Two minds, one direction

      В дверь раздается тихий стук, едва различимый в непривычной тишине общаги, а следом она сразу слегка приоткрывается, показывая юное лицо с растрепанными волосами. Чан приподнимается на локте, смотря на Чонина, которого хотелось сравнить с воробьем после дождя: волосы в разные стороны, пижама помялась, будто ее перекрутили на теле несколько раз, а взгляд заспанный и нахмуренный. — Чани-хен, ты еще не спишь? — говорит еле слышно, боясь разбудить Чанбина, но, переведя взгляд на его кровать, обнаруживает ее пустой. В глазах читается вопрос. — Гуляет где-то, — Чан пожимает плечами. — Не можешь уснуть? — Скорее, не хочу. Можно полежать с тобой? — Чонин проходит вглубь комнаты, говоря все так же тихо, боясь разбудить остальных в общаге.       Чан лишь приподнимает одеяло, молча приглашая лечь. Чонин забирается в тепло, холодными ногами задевая Чана, от чего тот шипит и тихо посмеивается, плотнее укутывая его в одеяло и прижимая к себе. — Почему все еще не спишь? — Чонин выглядывает из кокона, в который его засунули, руками перебирая край одеяла. — Собирался перед тем, как ты пришел. — Я помешал? — Ты никогда не мешаешь, — Чан пальцами впутывается в мягкие отросшие волосы, с нежностью в глазах смотря в совсем еще мальчишеское лицо.       Когда Чонин пришел в первый раз — Чан был немного сбит с толку. Младший, что сначала боялся его, а после отталкивал все проявления нежности, пришел под покровом ночи и молча нырнул под одеяло, уткнувшись носом в грудь и почти сразу уснул. Чан тогда заснул только под утро. С того раза он старался как можно чаще в выходные Чонина не задерживаться в студии допоздна, стараясь хотя бы раз в неделю проводить ночь в общаге. И каждый раз Чонин приходил к нему. Каждый раз залезал под одеяло, сдвигая Чана на его же кровати, позволял обнимать и прижимать к себе.       Чан привык. Чан не спал и ждал каждый раз. Каждый раз старался не реагировать на подначивания Чанбина, который делал вид, что ничего не происходит, только когда Чонин был в их комнате. Он не шутил, не говорил об этом и делал вид, что ничего не происходит, но только пока они не останутся с Чаном наедине. Чан уверен, что тот видел его волнение каждый раз, красные уши и нежный взгляд, которым он смотрел на спящего в его руках Чонина. И Чан благодарен, что Чанбин только шутил намеками, но дальше в это не лез, не спрашивал и не осуждал.       Чонину было страшно приходить в первый раз. Он все не решался, каждый раз давая себе обещание, что если Чан придет ночевать в общагу, то Чонин попросится к нему. Но каждый раз находил оправдания этого не делать, жалея после. Чонин старался игнорировать мысли о том, зачем он это делает. Просто ему так хотелось. В одну из таких ночей он все-таки запретил себе думать, вставая с постелии и быстро идя в комнату к старшим, пока не передумал. Чан и Чанбин тогда сделали вид, что в этом не было ничего странного. И в последующие разы не сказали ни слова против. И Чонин им был благодарен.       После этого Чан стал больше и чаще доверяться ему, делиться личным и слушать в ответ. Было странно, не понятно, но ему нравилось проводить больше времени с хеном. Не только на репетициях.       Чонин уже больше по привычке достает руку из-под одеяла, накрывая Чана вместе с собой, закидывая ее на бок. Ладонь хочется прижать к пояснице, провести по спине, но он сдерживает свои желания. И так слишком много себе позволил, забравшись в постель, прижавшись. Слишком много позволил себе в мыслях, думая часто о хене. Сердце восприняло его заботу не так, как должно было, а разум не сопротивлялся.       Чонин закрывает глаза, стараясь уснуть, ощущая тепло обнявших его рук, ощущая жар тела, к которому он прижимался. Сон не идет, а действия опережают разум, все-таки проводя рукой от поясницы выше по спине. Не чувствуя напряжения под рукой, он продолжает поглаживания, проходясь по мягкой коже. Смелея, начинает двигать ногой, пропихивая ее между Чановых, после все-таки прекращая ерзать, замирая и оставляя лишь двигающуюся руку.       У Чана от всех этих действий сердце подскакивает куда-то к горлу, после падая на дно желудка. Он замирает, наблюдая за действиями Чонина, словно за зверьком, которого не хочется спугнуть. Вот только кажется, что боится больше сам Чан, чем зверек.       Сейчас они впервые так долго одни — ночью, лежат в одной кровати, смотря друг другу в глаза. Чану думается, что красивее глаз он не видел. Чонину думается, что взгляд Чана выдает его с головой, на секунду задумываясь о том, как выглядит сам. Он перекладывает руку со спины, в ответ запуская ее в спутанные кудри. Перебирает их, смотря в глаза, наслаждаясь той хрупкой атмосферой, что окутала их. На секунду он переводит взгляд ниже — на губы, что тут же поджимаются, вновь возвращаясь в исходное состояние, а после приближаются ближе. Желание прикоснуться своими губами было велико — оно заполняло его разум уже долгие месяцы, каждый раз порываясь, чтобы его исполнили, но Чонин всегда отступал. Он замирает в момент, когда понимает, что движется на встречу, заглядывая в глаза, что находились теперь близко-близко. Глаза растерянно моргают, стараются рассмотреть в Чановых хоть намек на разрешение.       Чану страшно. В голове мысли путаются нитями, грозясь скрутиться в узлы и петли, которые не распутать. Страшно признаться самому себе, как сильно нравится ему Чонин. Его самый младший участник группы, о котором он должен был заботиться, которому он хотел помочь вырасти, взрастить его таланты. Он не должен думать о нем так. Чонин все еще кажется Чану ребенком. Это не правильно. Он не должен был позволять приходить и оставаться. Не должен был, но хотел. Чан слаб. Он слаб перед Чонином и перед самим собой. Он смотрит в глаза напротив, а мысли бьются о черепную коробку в такт сердцу, что ускоряет ритм.       А Чонину Чан нравится. Восхищаясь их лидером с самого начала, он и не заметил, когда простые восхищение и уважение переросли в желание всегда быть рядом. Он думает об этом, продолжая вести рукой, не отрываясь от глаз, находясь все так же близко, не отступая. Сердце гулко отбивает удары, желудок скручивается, но если он не попробует сейчас, то никогда больше. Все о нем заботились, все его любили, но ни один не вызывал в нем желания остаться рядом, не отталкивать. Впервые он чувствовал столько эмоций одновременно, сконцентрированных на одном человеке. Впервые он кого-то хотел.       Воздух шумно наполняет легкие Чана, когда мысли падают вниз, ощущая, как Чонин слегка двигает своим бедром, проходясь по паху Чана. Он замирает, слегка приоткрыв рот, не в состоянии вымолвить и слова, остановить. У Чонина в глазах страх и желание. У Чана в глазах борьба с самим собой.       Смелея, Чонин медленно двигается ближе, шурша простынями и прижимаясь и потираясь о Чана уже гораздо более явно. Чан на это лишь выдыхает судорожно, хватаясь за плечо Чонина, но не останавливая. И Чонин продолжает, медленно двигая бедрами, сжимая руку на голой спине, оставив спутанные кудри в покое. Возбуждение заливает щеки теплом, мысли заволакивает туманом, а чувства все обостряются в разы.       Чонин, на самом деле, в ужасе. Он видит эту неуверенность в Чане и боится, что тот его остановит. Ему кажется, что он сам струсит прямо сейчас, подорвется с кровати и сбежит в свою комнату, больше никогда не позволив себе и взглянуть на Чана. Такие нелепые мысли, заставляющие сердце колотиться, а руки дрожать. Но он заставляет себя остаться, позволяя чувствам и эмоциям захватить его тело и разум.       Чан старается не думать. Прижимается лицом к шее Чонина, рукой двигая тело к телу. Обнаженная кожа трется о футболку пижамы, и Чан обещает себе, что не зайдет дальше, толкаясь плавно бедрами навстречу, слушая громкое дыхание на ухо. Через секунду он понимает, что не сдержит обещание, смотря в лицо Чонина и понимая, что эмоции и чувства захлестывают и его. Не прекращая медленных движений навстречу, он кладет свою ладонь на скулу, проходясь большим пальцем по щеке и приближаясь, оставляя между их губами лишь намек на пространство. В голове слышно только, как очень громко сердце отбивает удары, когда он впервые за это время произносит слова, ощущая, как его разрывает от желания: — Могу я поцеловать тебя? — Чан шепчет настолько тихо, что Чонин сначала думает, будто ему показалось.       Он коротко кивает и тянется навстречу, втягивая воздух носом одновременно с тем, как его губ касаются мягкие и пухлые. Сердце бешено колотится у обоих, заглушая шорохи одеяла, из которого Чонин пытается выпутаться, отвечая на поцелуй и одновременно стараясь прижать Чана ближе к себе, хотя между ними ни миллиметра пространства, кроме футболки. Дорвавшись наконец, он не хочет его отпускать, наслаждаясь и стараясь запомнить все то, что чувствует. Мысли спутываются, взрываясь фейеверками, оглушая все его сознание. Он торопится, неумело и жадно прижимается губами к губам, стараясь повторить за Чаном, приоткрывает рот, поддаваясь навстречу и стукаясь слегка зубами. Чан тихо посмеивается, немного отстраняясь. — Тише, малыш. — Он припадает обратно, целуя нежно и невесомо, не отрываясь слишком надолго. Совершенно не думая, он отстраняется, шепча: — Ты мне нравишься, Чонин-а, — Чана потряхивает слегка, когда он произносит это, заглядывая в глаза, оглаживая большим пальцем скулу. От собственных слов внутри все падает вниз. Так нельзя. Он не должен был. Это не правильно — Чонин ведь все еще его младший. Он пугается своих собственных слов, что так оголяли его чувства. Но тело противоречит разуму, продолжая плавные движения бедрами, руками жадно оглаживая лицо.       Вот только тело следует за желаниями разума и сердца.       А сердце со дна глаз с надеждой выглядывает, ожидая ответа, реакции, хоть чего-то.       А Чонина током прошибает признание. И хочется ответить, но от нервозности он не может выдавить и слова, так что в ответ он лишь тянется снова, целуя, перетягивая на себя, заставляя нависнуть сверху. Чонин думает, что его сердце сейчас выпрыгнет. Он тянет Чана ниже на себя, позволяя ему коленом упереться между своих ног, переходя руками с затылка на шею и обратно, не желая заканчивать поцелуй, не давая отстраняться. В груди что-то взрывается, органы внутри переворачиваются, словно он стоит на самом краю обрыва и смотрит вниз. Ему не хочется отходить от края.       В голове стучит мысль, что к Чану он чувствует взаимность, что напополам с желанием затапливали его разум и сердце. Сказать что-то в ответ все еще страшно. Ощущение, будто все исчезнет, словно очередной сон, как только он произнесет хоть слово. Поэтому он молча продолжает целовать, отдавая себя полностью, ведя руками, останавливаясь на груди, наслаждаясь, слегка проводя по ней, переходя на накачанные руки, легко касаясь, чувствуя, как мыщцы под руками напряглись, сжимая его талию.       Он прижимается к Чану плотнее, сдвигает ногу, проходясь между его бедрами. Дыхание стало чаще, хватка Чана, оглаживающая бока — сильнее. Подняв взгляд выше, он замечает, что не один дышит сбито. На него смотрят голодно, с желанием. Взгляд бегает, пытаясь зацепиться за что-то конкретное, но не может, рассматривая каждую черту. Адреналин подскакивает, когда Чонин слегка тянется губами вверх, тут же встречая губы Чана, который подминает его под себя, нависая, втягивая поочередно губы, покусывая, проходясь по ним языком. Талию держит крепко, а между ног колено, что так приятно давит и слегка потирается. Чонин дрожит. Они впервые так близки, и сердце бешенно заходится, возбуждение от такого напора нарастает с огромной скоростью. Он хватается за Чана, но руки совсем не слушаются, а тело мелко потряхивает.       Еще немного и он взорвется, как те фейеверки в его голове и груди.       Чану думается, что он вот-вот спрыгнет с края обрыва, утянув за собой Чонина. Он готов прыгнуть, он хочет, но его трясет не меньше, чем младшего под ним, а в голове, словно по наковальне, все еще бьют мысли о том, что он не должен был этого делать. Не должен был разрешать оставаться в первый раз. Не должен был позволять это делать после. Не должен был доверять и открываться, принимая откровенность в ответ. Он не должен был сближаться с Чонином таким образом.       Но он уже это сделал. Позволил Чонину касаться себя. Касается его сам. Целует, смотрит нежно, прижимая к себе. Он уже сказал то, что так сильно боялся признать раньше. Он уже знает, что не отпустит больше. Чана ломает. И он будет корить себя за это после. Но все потом. Сейчас важен лишь Чонин, что хватается за него, что запрокидывает голову и движется ему навстречу. Сейчас важен лишь Чонин, которого бьет дрожью, будто он в лихорадке. — Ты боишься? — Чан слегка отстраняется, внимательно смотря в лицо. И Чонин видит, как самого Чана трясет, как щеки горят, а в глазах желание, неуверенность и страх. — Мне остановиться? — и совсем не важно, что начал это Чонин. Чан думает, что начал это первый, как только проявил к Чонину чуть больше чувств, чем должен был. — Нет, — он трясет головой из стороны в сторону, а голос дрожит, выдавая его с головой. — Просто... Я... Это первый раз, — он смотрит с надеждой, что его поймут, потому что мысли путаются, не складываясь в цельные предложения, а смущение заливает все тело красными пятнами. — Я знаю, — Чан нежно оглаживает линию челюсти, смотря в глаза. — Мы можем остановиться сейчас или в любой момент, когда ты скажешь. Я хочу сделать нам приятно, но не хочу заходить далеко и навредить тебе, — Чонин продолжает хвататься за плечи и слегка ерзать. — Я хочу коснуться тебя, хен, пожалуйста, — Чонин шепчет в ответ, слегка проникая пальцами под белье. — Нет, малыш, — Чан слегка трясет головой, — не сегодня. Иначе я себя не прощу, — вот только он уже зашел дальше, чем мог себе позволить.       Чонин коротко кивает, сам тянется за поцелуем, выгибаясь, телом касаясь к телу сквозь слой одежды. Слегка стонет, когда чувствует, как бедро проходится по его паху.       Поцелуи переходят под линию челюсти, спускаются на всю шею — Чан облизывает, слегка прикусывает, пока бедром прижимается к паху, ощущая возбуждение, а крепкие руки гладят тело сквозь пижаму. Хочется ее задрать, но он тормозит себя, стараясь сдержать сегодня хоть какое-то обещание, данное самому себе. — Хен... Хен, хочу, — Чонин шепчет, наплевав на сказанное ранее, потому что если он не почувствует Чана сейчас, то сгорит. — Касайся меня, пожалуйста, — и Чан сломался. Спрыгнул с обрыва, утягивая за собой Чонина, прижимая к себе. Он больше не думает, отдаваясь ему полностью.       Проникает горячими руками под футболку, прижимается кожа к коже, выдыхая, вновь сминая припухшие губы. В ушах стоит противный звон, сквозь который доносятся несдержанные стоны и слишком громкое дыхание. — Тш-ш-ш... Нас могут услышать, — Чан шепчет, едва оторвавшись от губ.       А Чонин не может тише. Он старается не думать, только жмется сильнее, дорвавшись наконец до желаний, что прятал глубоко в душе слишком долго. Он толкает Чана на бок, придвигаясь, просовывая ногу меж его бедер. Он двигает своими, потираясь, чувствуя, как Чан сжимает его талию, обнимает, движется в такт, толкаясь бедрам на встречу, прижимая колено выше, стимулируя еще больше.       Тихие вздохи заполняют комнату, проникая в мозг, отпечатывая этот момент. Чан отстраняется, заглядывая в глаза и шепча первое, что приходит на ум, что хочется сказать здесь и сейчас: как красив Чонин, на сколько он одновременно очаровательный, прекрасный и горячий, и как сильно нравится Чану. Он шепчет его имя сквозь поцелуи, слыша в ответ несдержанные тихие стоны и просьбы продолжать.       Чонин задыхается, слушая его, ощущая руки на всем теле. Слова смущают, а низкий шепот вызывает мурашки, что бегут по всему телу. Он жадно прижимает Чана к себе, желая ощутить его всего, получить все, что может.       Чана удовольствие простреливает, когда Чонин рукой его касается сквозь ткань трусов, сжимая и оглаживая — слишком взволнованно и резко. Он чувствует, как неуверенно Чонин оглаживает кромку белья, слегка заводя руку ниже, не осмеливаясь продолжить. Чан в ответ делает тоже самое, оглаживая сквозь пижамные штаны, целуя глубже, одновременно с этим запуская руку под одежду, ощущая горячую плоть, что твердеет и дергается под рукой. Чонин скулит, и Чан боится, что они могут разбудить всех в общаге. Он вновь нависает сверху над Чонином, не переставая его целовать, глуша стоны. Чонин помогает слегка стянуть свои штаны с бельем, краснея, но позволяя себя трогать, поддаваясь жарким и порывистым касаниям. — Черт... — Чан тихо ругается, пряча лицо в шее Чонина, когда тот все таки проникает рукой под его белье, проводя тонкими пальцами сначала неуверенно, после чего обхватывая всей ладонью.       Чана ведет, перед глазами только лицо Чонина, что хватает воздух через раз, жмурясь и поджимая губы. Чан думает, что упав с обрыва он расшибется насмерть, потому что по другому не может — в груди все заворачивается, словно воронки в море, а звук в ушах, будто он под водой. Его ужасно трясет то ли от адреналина, то ли от осознания того, что происходит то, о чем он запрещал себе думать. Но внизу только бездна, конца которой не видно. Чан не хочет видеть ее дно — он хочет продолжать падать, держа в руках Чонина, что так отчаянно жмется к нему, поддаваясь касаниям, сжимая в ответ, заставляя эндорфины бить в голову.       Чонин не прекращает дрожать, выгибаясь на встречу, хватая губами губы, старается вести себя тише, потому что понимает, что нельзя, чтобы их услышали. Нельзя, чтобы узнали. Ему хочется сохранить это для них двоих. Он тянет Чана ниже на себя, обнимая рукой за шею, второй стараясь обхватить их обоих.       Чан кладет свою руку поверх его, ведя, задавая один общий темп, обхватывая их обоих сильнее, ощущая под собой руку Чонина. Он соединяет их лбы, опуская голову, смотря в блестящие глаза, любуясь и запоминая каждую деталь.       Чонин тянется вновь поцеловать, наслаждаясь пухлыми губами, что так приятно обхватывают его собственные, иногда давая волю зубам и прикусывая их. Он вплетает пальцы в волосы, не перестает поддаваться движениям, когда заходится быстрым дыханием, стараясь заглушить свои вновь слишком громкие звуки в шее Чана, переживая оргазм, накрывший с головой, заставляющий где-то парить.       Чан смотрит за тем, как Чонин жмурится, как на лице растекается удовлетворение, наблюдая, как тело все ещё мелко потряхивает. Он доводит себя сам, прикусывая шею, пачкая уже испорченную пижаму. В ушах звенит, а перед глазами плывет. Он тянется к губам, чувствуя, как Чонин отвечает ему. Не так страстно, не так интенсивно, а более нежно и лениво. Он молча смотрит в довольное и красное лицо, периодически поцелуями проходясь по щекам и лбу, задевая нос и возвращаясь к губам. Они припухли от поцелуев и покраснели, будто тот нанес тинт. Чану нравится. — Тебе нужно в душ, — он не знает, что сказать, и через секунду жалеет, что это первое, что он произнес. Но Чонин под ним кивает, ерзая и собираясь вставать.       Уже около двери Чонин оборачивается, собираясь о чем-то спросить, но молчит. Ему вдруг стало страшно, когда голова прояснилась. Одновременно набирая воздух в легкие, они выпаливают: — Останешься на ночь? — Могу я вернуться обратно?       Оба расплываются в улыбке, выдыхая и успокаиваясь на мгновение. Чонин уходит, прикрыв за собой дверь, а Чан думает о том, что сначала ему нужно найти салфетки.       Чонин усилиненно пытался не улыбаться, привычно забираясь под одеяло к Чану, прижимаясь ближе и расслабляясь, когда горячие руки потянули его на себя.       Он устраивается в этих крепких руках, что обнимают его, переплетая ноги. Чонин все еще чувствует смущение, но впервые понимает, что он спокоен. Сердце все еще немного трепещет, но пустая голова перевешивает его, заставляя расслабиться и провалиться в сон.       Чан невесомо прикасается к мягкой щеке, что твердеет от улыбки. Впервые спустя долгое время он чувствует счастье одновременно со страхом будущего. Он крепче прижимает к себе Чонина, наслаждаясь объятиями и переплетая их ноги. Он обещает мысленно себе и Чонину, что обязательно со всем разберется.       Чан чувствует, что больше не падает.