Annoying sweetness

      Уже как неделю Нагито очнулся.       Ну как очнулся, смотрел в потолок, смотрел на отсутсвующую руку, снова на потолок, и снова на руку. И так по кругу. Внезапно в этот привычный круговорот вклинилось неизвестное. А если точнее — лицо. Смуглое, усталое, с разного цвета глазами и до боли знакомой улыбкой. Нагито стал осознавать время. Он понял, что человек появлялся почти каждый день. А потом вспомнил. И теперь каждый день делился на «до» и «после» прихода Хаджиме. Хаджиме Хинаты — Абсолютной Надежды. Или же Изуру Камукуры?       После двух недель Нагито уже мог сидеть и есть сам. Самое ужасное, что Комаэда не понимал, рад ли этому. Еда не лезла в горло, на тарелке вроде выглядя съедобно, но в горле сворачивалась в комок, который тут же хотелось выплюнуть обратно. Рука не слушалась и каждый раз автоматически поднимался травмированный обрубок. И так целыми днями. Потолок, культя, Хаджиме. Хината стал приходить чаще, что-то рассказывал о том, что все рады его возвращению, ждут, когда он поправиться и подобный бред.       Вспоминая о том, что он натворил в симуляции, Комаэда не верил, что по ту сторону палаты у него остались друзья. У него вообще ничего не осталось. Иногда Нагито терял нить монолога, за что ему было безумно стыдно, но звук голоса всё ещё заполнял звенящую бездну и приносил некоторое удовлетворение, спасая от всепоглощающей тишины. Потом Хаджиме уходил, и все начиналось по новой.       На третьей неделе Нагито начал говорить, хотя совершенно не хотелось. Просто ему нечего сказать. Ему не хотелось что-то доказывать, осуждать, делиться. Всё, что он когда то считал важным, рассыпалось карточным домиком, за одно погребя его под собой. Жизнь опять сыграла злую шутку, и Нагито был бы рад посмеяться, но сил не осталось. Иногда для разнообразия он смотрел в стену, и казалось видел в ней отражение. Такое же пустое, одноцветное, потрескавшееся плоское пространство без каких-либо мыслей и целей. Казалось, что было бы лучше, не вспоминай он ничего. Абсолютно. Даже глухая пустота без прошлого была бы лучше того пепла в голове, оседающего все глубже в сознании. Иногда Нагито просыпался, и не мог понять где он, в какой из ужасных отрезков жизни он попал, какую ошибку совершил в тот момент, но каждый чёртов раз вместо обрубка он видел пришитую, мертвенно белую руку с блеском красных ногтей. Но говорить приходилось, ведь от этого на лице Хаджиме появлялась победная улыбка, а чужая рука в знакомом движении тянулась к темному ёжику волос, пропуская короткие волосы сквозь пальцы.       Нагито не понимал почему Хаджиме ещё приходит. Не понимал, зачем продолжал ворошить остатки жизни мусора. Не понимал, как после совешенных Комаэдой ошибок, Хаджиме всё ещё стоит рядом. Нагито ненавидел себя до кончиков пальцев, но всё равно наслаждался каждой секундой проведенной вместе и мечтал чтобы они продлились чуть больше, ведь это были единственные моменты, когда он не чувствовал пустоту или наоборот страдал от накрывшего прошлого.       На четвертой неделе Хаджиме принес металлический протез и сказал, что он будет учится с ней управляться. Сказал что поможет. Пока Хината крепил протез, спрашивал удобно ли, и пристально смотрел в лицо, Нагито не выдержал. Оторвав от обрубка протез, он буквально впихнул его обратно Хаджиме. Ему это не нужно. И пускай больно, пускай не хочется, пускай все тело кричит остановиться, он говорит Хаджиме уйти. Потому что так надо, он больше не может пользоваться его добротой, наслаждаться этими минутами и принимать подачки. Чем больше он получает, тем больше тонет в ненависти к себе. Хаджиме не ушёл, он молча заново продолжает пристраивать протез, продолжает касаться чертовски осторожно, и продолжает смотреть в глаза, поэтому Нагито просто не в силах повторить свою просьбу. Он бы хотел, но знал, что если сделает это, но разрушиться окончательно. А делать это на глазах у Хинаты, ой как не хотелось, потому что это был наверное единственный человек на острове, чье мнение ему было не безразлично. Он бы расплакался, но дать слабину ещё раз нельзя. С того момента как Нагито проснулся, ни разу не плакал. Слезы удел сильных, тех кому выпали действительно тяжёлые испытания, для тех у кого есть повод, кому нужна отдушина. У Комаэды не было права. Все что случилось с ним, было по его вине, и он обязан захоронить весь этот груз глубоко внутри себя. Потому что у него нет права плакать, у него все нормально.       Спустя месяц, как сказал ему Хаджиме пора начинать ходить. Нагито до сих пор не пытался пользоваться протезом. Для него это было неким порогом, перешагивать который он не должен. Как только он воспользуется им, он примет новую жизнь, перешагнет ошибки и пойдет дальше. Но так нельзя. Слишком много сделано, слишком много разрушено, и Нагито просто не хочет, он просто не заслужил. Каждый день он с Хаджиме выходил на короткие прогулки, по больничным коридорам, и каждый раз Нагито молился своей удаче, чтобы не встретиться с Абсолютными. После они стали выходить на продолжительные прогулки по острову. Хаджиме всегда держался достаточно близко, чтобы подхватить в любой момент. Нагито это раздражало, он пытался отойти всё дальше от напряжённых страхующих рук, но безуспешно.       Нагито ненавидел себя. Этот потребительский образ жизни. Эти синяки под глазами Хинаты и непроизвольный тремор смуглых рук. Ненавидел этот остров, каждое место которого воскрешало воспоминания убийственной игры. Ненавидел собственную слабость. Всё это место и весь он был пропитан ненавистью, и Нагито не понимал зачем продолжает. Продолжает ходить на прогулки, тренировать речь, разрабатывать мышцы. Когда-то давно Комаэда шел по рельсам. Он знал, что когда-нибудь они его приведут к станции, и поэтому смело продолжал идти. Но сейчас, обернувшись, он понял что никаких железных путей не было, а всё это время он шел по нарисованным полоскам, которые раз — и стёрли ластиком. И оказалось что весь его пройденный путь — его фантазии, а все что он оставил после себя — ошибки. И сейчас, стоя на берегу моря, Нагито думал, что было бы хорошо утопиться, но он не позволит себе. Особенно когда рядом он.       — О чем думаешь?       — Да так.       — Почему не используешь протез? — в голосе Хаджиме проскользнуло беспокойство.       — Не думаю, что это хорошая идея.       — Казуичи очень старался, делая его для тебя              Между ними повисла тишина.       — Что с тобой происходит, Нагито?       Он чуть вздрогнул от звучания своего имени. На его памяти Хината в первый раз назвал его вот так.       — Всё в норме.       — Ты уверен? Если я могу чем то помочь…       — Ты ничем не можешь помочь. — немного резче чем хотелось бы, ответил Нагито.       — Ты не хотел бы увидеть кого-то из одноклассников?       — А они сами хотят меня увидеть?       Опять повисла тяжёлая тишина.       — Всем сейчас очень тяжело, и не все ещё оправились, но я думаю они были бы не против твоей компании.       Нагито хотелось рассмеяться, что он всё-таки и сделал. Не против его компании. Вот это Хаджиме научился за месяцы работы дипломатично отвечать.       — Не ври мне. Ты единственный, кому тут жалко меня.       — Мне тебя не жаль. — тут же воспротивился Хаджиме.       — Вот как? И что же это?       — Ты… — Хаджиме приложил пальцы к переносице и простонал, — Иногда ты такой невыносимый.       — Извиняюсь?       — Ты не должен, — на лице Хинаты пронеслись некоторые сомнения, но видимо решившись, он продолжил, — Просто… Это называется забота. Я провожу с тобой время, не потому что мне жалко, а потому что мне хочеться проводить именно с тобой больше времени, и… — неожиданно для Нагито, он аккуратно взял его за руки и развернул к себе, — Я думаю хотел бы это делать, и после твоего восстановления.       Нагито не понимал. Всё казалось каким-то сном, хорошим сном, которые ему так давно не снились. Все было через чур приятно. Он просто не понимал, почему это происходит с ним.       — Но я никчёмен.       — Не правда.       — И совершил так много ошибок…       — Мы все их совершили. И нести этот груз одному слишком тяжело, даже для тебя. Поэтому мы будем делать это вместе.       — Даже если я не смогу? — кажется он сейчас расплачется. Вот серьёзно.       — Значит мы попробуем снова.       — Ты спрашивал, можешь ли помочь. — Нагито сделал тяжёлую паузу, сглатывая ком, удивляясь собственной наглости, но слова все равно срываются с его губ. — Ты увезёшь меня с острова?       — Если ты хочешь. — на лице Хаджиме появилась мягкая утешающая улыбка, а в гетерохромных глазах читалось столько нежности, что Нагито не мог понять, чем все это заслужил, но все равно спросил.       — И останешься со мной?       — Да.       Хаджиме ответил быстро, даже не задумываясь. Потом он потянулся к его лицу и стал что-то вытирать и испуганно бормотать, и только тогда Нагито понял плачет, а на губах расползается несмелая улыбка впервые с его пробуждения.

      Прозвучал гудок парохода, перекрывающий звук беспокойного моря.

      — Ты точно ничего не забыл? И не передумал? Все долги отдал?

      — Не беспокойся. Всё в порядке.

      — Тогда? — робко спрашивает Нагито, не решаясь первым ступить на палубу.

      — Это новый день, поехали.