольку новых задач ему при такой занятости не накидывали. Возможно, к эффективности и были вопросики, но сама схема, как и Калашников, работали как часы.       Иногда, тем не менее, время работы съедали мысли, от которых никуда было не деться, даже если Влад что-то насвистывал в процессе или слушал музыку. Такие мысли приходили всегда в тот момент, когда в планах совершенно не значились, и это сбивало не хуже масла в дуэте с трамваем. Наверное, если бы кто Влада и застукал в ту секунду в этом задумчивом выпадающем состоянии, то всё равно бы не узнал истинную причину. Влад бы отшутился или выдал бы что-то в духе «вы кто такие, я вас не звал» со всеми вытекающими. Потому что даже самому думать о том, что он сидит здесь, рисуя от руки пусть важные, но декорации, пока там, за дверями, на сцене играют актёры и течёт жизнь, было порой тошно. Признаваться себе в том, что эти мысли отравляют существование, продолжая прорастать внутри, было ещё гаже.       Однако, несмотря на все нюансы, когда приблизилось время среднестатистического обеда, реставрация была почти завершена. На этот перекур он шел с заслуженным чувством выполненного долга.       Их служебный выход был воистину исторической достопримечательностью, поскольку являлся местом паломничества всех и каждого, пусть и по разным причинам, и оттого место становилось только значимее. Зрители ходили сюда после выступлений, чтобы передать любимым актёрам подарки, эти самые любимые актёры ходили сюда курить после геморных репетиций, те, кто делал репетиции геморными, ходили сюда проораться и совместить всё выше перечисленное. В общем, удивительное место, которое Влад любил всей душой и лёгкими. Вот и сейчас он уже сладко покуривал, присев на ступеньку, и, прикрыв глаза, впитывал магию момента. Которую вскоре не сказать, что разрушил, но точно дополнил один знакомый голос.       — Стрельнёшь сигаретку?        С Костей у них были увлекательные отношения, напоминавшие взаимное «Как достать соседа», и, пожалуй, это было восхитительно от и до. Категорически разные во мнениях, взглядах, стиле и образе жизни, они были объединены театром и любовью к искусству и курению. А ещё, это уже развилось с общением, они вели негласное соревнование, основанное на подъебках, связанных с ФИО оппонента. Начал, естественно, Влад, а несомненно глубоко оскорблённый, по мнению самого Влада, Постников не мог не втянуться. У них в принципе было много юмора в общении и, как бы не выглядело со стороны, они были как минимум хорошими приятелями и как максимум людьми в фазе пре-друзей.       — То есть, тебе можно по десять раз повторять одну шутку, а у меня это несмешно? — Калашников фыркает с таким переигранным возмущением, что дотошного Костю должен инфаркт хватить. Тот, тем не менее, отступаться не собирался, как и присаживаться на грязную ступеньку, потому упёрто стоял над душой, засунув руки в карманы джинс, что наверняка стоили как половина органов здорового человека на чёрном рынке. Не уходит, значит, реально прижало.       — Именно. Не жмоться, у меня просто стики кончились.       Ах да, ещё одно яблоко раздора — курил Постников только свой вонючий айкос, лишь иногда по надобности выпрашивая драгоценный табак в традиционной форме. Вот как сейчас. То, какими эпитетами называл Влад ароматы этого чуда техники и самого Костю, говорить лучше не стоит.       — И вообще-то не по десять раз, это был восьмой, — ухмыльнувшись, Костя крутит свою серьгу.       — Ну вот, теперь узнаю своего душного Костика Постникова, — развернувшись полубоком, Влад вытаскивает из кармана пачку «Парламента». — Ещё не расстреляли, держи.       — От тебя как-то всё это звучит как оскорбление.        — Ауч! Вот это уже звучит как оскорбление.       В общем, примерно в таком темпе они и жили, и такие шуточные забросы отлично держали их в тонусе, поскольку искусство требует жертв, зачастую моральных, и потому уже в здоровом теле, по их заповедям, должен быть здоровый «хых». От этого плана они не уклонялись.       — Чего такой хмурый, Костенька? Вроде по сценарию не значилось кислое ебало в примечаниях, — спустя полминуты кидает Калашников, стряхивая пепел рядом с собой.       — Да гоняем одну и ту же сцену по десятому разу, потому что Вера в характер попасть не может, вот и выходит херня, — Костя недовольно выдыхает дым, глядя под ноги. — Так бы сто лет назад с этим куском уже закончили.       — Ну извиняй, не всем с небес послан такой талант как тебе.       — Ага, как же.       Костя был действительно хорош. Влад бы даже сказал, что очень, потому что наблюдать ему за ним выпадало часто, особенно в последнее время, когда они начали подготовку «Кентервильского привидения». Не всем, далеко не всем удавалось то, что мог Постников, тот буквально существовал и жил, а не играл, и это касалось всего, что происходило на сцене. Тот, погружённый в образ, мог даже ругаться и нести отсебятину как его герой, и это поистине восхищало. Казалось, что тот не прикладывал совершенно никаких усилий, настолько он был талантлив. Калашников, может, и был закулисным кадром, но кое-что в актерском мастерстве понимал.       Когда Постников был в работе, он не слишком шёл на взаимодействие, потому что был мыслями всецело не здесь, и Влад его не осуждал. Все их наиболее длинные беседы были вечерами, после последних прогонов и перед тем, как все разойдутся. Костя не так часто задерживался на чай с другими в гримерке, но если и задерживался, то форточки открывались сразу же. Влада никто не звал, но он всегда приходил, и как раз тогда их дебаты развивались до каких-то космических масштабов. У парочки актёров точно были видео в духе «оладьи без ёбаной, мать её, муки, это сраный омлет, угашенный ты об дерево» с их посиделок. И, Калашников был уверен, Костя тоже в глубине души гордился тем, как искусно и артистично они это делали.       Костя уходит со служебки, не сказав ни слова и выкинув бычок в кофейную банку у входа напоследок, и Влад, докурив и заскучав в отсутствии других собеседников, вынужденно возвращается к работе.        Для того, чтобы повесить витраж на тестовый просмотр, Калашников цепляет одного из светиков, с которым они периодически гоняли чаи и в столовую через дорогу во время обеденных перерывов, потому что Сава был мировой мужик. В столовой его сейчас Влад и подцепил. Тот мало того, что создавал волшебство во время спектаклей, так ещё и по жизни был приятный и смешной человек, но, что сейчас было для Калашникова приоритетом, обладал комплекцией крепкого шкафа-купе и отличной подъёмной силой. Потому, разобравшись с первым, вторым и компотом, они довольно шустро разрешили вопрос с повешением, даже не сильно дёргая вверх-вниз штанкет. Наумов, забавно хмыкнув напоследок, откланялся и спустился, вскоре исчезнув в закулисье, а Влад, послонявшись по колосникам ещё немного и понаблюдав с высоты птичьего полёта за наконец-то добитой сценой с Верой, обошёл место с подвешенным витражом и улёгся поудобнее на рампах с фонарями, найдя идеальный баланс между металлическими балками и собственными костями. И, вместо того, чтобы передохнуть и слезть, он, убаюканный размеренными репликами Постникова снизу, так и уснул.       Времени, кажется, прошло предостаточно, потому что, когда он разомкнул глаза, весь верхний свет был уже погашен, а тишина резала уши. Но, стоило только зажмуриться, чтобы сладко потянуться, его окликнул максимально претенциозный комментарий.       — Мне кажется, оно висит криво относительно горизонта.       — Господи боже!       Чёртов Постников, стоящий как ни в чём не бывало, всё так же сунув руки в карманы, заставил дёрнуться и только в последний момент схватиться за одну из балок, чтобы не слететь с верхотуры. Конструкция скрипнула. Костя довольно ухмыльнулся.       — Всего лишь Костя, но спасибо, — он подходит ближе, запрокинув голову, после чего удивлённо вглядывается в чужие движения. Нет, он конечно сфоткал по приколу, но кто бы мог подумать… — Погоди, ты серьёзно там уснул?       — Да, сиёзно, — язвит и передразнивает Калашников, усаживаясь по-человечески и свесив ноги вниз. — Чё доебался-то?       — Криво висит, говорю. Надо правый трос выше дернуть.       — А пососать тебе не завернуть, родной? — хмыкнув, Влад достаёт из кармана зубочистку, закусывая её для собственного отвлечения. — Я тут сто лет работаю, знаю, как должно висеть. Там всё нормально.       — А я говорю криво. Мне отсюда виднее.        — Ты актёр, не тебе это контролировать.       — Я актёр и мне в этом играть! — Костя скрестил руки на груди.       — Ты чё вообще ещё не ушёл?       — Не мог смотреть на это косое позорище.       Дурацкий Постников. Раздражённо дёрнув плечом, Влад поднимается с места и пересаживается так, чтобы можно было дотянуться до штанкета и поправить злосчастный правый трос. Не отстанет же, ещё на каждой репетиции будет на мозги капать.        — Так, душнила?       — Это левый. Я говорил про правый с моей стороны.       — А раньше ты этого сказать не мог?       Приходится перекручивать крепление и ползти к другому. Снова.       — А теперь так?       — Ниже.       — Так?       — Выше.       — Может, так? — терпение у по-прежнему сонного Калашникова уже заканчивалось.       — Что-то среднее между тем, что было изначально, и тем, что было один раз назад, — если Костя не издевался намеренно, то очень талантливо выводил из себя в своём естественном состоянии.       — Слыш, может, тогда сам перевесишь, а? Раз такой умный, — не выдержав, Влад всплёскивает руками, из-за чего нужный трос выскальзывает из рук. Владу похрен, Влада бесит чужое мнение, которое кое-кто считает самым экспертным, а он почему-то на него повёлся.       — Нет, я же актёр, это не моя компетенция.       — Ах ты!..       Договорить Влад не успевает, потому что единственное крепление, на котором держался многострадальный витраж, сдаётся, и, пытаясь поймать хотя бы этот трос, он, потеряв опору, летит вниз вслед за декорацией с адским грохотом, от которого даже моргает один из оставшихся софитов. Костя, не ожидав подобного, отскакивает в последний момент. Остолбенев, он и реагирует-то не сразу, перепуганный, на самом деле, достаточно, чтобы уже начать придумывать, что скажет в суде, куда пойдет по статье за убийство по неосторожности.       — Ты цел? — подлетев, он тянется руками к Калашникову, пытаясь прощупать пульс, но тот чуть не заряжает ему рукой по лицу, пытаясь подняться.       — Да хуй со мной, витражу пизда!       Костя моргает пару раз, поражаясь тому, насколько надо халатно относиться к своему здоровью и сколько этого здоровья надо иметь, чтобы ничего не сломать себе, рухнув с высоты на твердую сцену, пока не осознаёт — витражу и правда пизда. Несчастный лист поликарбоната под силой притяжения и чужой тяжестью треснул пополам, и выглядел бы величественно-символично, если бы не нёс простой идеи. Идея была действительно проста: витражу пизда из-за Костиных советов. Владу, возможно, тоже, но тот пока виду не подавал.       — Чё, теперь нормально висит? — в голосе Влада сквозила злость и обида. Всё-таки, это была его проделанная работа, он вообще мог сейчас уже трястись в автобусе по дороге домой, а не думать, что ему делать со всем этим и как совершенно не богоугодно не придушить Постникова прямо здесь и сейчас.        Костя так и видел, как в чужом взгляде читалось «ну что, как ебать тебя будем?», потому что за такой косяк, конечно, Калашников сердился заслуженно. В конце концов, это только из-за него и по его вине реквизитор сидел у разбитого корыта, над которым корпел полдня, Костя самолично видел, как тот бухтел, вырисовывая детали. С виной у него всё было в порядке, она пришла как полагается и теперь пихала под рёбра, мотивируя предпринять хоть что-то. Начать он всё же рационально предпочёл с Влада, заставив осмотреть себя на предмет повреждений, после чего помог встать. Витраж, лежащий на полу, улыбнулся им своей кривой трещиной. Как говорится, в одно окно смотрели двое — Костя думал, можно ли это как-то восстановить без критических потерь и усилий, Влад, стоящий рядом, уже мысленно получал привет от начальства за порчу театрального имущества.       — Давай помогу, — Постников нарушил тишину первым, поднимая взгляд на коллегу. — Раз накосячил, значит, должен исправить.       — Подход похвальный, но я жду рабочих схем, а не слов, — Влад, почесав нос, начинает ходить вокруг, примеряясь, с какой стороны подступиться, то и дело похрустывая то пальцами, то шеей, которую удалось не свернуть. Дуракам везёт.        — Я готов рисовать, если придётся начинать с нуля.       Интонация была такая, словно Костя шёл на эшафот и уже стоял у заветной гильотины. Влада это, конечно, порадовало, но больше удивило. Он бы и не подумал, что Постников захочет вписаться. Но кто он такой, чтобы отказываться? Инициатива ждёт инициатора.       — Я очень надеюсь, что с нуля не придется, ибо мы тогда точно останемся ночевать тут, а я всё же планировал хоть иногда возвращаться в свою хатку, — пошевелив мозгами, Калашников выдаёт. — С наждачкой работать умеешь?       — Что?       — Тёркой морковь тёр на салаты?       — Тёр, — не совсем понимая, к чему ведёт Влад, Костя хмурится.       — Ну вот та же хуйня. Щас будешь стороны, где треснуло, шкурить, а потом будем пазл собирать. Я за клеем.       Да уж, не этого Костя хотел, когда подходил после репетиции.       Но наблюдать за тем, как из балагура и лентяя Влад превращается в сконцентрированного и уверенного в своих действиях профессионала, было приятно. Постников даже восхитился, потому что был довольно далёк от такой работы руками, тем более, с такими непростыми материалами. Он прожигал взглядом печальный витраж и даже успел сделать одно эстетичное фото на память, пока ждал возвращения Калашникова. Тот, вооружившись наждачкой и клеевым пистолетом, вернулся с крайне решительным видом.       То, как они пытались привести стык в порядок, достойно было экранизации под музыку из «Деревни дураков». Пыхтящему Косте даже пришлось собрать волосы в пучок, чтобы те не отвлекали от кропотливой работы. Они стыковали, шкурили, снова стыковали и снова шкурили, чтобы всё сходилось хотя бы на девяносто процентов. Остальное Влад обещал пофиксить с помощью клея, хотя, если честно, по технике выполнения это не гарантировало хорошего результата. Но другого варианта у них не было. Они угрохали минут сорок в лучшем случае за этим занятием, и Костя чувствовал себя подмастерьем, получая то и дело за шиворот матюки за то, что помимо лишнего материала шкурит и рисунок, который от падения местами слез. Снова. Так, как они сводили две половины, склеивая их пистолетом и молитвами, не сводили даже мост с Китаем. Кажется, когда две части сцепились, даже дышать было опасно. И оставалось только надеяться, что оно не развалится, когда они приступят в очередной реставрации.         Вышли покурили. В тишине, потому что говорить сейчас не было сил. По небу было не понять, который час, а сверяться с техникой Влад боялся. Лучше не напрягать себя лишними цифрами. Выкурили две, вернулись. Вместо продолжения перерыва Влад пошёл учить Постникова теории цвета.       — Яйца на Пасху красил? Вот и здесь та же хуйня, только масштаб больше.       Объяснял Влад, в общем, доходчиво.        — А можно я буду просто раскрашивать, бога ради, — не выдержав очередной неудачи от смешения красок спросил Костя, распластавшись на сцене и глядя вверх, туда, куда им эту дуру ещё вешать обратно. Идеально, как у Влада, не получалось, а значит получалось плохо.       — Ну только ради бога, хороший мужик, только послал мне кару божью с твоей постной рожей в главных ролях, единственный его проёб, — Калашников отрывался с шутками на год вперёд, потому что имел сегодня на это полное право. Костя, впрочем, осознав своё положение, особо не сопротивлялся. Отрабатывал, хули.       Раскрашивать Влад всё же разрешил, когда они, синхронно перекрестившись, убедились, что их восхитительная декорация воскресла и забыла про свой период полураспада. Красили они вдвоём, и местами это выглядело как мем с рисунком лошади, но Калашников терпеливо восполнял недостаток чужого мастерства, дорисовывая тени и делая рисунок чище. Костя, войдя в раж, даже забыл, что он, так-то, актёр, таким заниматься не обязан, хоть сейчас и сам себя запряг. Просто сам не понял, как начал получать удовольствие от чужих ехидных комментариев на ухо, шуток про не дышащее стекло и размеренных движений кисточками.       — Эй, Костян, — устав, Влад пихает товарища в плечо. Смотрит на его серьёзное сосредоточенное лицо, ну Ван Гоголь, ей богу.        — Чего?       — Поздравляю, ты Симба.       Каждому серьёзному лицу нужен придурок, который черкнёт по нему краской в лучших традициях кинематографа. Калашников соврёт, что сделал это не от праздного удовольствия, любуясь после красной полосой на лбу Кости.       — Отсосимба, — возмутившись такой подлянке, тот оставляет в ответ смазанную белую кляксу над чужой переносицей. О том, что такой краской нельзя пользоваться по коже и ему бы срочно умыться, его волнует в последний момент, потому что уставшим и откровенно заёбаным людям всегда нужен перерыв на то, чтобы вымазать друг друга, стараясь при этом не испортить декорацию.       Они возюкаются и хохочут во весь голос в пустом театре, и это кажется восхитительным моментом, волшебным и живым, пока так же живо не звучит громкое:       — Блять, ты худос запачкал! — и расстройство в чужом взгляде выдаёт с потрохами все переживания насчет этой шмотки. Владу, которому не было понятно, почему Костя заранее её не снял, даже становится его жалко. Он в своей уже не полосатой, а пятнистой тельняшке, не рассчитал не со зла.       — Ну не ссы, у меня в подсобке растворитель есть, щас зальем, быстро отойдёт.       Калашников искренне не понял, почему после этой фразы Костя посмотрел на него как на ёбнутого.       — Ты прикалываешься? Это не с маркетплейса чухня за косарь, это бренд блин, — он ковыряет пятно ногтем и только растирает ещё не впитавшуюся краску, сука,  — лимитка…       — Снимай.       — Чего?       — Фирмý свою снимай говорю. Заберу, застираю, раз запартачил её. Око за око, косяк за косяк, — Влад, вздохнув, тянет руку, сжимая кулак, мол, давай-давай. Костя не ведётся. Приходится, не без закатывания глаз, пообещать. — Без растворителя, честное пионерское.        Остаток работы у них проходит без эксцессов, потому что сил на них уже окончательно не остаётся. Костя, конечно, трясется как холодец, когда Калашников затаскивает его наверх, помогать вешать витраж, но, видимо, реально с божьей помощью они даже остаются довольны работой.       — Теперь мне кажется, что криво, — зевнув, выносит вердикт Влад.       — Это концепт. Неидеальность бытия.       — Слыш, концепт, я тебе это ещё припомню, когда снова пиздеть под руку будешь, — лениво выдав подзатыльник, он поднимает со сцены чужую толстовку. — Дуй домой, тебе завтра опять глаголом жечь сердца людей.       — Надеюсь, если эта хрень и упадёт во время репетиции, то на меня, хоть высплюсь, — Костя трёт глаза, осознав, что ему ещё и отмываться после их художественного перформанса.       — Не надейся. Если что, принесу тебе кофе.       — Я не пью кофе из автомата.       — Пижон, — фыркает Влад.       — Ты знаешь, что туда попадают тараканы и их чешуя?       — Найс, дополнительный белок.       — Фу блять, ты отвратительный.       — Я знаю, спокойной ночи.       Влад краем уха слышит удаляющиеся в коридоре шаги, когда уже сидит в подсобке рядом с костюмерной и открывает краски по ткани.       К приходу актёров в главной гримёрке на вешалке уже висит расписанный под Кандинского Костин худи с прикрепленным на булавку огрызком в клетку: «Дай просохнуть хотя бы до конца дня. Теперь точно лимитка :)». Художник, видимо, ныне от слова «худи», крепко спит на гостевом диванчике, так и не отмыв от себя краску. Обладатель местного эксклюзива, впрочем, оправданно гордится кастомом, сверкая им в курилке.       Искусство, походу, реально требует жертв. Хорошо, когда они того стоят.