Кроме тебя.

Кроме тебя… да. Да, так и есть. Я думал об этом слишком долго, и теперь решился, я определенно сделаю это. Вообще, я терпеть не могу все эти розовые сопли/мечты/наивные усмешки и сладкие речи, вроде: «Всегда твой» или «До конца дней своих». Даже киношные свадьбы ощущаются более обманчивыми, когда понимаешь, что ничего идеального нет... кроме тебя. И здесь начинается конфликт, мой дорогой Мэтт. Он начинается на первой букве твоего имени и кончается последней — на ней я спотыкаюсь, сваливаясь в пучину собственных «за» и «против». Я представляю, как ты посмотришь на меня, и ты смотришь точно так же: чуть прищурившись, но всё же улыбаясь — кривовато, как умеешь, как я люблю, а я люблю… О, я люблю. И ненавижу, да, так и есть, и даже те мелкие высветленные прядки в твоей голове — они выводят меня на бездумный скулёж, и я хочу выть, выть, как подбитая псина, когда на тебя смотрю. Я попробовал однажды вообразить, как лет в пятьдесят всё-таки осмелюсь. Разведусь со своей красавицей-женой, отдам ей всех детей с условием видеть их раз в неделю или возить их в церковь. А кольцо надену тебе. Серебряное кольцо, наверное, ты же любишь серебро, Мэтт? Даже думать о твоём имени тяжело, а уж представлять, как ты просишь меня повторить сказанное… Как же мне тяжело. — Что ты сказал? — твои губы вздрагивают, а брови узнаваемо сводятся к переносице. На улице тихо, и тёплый ветер проходится по твоей чёлке, тормошит её, и ты, убирая с глаз, приглядываешься, вновь вслушиваясь. Дергаешься, когда порыв проникает под футболку раньше меня. Раньше моих пальцев, сдавивших бы твою кожу так сильно и с такой жаждой. Ох, Мэтти, я сделал бы с тобой всё, что бы ты попросил. И даже то, что ты и представить себе не сможешь. — Бен? Ты сказал… — Что я хочу тебя поцеловать, да… — теперь мой голос упустил даже ту смелость, которую я копил последние минуты. Я провёл по джинсам влажными ладонями, стирая плёнку пота, а ты так и не оторвал от меня взгляда. Взгляда, полного всей чёртовой вселенной, Мэтт. Мэтт, мой Мэтт, мой милый Мэтт. Желая сделать это самостоятельно, я упускаю в твоём выдохе горечь, такую печальную и разочарованную на первый взгляд, что стыд ударяет не простым покраснением щёк, а маниакальной дрожью в руках. — Так поцелуй. — говоришь ты, когда я пытаюсь подняться на ноги и исчезнуть с крыльца твоего одинокого дома, — Бен… прошу, не уходи. Мне невыносимо больно — и это, вероятно, именно так и ощущается. Так и должно быть, когда принимаешь подобное решение. Не обязательно реветь, не обязательно истекать слезами и губить внутри себя рыдания, можно просто смотреть на тебя. Так, как смотрю я. И пока мой внутренний мир горит, спасти его можешь лишь ты, ты! Как же Крис Айзек был прав! Мне непозволительно жаль себя, и жалость эта отпечатывается в дрожи твоих губ, когда я срываюсь и швыряю тебя на пыльные доски крыльца, когда, вжимаясь в раскрытый в растерянности рот, я взвываю, тяжело и сбито дыша. Ты паникуешь. Ты дёргаешься в моих руках, жёстоко жмущих к поверхности, и я не позволю тебе сбежать, Мэтти, нет. — Бен… Бен… — но не толкаешь, ты меня не толкаешь, а хватаешься за шею, оттягивая воротник толстовки, чтобы пальцы трогали кожу, а не грубую ткань. — Мэтти… — и слов недостаточно, недостаточно этого мира, недостаточно ни воздуха, ни твоего согласия, и я хочу отдать тебе больше, чем сам имею. Губы, губы, губы… Я стараюсь не налегать, но спешка вырывается в теле подобно необратимому процессу. В страхе раскрывая твои губы шире, я целую глубже, так, как никого до этого не пробовал целовать. А что случится, если я шагну ещё дальше? Если… если… Тебе ведь не страшно? Или страшно, как и мне, когда тело отзывается на мои прикосновения именно так, и никак иначе? Когда я пальцами поддеваю твою футболку, трогаю дрогнувший живот, смазываю влажные дорожки страха, сжимаю тебя в ладони, пока горячее дыхание, твоё, опаляет подбородок. Лёгкие горят, но я зажмуриваюсь, позволяя себе разбиться — и ещё не раз позволю, только потому, что это ТЫ, ТЫ, ТВОЮ МАТЬ! Кроме тебя ничего больше нет, нет и не будет, и я знаю это, знаю так, будто нырнул в ледяное будущее и не увидел в нём ни капли света, ни дюйма белой полосы. Но ты там был. Ты же будешь, будешь, да? Со своими русыми волосами, порой печальный и расстроенный сущим пустяком, будешь рядом, когда мне будет совсем тягостно? В этом морозном будущем, состоящем из кофе и сигарет, где мы больше не будем семнадцатилетними безрассудными подонками? Ты обнимаешь меня так крепко, что мышцы под пальцами ноют, так, что приходится подхватить тебя на руки и усадить на перила, держа за туловище и глядя в глаза. Я хочу найти в них то, что мне требуется, и пусть это жестоко, но я хочу, хочу, чтобы ты любил меня. Любил меня, Мэтт. Любил меня… И ты меня любишь. Любишь. — Знаешь, я так и знал, что она сука. — годы спустя ты докуриваешь и опускаешь взгляд в пол, шаркая носом кроссовка по ковролину. — Поэтому я развожусь. — я смотрю на тебя, и мне наконец-то легко и просто. Ты медленно надеваешь серебряное кольцо, простое и поначалу казавшееся мне несуразным, но потом всё встаёт на свои места. — Значит, Мэтт Дэймон-Аффлек, да? — теперь твоя усмешка даже не похожа на шутливую. В ней кроется вся та же подростковая интрига и… смущение. — Да. Именно так.