Цветочные тропинки

      Прошло уже больше года с тех пор, как Чимин и Юнги сыграли самую пышную свадьбу в стае и связали свои жизни у деревенского костра. Их дом, утопающий в цветах, всё ещё стоял на окраине деревни рядом с речкой, и каждый прохожий замедлял шаг, бросая любопытные взгляды на забор, за которым царили покой и гармония.

Но деревня жила слухами.

      — Слышала? До сих пор ни ребёнка, ни даже намёка… — шептались женщины у колодца.       — Говорят, если любовь настоящая, то дитя само просится в этот мир, — качал головой старый рыбак.       — Может, не судьба? Или… Неужто не любят они друг друга?       Слова, вроде бы обычные слова, но они, будто острые иглы, впивались в спину Юнги, когда он шёл по деревенской площади. Он сжимал сумку с мамиными баночками крепче и старался не встречаться взглядом с соседями.       Чимин знал о разговорах и видел, как тяжело Юнги переносит всё это.       Однажды вечером, когда суженые сидели во дворе, Чимин взял руку альфы в свои.       — Ты слышал, что говорят? — спросил Юнги тихо, рассматривая небо.       Чимин усмехнулся.       — И ты вслушиваешься в эту ебанину?       Альфа промолчал.       — Юнги-я, поверь… Любовь не измеряется детьми, — твёрдо сказал Чимин. — Она в том, как ты смотришь на меня утром. В том, как мы радуемся каждому прожитому мгновению. Ну и ещё в том, как ты греешь мои ноги, когда они мёрзнут.       Старший улыбнулся, когда омега притянул его к себе.       — Если кто-то ещё раз усомнится в наших чувствах, я лично соберу всех в главном зале и расскажу, как мы проводим ночи. С иллюстрациями.       Вокруг них кипела жизнь: Сонхун готовился заявить права на омегу из другой деревни, Дживон пока в нерешительности, а друзья то и дело обсуждают, у кого какие планы на будущее. Мама Юнги делает лекарства и продолжает лечить, а отец Чимина всеми силами поддерживает связи с соседними стаями, вовлекая их на различные мероприятия.       А сами супруги обустраивали свой дом.       — Хён, смотри! — омега, стоя на импровизированной лесенке, пытался повесить полку, но она упрямо кренилась вбок.       Юнги бросил взгляд и засмеялся. Он отложил банки, подошёл к Чимину и поправил полку одним уверенным движением.       — Так-то лучше.       Чимин цокнул, но в его глазах светилась благодарность.       Вечерами они сидели на улице среди разбросанных инструментов и опилок, пили чай и строили планы.       — А представь здесь кресла-качалки! — мечтательно говорил Чимин.       — Ага, чтобы быть ближе к твоему саду, и ты окончательно поселишься на улице, — добавил Юнги, целуя его в макушку.       Молодые всегда рады гостям, и тут на пороге появился Сонхун. Всё такой же высокий, статный, с привычной серьёзностью во взгляде, но сейчас в глазах молодого главы читалось что-то неуловимо… Нервное?       — Брат? — Чимин моргнул, протирая глаза. — Что случилось?       Сонхун подошёл ближе, огляделся, затем неожиданно опустился на лавку и провёл рукой по лицу:       — Что-то мне страшновато…       Юнги и Чимин переглянулись.       — Ты чего? — нахмурился старший, ставя перед гостем чашку чая.       Сонхун заёрзал, что было совершенно не похоже на обычно уверенного в себе альфу.       — А вдруг она не уверена во мне?       — Твоя суженая? — Чимин присел рядом, изучая лицо брата.       — Она такая неземная, похожая на фею… И она из хорошей семьи, — Сонхун сжал чашку так, что костяшки побелели. — Семья Чан торгует дорогими тканями. А я…       — Ты практически глава нашей деревни, — непонимающе покачал головой Юнги. — Ты построил новую мельницу, организовал сбор урожая, чтобы пополнить запасы на месяцы вперёд. По-твоему, это не достойно уважения?       — Да блять… Но я же не умею говорить всякие там красивые слова, — пробормотал Сонхун, смущённо опустив взгляд. — И удивить мне её нечем.       Чимин вдруг рассмеялся — звонко и беззаботно.       — Боже, ты выглядишь точь-в-точь как Юнги перед нашей свадьбой! Помнишь? — он толкнул локтем суженого. — Весь бледный ходил, хотя куда ещё бледнее… Даже меч забыл перед обрядом!       Юнги фыркнул:       — В смысле «забыл»? Я просто проверял, достаточно ли острое лезвие!       Сонхун смотрел на них, и постепенно его плечи расслабились.       — Что же мне делать?       Чимин улыбнулся и достал из сундука маленький деревянный ящичек:       — Во-первых, возьми эти сушёные яблоки. Она их обожает, я видел, как она за прилавком прячет мешочек.       — А во-вторых?       — Во-вторых, — Юнги положил руку на плечо Сонхуна, — Просто будь собой. Если она не видит, кто ты на самом деле — значит, это не твоя омега. Посмотри ей в глаза, там все ответы.       Сонхун глубоко вздохнул, затем кивнул.       — Она привыкла ко всему лучшему, прямо как ты, — он ткнул в сторону Чимина, который в этот момент пытался отобрать у Юнги последний пирог с вишней.       — Соберём букет! — оживился Чимин, ловко увернувшись от попытки мужа щёлкнуть его по лбу. — У нас в долине уже расцвели голубые колокольчики. И недавно я заметил алые маки у мельницы.       Юнги усмехнулся, откидываясь на спинку скамьи.       — И родиолы раскрылись... — произнёс он. — Я бы прекрасно жил без этой информации, если бы не твой братец, — его пальцы нежно коснулись руки Чимина. — Он устроил истерику, когда я показал ему оранжевые лилии, сказав, что мне они понравились.       Сонхун наблюдал за ними с улыбкой, но в глазах всё ещё читалась тревога.       — А если я…       — Не накосячишь, — Юнги неожиданно встал и исчез в доме, вернувшись с потрёпанным свитком. — Вот.       Он развернул перед Сонхуном схему с аккуратными рисунками:       — Голубые ирисы — это типа «восхищение», белые лилии — «чистота намерений», а розовые пионы — «я хочу быть с тобой»       — Что это за… — Сонхун осторожно провёл пальцем по бумаге.       — Конспект по значениям цветов, — усмехнулся Юнги. — После того, как Чимин начал здесь жить, я стал интересоваться этой хренью. Добровольно-принудительно.       Когда старший сын главы уходил, Чимин крикнул ему вслед:       — И не забудь улыбнуться! А то с твоей обычной физиономией она подумает, что ты пришёл кого-нибудь прибить!       Юнги закрыл калитку и обнял Чимина за плечи:       — Никогда не думал, что увижу Сонхуна таким.       — Это любовь, хён, — вздохнул Чимин, прижимаясь к нему, — Она даже самых сильных альф превращает в дурачков.

***

      На следующий день Сонхун стоял перед домом Вонён с букетом, собранным по всем правилам, что были записаны в том конспекте.       Когда дверь открылась, альфа протянул цветы, запинаясь:       — Я, эм… Не торговец и не поэт. Но надеюсь, они скажут то, на что мне не хватает слов.       Изящная, с большими глазами, длинными волосами и нежной фигурой, — действительно, как фея, — девушка сначала замерла, затем рассмеялась, прикрывая рот рукой:       — Маки в нашей стае дарят только перед предложением руки и сердца…       Сонхун покраснел до корней волос.       — Я… Это…       — Но поскольку ты явно не успел подготовить кольцо, — омега бережно взяла один мак. — Я пока напишу карандашиком.       Она аккуратно извлекла мак из букета и приколола его к своему сарафану.       Сердце Сонхуна ёкнуло. Без раздумий он схватил суженую за руки, кружа её в танце прямо на крыльце её дома.       — Сонхун-щи, ты чего, с ума сошёл? А если увидят? — возмутилась она, но смех так и звенел в её голосе.       Только тут альфа опомнился. Он бережно опустил девушку на землю, как драгоценную драгоценность, и отпрянул на шаг, смущённо опустив голову.       — Ой, прости… Прости, пожалуйста!       Но омега уже поправляла растрепавшиеся волосы, пряча улыбку.       — За что извиняться? — она сделала шаг вперёд, поправляя складки его рубахи. — Раз уж ты записан карандашиком… — её пальцы дрогнули на его груди. — Я очень рада, поверь.       Сонхун замер. Потом медленно, как бы боясь спугнуть момент, прикрыл её ладонь своей.       — Через неделю, — твёрдо пообещал он. — После заката. У старого дерева платана.       Вонён кивнула, и в её глазах вспыхнули звёзды.

А мак у её сердца алел, как предвестник чего-то нового.

      В доме семьи Пак пахло хвоей и какими-то фруктами. Дживон, устроившись на подушках, наблюдала, как Хаён, пришедшая за спицами, которые для неё сделала альфа, нервно перебирает клубок шерсти.       — Ты это для кого так стараешься? — не выдержала она, указывая на начатый платок с замысловатыми узорами.       Хаён вздрогнула, чуть не уронив спицы.       — Просто так! — её уши покраснели, выдавая с головой.       Дживон фыркнула, перекатываясь на бок:       — Просто так узоры по десять раз не перевязывают! Вон у тебя уже три раза вьюнки распущены. Я в этом шарю, меня не проведёшь!       Хаён опустила глаза на свой платок. И правда, на месте узора остались лишь следы от распущенных петель.       — Я просто не могу сосредоточиться… — прошептала омега, сжимая спицы так, что костяшки пальцев побелели.       Дживон приподнялась, настороженно изучая то, что делает девушка.       — Это для того чувачочка, да? — назвала она имя одного парня-торговца, который частенько засматривался на Хаён во время ярмарок. Не сказать, что дочь главы не ревнует… Она очень ревнует, но не хочет пока это демонстрировать.       Хаён резко вдохнула, и клубок выскользнул из её рук и покатился по полу, оставляя за собой след из путаной шерстяной нити.       — Я…       Дживон перехватила клубок у самых её ног, и, разматывая нить, медленно поднялась.       — Знаешь, что говорила моя няня Йерин? — она обмотала свободный конец нити вокруг пальца Хаён. — Если сердце страшится — узлы будут кривыми. Если уверено — то ровными.       Хаён посмотрела на свою работу, не особо похожую на платок, — неровные края, местами слишком плотные петли, следы от распущенных рядов.       — Я сама запуталась… — призналась она наконец.

***

      За окном шелестели листья, а в доме пахло краской. Чимин сидел, поджав ноги, на полу, разглядывая эскиз будущей детской, который набросал углём на листе бумаги.       — Мне больно вспоминать, как папа… — омега сжал зубы. — Что он делал, чтобы у него появились мы.       Их деревня жила старыми законами: нужно продолжить род любой ценой. Даже если это стоило здоровья. Даже если омега может не вынести таких попыток.       — Именно поэтому я не хочу торопиться.       — Но люди…       — Да и плевать.       Тишина. Только треск дров и чей-то далёкий смех за окном.       Омега, решив сменить тему, вспомнил о ярмарке. Снова будут пёстрые лотки с пряностями, гончары с кувшинами и сладкий дымок уличной еды.       — Послезавтра ярмарка. Что купим на этот раз? — спросил Чимин притворно задумчиво, хотя уже знал ответ.       — Не знаю, Цветик. Давай просто походим вместе за руку?       Чимин фыркнул, но щёки его порозовели.       — Ещё чего! Я найду для тебя самые красивые наряды, чтобы все эти змеюки видели, кто мой мужчина.       И вот они уже пробирались меж рядов, Чимин то и дело останавливался, примеривая на альфе шёлковые рубахи, отороченные серебряной нитью, или тяжёлые, с вышитыми драконами, жилеты.       — Ну уж нет, это слишком броско, — ворчал Юнги, когда Чимин восторженно прижимал к его груди ткань цвета спелой сливы.       — Как раз для тебя, — настаивал суженый, а торговец, подмигивая, добавлял:       — У вас отличный вкус, молодой господин.       Юнги закатывал глаза, но в итоге всё равно позволял омеге делать с собой, что угодно.       А потом были медные браслеты, что звенели при ходьбе, духи с нотками сандала, а ещё фарфоровые фигурки, которые, по поверью, приносили в дом гармонию.       — Нам нужно штук десять минимум — себе и друзьям, — серьёзно сказал Чимин, указывая на миниатюрных человечков в красных ханбоках. — Чтобы наверняка.       Когда солнце клонилось к закату, они сидели на мостике, болтая ногами над рекой, и делились куском горячей халвы.       — Всё равно ты купил для меня слишком много, — вздохнул Юнги, разглядывая свёртки.       Чимин, облизывая пальцы, только рассмеялся:       — Зато теперь весь мир знает, что самый красивый альфа — мой.       И когда они шли обратно, сплетничавшие у колодца жители впервые замолчали, провожая их взглядами — не осуждающими, а завидующими.

Такую любовь не спрячешь за шёпотами улиц. Её видно за версту.

      Чимин лежал, прижавшись спиной к Юнги, чувствуя, как его дыхание греет.       — Что ты сейчас чувствуешь? — прошептал он в темноту, слова повисли между ними хрупким мостиком.       Альфа не просто задумался — он замер, будто между рёбрами ему воткнули ледяной меч.       — Чимин-а…       Тишина.       — Ты правда этого хочешь? Или… — голос его дрогнул. — Или это способ заставить их заткнуться?       — Я… Не знаю. Иногда кажется, что если бы у нас был ребёнок, они бы наконец…       — Перестали? — Юнги горько усмехнулся. — Они тогда начнут доёбываться, почему только один. Потом — почему не альфа. Потом…

***

      Деревенская площадь была как всегда оживлённой, когда Чонгук появился на ней с неожиданным сокровищем — своим сыном у груди, перевязанным широким шарфом. Малыш, с такими же большими глазами и чёрными, как смоль, волосами, как у самого альфы, смотрел на мир с безмятежным любопытством.       — Боже, это же Божий дар! — Чимин сорвался с места и устремился к другу, забыв обо всём на свете.       Юнги остался, и он увидел, как глаза его омеги загорелись нежностью и как тот, смеясь, целовал крошечный носик, бормотал что-то забавное и милое. Чимин светился, будто внутри него зажгли сотню фонарей.       — Первый большой выход моего зайки? — спросил Чимин, не отрывая взгляда от ребёнка.       — Твоего зайку зовут Чону, если что, — смеясь, ответил Чонгук, и в его голосе звучала гордость, смешанная с усталостью. — Тэхёну последнее время совсем нелегко. Я стараюсь облегчить его рутину.       Юнги понимающе кивнул. Его друзья недавно стали родителями и не показывали малыша почти четыре месяца, находясь с ним в хижине, чтобы Чону окреп.       Чимин же, кажется, и вовсе забыл, что на свете существует кто-то, кроме этого ребёнка, взяв его на руки.       — Ты что, ревнуешь? — Чонгук вдруг оказался рядом с альфой, ухмыляясь.              И когда старший снова посмотрел на Чимина, на то, как тот нежно прижимал к себе младенца, в его груди что-то дрогнуло.       Не ревность. Не страх.       А вопрос.

«А если бы это был наш ребёнок?»

      Чимин, будто почувствовав его взгляд, поднял голову и улыбнулся — широко, беззаботно, по-детски.       — Юнги-я, иди сюда! Посмотри, какая сладость!       Альфа медленно подошёл и заглянул в личико малыша. Чону уставился на него своими огромными глазами, затем неожиданно протянул крошечную ручку и схватил его за палец.       — Ты ему понравился, — засмеялся Чимин.       — Да нет, ему просто интересно, почему у меня лицо такое кислое, — пробормотал Юнги, но пальцы его осторожно сомкнулись вокруг маленькой ладошки.       — Может, поняньчите его немного? Просто мне нужно кое-что сделать… — попросил Чонгук, наблюдавший за друзьями.       И прежде чем Юнги успел возразить, Чимин уже вручил ему ребёнка, будто передавая самое ценное сокровище.       Малыш был тёплым, вкусно пахнущим и таким уютным. И когда он прижался к груди Юнги, что-то внутри альфы…       Сдвинулось.       — Ну что, — Чимин пристроился рядом, положив подбородок на плечо Юнги и наблюдая, как Чону пытается дотянуться до его волос. — Страшно?       Юнги молчал. Потом произнёс тихо, так, чтобы слышал только омега:       — Не страшно.

***

      Ветер играл полами сарафана Вонён, пока она стояла под раскидистыми ветвями старого платана. Солнце опускалось за горизонт, а её длинные волосы цвета тёмной карамели доходили до середины бёдер.       И тут появился он — Пак Сонхун, её слегка запыхавшийся суженый, с тщательно уложенными в пучок волосами и чем-то непонятным, зажатым в ладони.       — Ты как всегда прекрасна, Вонён-щи, — выдохнул он, останавливаясь перед омегой.       Вонён улыбнулась, слегка наклонив голову:       — Что это в твоих руках, Сонхун-щи?       Альфа разжал пальцы, и в свете замерцали шёлковые ленты.       — Я… Хотел заплести их в твои волосы, — признался он, не решаясь поднять глаза. — Но не знаю, позволишь ли ты…       Вонён звонко рассмеялась и шагнула ближе.       — А ты спроси.       Сонхун замер, затем осторожно протянул руку, касаясь её волос. Они были мягкими, как шёлк лент в его руке.       — Можно?       В ответ Вонён повернулась к нему спиной, позволяя ему начать.       Пальцы Сонхуна, привыкшие к тяжёлой работе, сейчас дрожали, заплетая ленты в её волосы. Если бы не уроки сестры, где она учила его плести верёвки, будущий глава сейчас не был бы так уверен перед омегой. Он вплетал в каждую прядь не только шёлк, но и свои мысли о суженой.       — Когда я был маленьким, — начал он тихо, — Моя няня Йерин говорила, что ленты в волосах — это как обещание. Что тот, кто их заплёл, обязуется беречь любимого человека.       Вонён почувствовала, как её сердце забилось чаще.       — И ты правда веришь в это?       Сонхун завязал последний узел и осторожно развернул омегу к себе:       — Я верю в то, что моё место — рядом с тобой.       Ленты в её волосах переливались в последних лучах солнца, а из глаз катились слёзы, будто десятки страз.       — И я в это верю, — прошептала она, сжимая его руку.       А когда альфа провожал девушку до её деревни, держа за руку, дети, игравшие у реки, кричали вслед:       — Смотрите, у Вонён радужные косы!       Лунный свет струился через бумажную ширму. Хаён сидела, скрестив ноги, и сжимала в руках деревянные спицы — те самые, что Дживон вырезала для неё из вишнёвого дерева.       — Она всегда ко мне так добра…       Мысли путались, как те нити, что валялись по комнате. Хаён резко вдохнула.       — Может, она и есть моя суженая?       Ей было всё равно, что Дживон — альфа из знатной семьи. Важнее было лишь то, как её сердце билось чаще, когда та была рядом.       Не спав всю ночь, омега наконец приняла решение.       — Нет, не платок… — прошептала она, разглядывая спицы. — Слишком банально.       Хаён потянулась за шерстью — нежной, цвета хвои, как запах Дживон.       — Жилетка!       Её пальцы, обычно неуверенные, теперь двигались быстро и чётко. Она вязала и вспоминала, как Дживон защищала её от насмешек в детстве из-за пьяницы-матери, как приносила горячий чай, когда Хаён болела, или как однажды альфа на одном празднике прикрывала её от сильного ветра.       Омега совсем не заметила, как уже настало утро. Она перевернула готовую жилетку в руках — тёплую, мягкую, с вьюнками — тем узором, который у неё не получался.       Не успев позавтракать, Хаён уже стояла во дворе главы деревни, прижимая к груди свёрток.       — Привет, что это… — Дживон впустила омегу в хижину, затем развернула подарок и замерла.       — Ты всегда согревала меня, — тихо сказала Хаён. — Теперь моя очередь.       — Ты уверена? — прошептала она после долгого молчания. — Это же значит…       — Что я выбрала тебя, — закончила Хаён. — Не твой статус. А именно тебя.

***

      Солнечные лучи играли на деревянном столе, где Чимин расставлял пиалы с горячей кашей. Юнги потягивался, только что проснувшийся, его чёрные волосы растрёпаны, а глаза ещё мутные от сна.       — Сегодня Чону принесут погостить, — болтал Чимин, наливая чай. — Надо будет убрать всё опасное.       — У меня гон через две недели, — внезапно заявил Юнги, усаживаясь за стол.       Ложка выскользнула из пальцев Чимина и громко ударилась о край фарфоровой кружки. Омега застыл, широко раскрыв глаза.       Юнги невозмутимо откусил хлеб, словно ничего не произошло:       — Гон, говорю, через две недели. Агент «Цветик», приём!       В дверь постучали.       — Мы пришли! — раздался голос Тэхёна.       В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился омега с маленьким сыном на руках. Мальчик сразу потянулся к Чимину.       — Ой, вы уже завтракаете? — улыбнулся Тэхён, передавая ребёнка. — Он уже кушал, но… Чим Чими? С тобой всё в порядке?       Чимин стоял, как статуя, механически принимая малыша, но его взгляд был прикован к Юнги.       — Всё… Наверно, всё в порядке, — пробормотал он.       Как только друг ушёл, Чимин резко повернулся к Юнги, прижимая к груди малыша, который начал теребить его волосы:       — Это пиздец. Как я могу быть в порядке после услышанного?       Чону, почувствовав напряжение, вдруг улыбнулся и потянулся к Юнги. Альфа взял его на руки.       — Видишь? — старший поднял бровь. — Даже он спокоен.       Чимин схватил подушку и швырнул в альфу, но тот ловко уклонился, прикрывая Чону.       — Вижу, тебе нравится летающая подушка, — улыбнулся Чимин, подходя ближе и поправляя волосы малыша. — Да, мой зайка?       Юнги фыркнул:       — Я, в принципе, ничего такого ужасного не сказал.       — Это-то понятно, просто… Я абсолютно забыл об этом, — Чимин схватился за голову, драматично закатывая глаза. — Ой, головушка-то моя бедовая!       — Слишком много всего в последнее время, — согласился Юнги, осторожно передавая малыша Чимину.       Омега принял ребёнка, неожиданно затихшего в его объятиях.       — Как раз отдохнём сегодня в роли нянь, — прошептал он, касаясь носика малыша.       Солнечные лучи сквозь листья деревьев оставляли кружева теней на земле, когда Чимин осторожно пробирался между кустов, а на спине у него, как маленький командир, восседал Чону. Малыш, привязанный широким шарфом, важно озирался по сторонам, сжимая в крошечных кулачках прядь волос Чимина.       — Зайка, смотри, жимолость, — улыбнулся омега, наклоняясь за растением, — Тебе нравится со мной гулять? Ты совсем не капризничаешь, а то некоторые начинают плакать, когда рядом нет папы.       Из-за спины раздался знакомый шаг. Юнги, держа в руках лёгкий платок, молча подошёл и укрыл голову ребёнка от солнца.       — Дети всё чувствуют, — тихо сказал он, поправляя узел шарфа. — Он знает, что в безопасности.       Чимин почувствовал, как маленькие пальчики разжали его волосы и ухватились за его же рубаху.       — Ты так говоришь, будто всё знаешь о детях, — поддразнил он.       Чону, как будто подтверждая эти слова, радостно залепетал, увидев пролетающую стрекозу.       — О! — воскликнул малыш, тыча пальчиком в воздух.       — Да, зайка, это стрекоза, — засмеялся Чимин. — Летает, как твой папа, чтобы всё успеть.       После уборки следов побоища подушек в доме воцарилась тишина. Чону уже забрали родители, и Чимин расстелил на чистом столе бумагу, а Юнги растирал тушь, когда омега неожиданно сказал:       — Надо к свадьбе готовиться.       — К нашей? — спросил альфа. — А почему бы и нет?       Чимин фыркнул, бросая в него бумажным шариком:       — Да ну тебя! Сонхун наконец-то сделал предложение Вонён!       — Ого…       — Это так круто! — Чимин вскочил, чтобы поменять баночку с водой. — Мы там будем самые красивые! Вот только кое-что меня тревожит…       — Очередные разговоры?       Чимин грустно улыбнулся.       — Может, попробуем в этот гон?       Уголь застыл в руке, когда Юнги поднял глаза. В доме пахло чистотой — следы недавней уборки. Омега нервно перебирал край своего рисунка, избегая взгляда старшего.       — Я пойду к маме. Только без тебя. Не обижайся.       — Знаю, — альфа встал, отряхивая штаны. — Я за хворостом.       Тяжёлая дверь скрипнула, когда Чимин переступил порог дома свекрови. Госпожа Нана, не поднимая глаз, продолжала толочь в ступке сушёные цветки. Ритмичный стук пестика заполнял тишину.       — Мам… — голос Чимина предательски дрогнул.       Пестик замер. Женщина подняла глаза — тёмные, почти чёрные, такие же, как у её сына.       — Садись, дитя, — кивнула она к низкому столику, где уже стояла пара чашек с дымящимся чаем.       Чимин опустился на подушку, нервно сжимая колени.       — Как мне быть? — выдохнул он.       Нана отложила ступку, обтёрла руки о фартук и налила чай. Аромат лайма и клубники заполнил пространство между омегами.       — Я понимаю твои страхи, Чимин-а, — сказала она мягко. — И я ждала этого разговора.       Она потянулась к полке и достала небольшой льняной мешочек, перевязанный красной нитью.       — Ты боишься повторить судьбу папы. Боишься, что не выдержишь. Боишься оставить Юнги одного.       Чимин кивнул, не в силах произнести ни слова.       — Вот, — она развязала мешочек и высыпала на стол несколько странных корешков. — Это корень дудника. Три поколения омег в нашей стае пили отвар из него, чтобы забеременеть.       Женщина взяла его руки в свои — тёплые и невероятно нежные.       — Но главное — не это. Ты должен быть готов не только телом, но и душой.       — Я… Я не знаю, — прошептал Чимин.       Госпожа Нана улыбнулась и налила ещё чаю.       — Тогда подожди. Мешочек никуда не денется. А вот когда придёт время, ты сам всё поймёшь.       Она положила свёрток ему в ладони и сжала их своими.       — Ступай, милый, к своему альфе. Он уже раза три или четыре обошёл хижину.       Юнги стоял у очага, перебрасывая веточки, когда омега вернулся. В хижине пахло ягодами и чем-то сладким — альфа, видимо, разогрел мёд с малиной.       — Что сказала мама? — спросил он, не оборачиваясь.       Чимин подошёл ближе, протянув ладонь с маленьким льняным мешочком.       — Сказала, что мы всё поймём, когда придёт время.       Юнги наконец повернулся. Его пальцы, покрытые мелкими царапинами, осторожно коснулись мешочка.       — Это…       — Корень дудника. На всякий пожарный, — ответил омега, улыбаясь. — Мама права. Мы не должны спешить.       А за окном листочки, кружась, ложились на землю мягко и неторопливо.

Что же будет в этот раз?

      Хижина наполнилась ароматом сушёных трав. Юнги, стоя на табурете, аккуратно развешивал последние пучки у дверного проёма.       — Я развесил травы по углам, — объявил он, спрыгивая на пол. — По маминому списку. Говорит, от дурных мыслей помогают.       Чимин, сидя у очага, поднял глаза от вышивки — странного занятия для него, потому что терпения для такого творчества у него никогда не хватало, но сейчас иголка в руках почему-то успокаивала.       — Мама принесёт отвар, который нам нужно будет пить все четыре дня, — кивнул он. — Сказала, настаивает его по лунному календарю.       Тишина. Только треск дров нарушал неловкую паузу. Юнги вдруг сел напротив, протянув руку омеге.       — Ты…       — А чё я-то сразу?       Они замолчали одновременно, затем рассмеялись.       — Короче, — вздохнул Юнги, сжимая его пальцы. — Я боюсь, что проебусь.       — А я боюсь, что ты во всём будешь винить себя…       Вскоре за окном зашуршали шаги — госпожа Нана пришла без стука, как всегда. Она поставила на стол глиняный кувшин.       — Пейте по черпаку на рассвете и закате, — коротко сказала она. — И перестаньте делать такие лица, как будто вас изгоняют в леса. Не первый раз же!       Но когда она уходила, то на секунду задержалась в дверях:       — Удачи, дети мои.       Когда дверь закрылась, суженые сидели у очага.

— Уже сегодня…

      К утру воздух в хижине стал густым, насыщенным — Чимин вдыхал его полной грудью, чувствуя, как привычные запахи обретают новую глубину. Мята била в нос резкими нотами, отдаваясь океаном мурашек по телу.

Так с ним может только Юнги.

      — Лишь бы грозы не было, — вздохнул омега, нервно перебирая край одеяла.       Юнги, стоя у окна и всматриваясь в тучи, покачал головой:       — Да вроде не обещали.       Чимин снова вздохнул, подтягивая колени к груди:       — Знаешь, когда я перестал её бояться? Когда ты в детстве меня спрятал под своей рубахой.       Альфа обернулся, приподняв бровь:       — Ой не пизди, ты и сейчас дрожишь от этих звуков.       — И что? — Чимин улыбнулся. — Зато ты рядом! Всегда… Спасибо, что выбрал меня.       Юнги подошёл к кровати, сел на край и ткнул его в плечо:       — Если бы не ты…       Но слова застряли в горле, когда Чимин внезапно прижался носом к его шее, глубоко вдыхая.       — Ты пахнешь сильнее, — прошептал он.       Юнги нахмурился, потирая запястье:       — Да? Я и не чувствую.       Вдали прогремел первый раскат грома. Омега дёрнулся, инстинктивно прижимаясь к Юнги. Тот обнял его, чувствуя, как учащённо бьётся сердце суженого.       — Не боится он. Ну-ну, так я и поверил, — пробормотал альфа, прижимая губы к его виску.       Очередной раскат грома прокатился по долине, заставляя бумажные ширмы на окнах мелко дрожать. Чимин дёрнулся, неосознанно пригнув голову, хотя недавно сидел с гордым видом.       — Если хочешь, я принесу одеяло, — предложил Юнги, пряча улыбку.       — Но… Мы же взрослые, — буркнул Чимин, но пальцы его вцепились в руку альфы.       Небо ответило оглушительным громовым ударом.       — Да за что?! — взвыл омега, кинувшись под стол прежде, чем осознал это.       Юнги, не сдержавшись, расхохотался:       — Странно, что ты не материшься в истерике.       Из-под деревянной столешницы тут же донеслось яростное:       — Очень, блять, смешно! Тебе лишь бы поржать!       Старший опустился на корточки, заглядывая под стол к перепуганному омеге:       — Узнаю своего Цветика! — он протянул руку, но вместо того, чтобы помочь встать, неожиданно втиснулся под стол рядом.       Теснота заставила их прижаться друг к другу — прямо как в детстве.       — Мы что, теперь тут будем пережидать твой гон? Оригинальненько, — фыркнул Чимин, но уже не дрожал. — Обними меня.       Юнги рассмеялся, и его дыхание обожгло шею омеги.       — Могу и поцеловать, — сказал он, и губы скользнули по чувствительной коже за ухом.       Чимин замер, затем обернулся, в темноте едва различая черты любимого лица.       — Ну… Чего застыл-то?       Их губы встретились в поцелуе, который был слаще халвы, что продают на ярмарке. Чимин забыл о грозе за окном. В этом тесном пространстве под столом существовали только они — их дыхание, смешивающееся воедино, руки, которые никак не могли нащупать друг друга в темноте, и смех, когда они случайно стукнулись лбами.       — Мы ебанутые, — сквозь смех проговорил Чимин, цепляясь за плечи Юнги.       — Зато нам всегда весело, — ответил альфа, снова находя его губы.       Чимин резко вдохнул, когда густой аромат луговой мяты снова ударил в нос. Его пальцы впились в тонкие запястья альфы, когда он вытягивал его из-под стола. Омега позволил себя поднять, но спросил:       — Уже начинается?       Вместо ответа Юнги прижал его ладонь к своей груди — под тонкой тканью рубахи бешено колотилось сердце.       — Скажешь, если тебе…       — Да брось ты, — Чимин резко встал на цыпочки, впиваясь пальцами в его плечи. — Я готов.       И в этот момент волна накрыла с головой — луговая мята и что-то горькое и незнакомое, похожее на запах земли после дождя. Ноги Чимина подкосились, но сильные руки уже подхватили его, прижимая к горячей груди.       — Блять, — Юнги прошептал прямо в губы, — Началось.       Чимин лишь закусил нижнюю губу, когда старший поднял его на руки, как пёрышко.       Началось всё не со страсти, а с тихого шёпота у кровати.       — Ты уверен?       — Не бубни, всё хорошо.

***

      Вечерний воздух гудел от напряжения, как натянутая тетива. Юнги сидел на корточках у очага, подбрасывая в огонь пучки сушёной полыни. Дым вился сизыми змейками, но также ощущался и запах полевых цветов с горьковатой ноткой страха.       Чимин наблюдал, как пальцы его альфы дрожат у огня.       — Помнишь, ты учил меня дышать во время грозы… — он осторожно приблизился, завёрнутый в одеяло. — Юнги-я, ты меня слышишь?       Старший резко поднял голову. В отсветах пламени его глаза светились янтарным цветом.       — Чимин-а… — голос сорвался на хриплый шёпот.       Омега опустился перед ним на колени, ловя дрожащие ладони.       — Давай посчитаем? — он прижал его руку к своей груди, где ровно билось сердце. — Вдох… И выдох.       Юнги судорожно глотнул воздух, повторяя ритм.       — Умничка! — Чимин рассмеялся, и вдруг его смех оборвался, когда альфа повалил его на циновку.       Горячий рот прижался к шее, губы скользнули по зажившей метке, которую следует обновить.       — Ты… — Юнги говорил сквозь частые вдохи, — Должен… Сказать… Если…              На вторые сутки дым от трав стелился по полу, смешиваясь с их дыханием. Юнги лежал на боку, прижимая ладонь к слегка округлившемуся животу Чимина — тёплому, наполненному им.       — Ты такой хороший для меня, — голос альфы дрожал, срываясь на хрип. — Я тебя не заслуживаю.       Слёзы катились по его щекам, оставляя блестящие дорожки. Чимин поймал его руку, прижимая к губам:       — Если всё случится, я буду очень счастлив, — прошептал он.       Юнги закрыл глаза, прижимаясь лбом к его плечу.       — Ты заслуживаешь лучшего.       — Лучше тебя нет, — Чимин провёл большим пальцем по мокрой щеке, стирая слёзы. — Никого.       На рассвете, когда Юнги наконец уснул, омега осторожно положил его руку обратно себе на живот и прошептал:

— Вот и знак.

      Пошли уже третьи сутки гона, но суженые могли этого и не знать. Юнги, старающийся быть сдержанным даже в моменты особо сильных волн, теперь упрямо обкладывал кровать подушками.       Чимин сидел посреди этого хаоса, наблюдая, как его альфа нервно перекладывает маленькую вышитую подушку с места на место.       — Юнги-я, хочешь, я отведу тебя к горе? — осторожно предложил он, когда Юнги в пятый раз поправил один и тот же угол. — Туда, где мы недавно нашли лисёнка, помнишь?       Альфа замер, сжимая в руках подушку.       — Я тогда сказал, что у вас похожие глаза, и ты обиделся, — продолжил Чимин, подползая ближе.       Юнги резко выдохнул, бросив мучать подушку:       — Это к удаче.       — Что?       — Это был детёныш, — альфа повернулся, и в его глазах всё ещё горел тот самый янтарный свет.       Чимин осторожно прикоснулся к его дрожащим рукам:       — Знаки духов? — спросил он шёпотом, видя, как в глазах суженого мелькает что-то дикое и необъяснимое.       — Время пришло, — его голос звучал хрипло, будто сквозь зубы. — Они дают шанс. Сделать всё правильно.       Он схватил Чимина за запястье, прижимая ладони к его животу. Омега почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.       — Уже третий день, но я не чувствую себя настолько бесконтрольно, — произнёс Юнги, его голос звучал низко и хрипло, будто он с трудом сдерживал себя.       Чимин знает, — гон мог быть опасен, и альфы нередко теряют контроль. Но Юнги… Его Юнги не был похож на других.       — Этот гон для меня самый осознанный, и дело не в маминых отварах… А в тебе.       Чимин почувствовал, как его сердце бешено заколотилось. Он не ожидал таких слов.       — Во мне? — прошептал он, не решаясь пошевелиться.       Юнги наклонился ближе, его дыхание обожгло шею омеги.       — Побежим кричать на гору?

***

      — Ты был прав, мы е-ба-ну-ты-е! — крикнул альфа, когда они оказались на берегу. Вода была чёрной и холодной, но от этого только веселее.       — Идея с рекой была моей, — Чимин уже скинул рубаху и сделал шаг вперёд.       Юнги не отставал. Они схватились за руки, разбежались, и…

Плюх!

      Вода сомкнулась над головами, вырывая смех и крики. Чимин вынырнул первым, отряхивая мокрые волосы, и тут же получил брызги в лицо — Юнги плеснул на него, хихикая.       — Ой зря! — омега попытался схватить его, но альфа ловко увернулся, и они затеяли возню, пока не выбились из сил.       Выбравшись на берег, они рухнули на траву, тяжело дыша.       — Теперь гора? — напомнил омега.       Луна светила, река шумела, и мир казался бесконечно безразмерным.       Они вернулись домой промокшими до нитки, с волосами, прилипшими ко лбу, и громкими разговорами. Юнги первым принялся растапливать очаг, ловко складывая поленья, а Чимин сел рядом, протягивая ладони к будущему огню.       — Что-то будто поменялось, — вдруг сказал Юнги, не глядя на него.       Чимин насторожился.       — Где?       — Между нами, — альфа наклонился и прижал губы к его лбу.

***

      Время текло, как речная вода — незаметно, но неумолимо. И если раньше деревня судачила о том, как два безумца носились по ночам к реке, то теперь шептались о другом.       — Видели, как он смотрит на своего альфу? Будто весь мир в тех глазах помещается.       — А Юнги-то всё мастерит… То люльку мастерит, то игрушки вырезает.       Чимин знал об этих разговорах. Иногда он ловил на себе взгляды соседей, которые тут же прятали улыбки за рукавами. Но ему было всё равно. Пусть видят. Пусть знают.       — Вон как светятся, — шушукались старушки, качая головами.       — Опять вырезаешь? — Чимин обнял Юнги сзади, прижавшись щекой к его спине.       — Да так, лисёнка делаю, — альфа показал заготовку из дерева. — Чтобы ребёнок не скучал.       Омега улыбнулся и закрыл глаза. Где-то за стеной снова шумела деревня, но здесь, в этом тёплом круге света от очага, было тихо и безопасно.

И если кто-то случайно видел, как в окнах хижины на окраине деревни, что утопает в цветах, мерцает такой яркий свет — что ж, пусть думают, что это просто лампа.