Дурак и Молния

      Грязный океан, усталая земля

Злое небо — вот и вся моя семья

А внутри меня — бойня без конца

И безумная до одури кровавая резня

      Катя расстегнула молнию розовой спортивной кофты, выпуталась из рукавов и бросила её на скамейку. Потянулась, хрустнула лопатками и поправила загнувшийся ворот майки. Ира наблюдала за ней, неторопливо отбивая мяч.       — Значит, если я выиграю, — спросила Катя, — это наша последняя игра вместе?       Вместо ответа Ира самодовольно улыбнулась.              Если рассуждать о талантах, Ире его, как и удачи, досталось больше. От природы она владела несравненной лёгкостью, с которой талантливые люди осваивали доселе неведомые им навыки. Катя и сама была талантливее многих, ведь успеха она всё-таки достигала, но ей требовалось много думать. Ира не думала. Ира прыгала и забивала, вряд ли даже зная названия и технику всех приёмов, которыми пользовалась.       Иными словами, выиграть должна была именно Ира.       Они смотрели друг на друга в упор. Напротив неё — Ира, которая вечно хмурилась. Вечно стискивала челюсть, будто и вне школьной парты грызла гранит науки. Обе сделали шаг вперёд с левой ноги. Катя взяла чуть правее, обходя по кругу идущую зеркально от неё Ирку. Свысока на них светили длинные, манящие летом москитов лампы. Отражаясь от коричневого паркета, светлые всполохи забавно плясали в глазах Ирки. Её голубые зрачки отливали лиловым. Цвела её обнаглевшая улыбка, ставящая своей целью вывести из себя всех и каждого, годами отрабатываемая перед зеркалом, привычная и в школе, и за её пределами. Улыбка, которая так же легко превращалась в заискивающий взгляд послушной ученицы, которая всегда выполняла домашнюю работу и не перечила учителям.       Катя поёжилась и с тяжёлым вздохом помотала головой.       Ира бросила мяч по узкой дуге. Он прогудел в воздухе параболой, опустившись бы точно в центр поля через пару секунд. Когда он миновал верхнюю точку полёта, Катя и Ира прыгнули. Каждая тянула руку вверх. Каждая старалась поймать мяч первой.       Руки Иры, на плечах которой всколыхнулась спортивная майка, были куда очерченнее Катиных. Тёмные бугры мышц, синие тропинки вен, петляющие как молнии в небе. Катины пальцы, протянутые к скрытому потолком спортивного зала небу, коснулись мяча. В то же мгновение — подброшенная инерцией мощного прыжка Ирка его поймала.       Бам, обе приземлились. Скрип, Катя развернулась на перехват. Шурх, Ирка перекинула мяч из правой руки в левую, и поток воздуха обдул её майку, как парус лодки. Шаг, Катя наклонилась вперёд, загораживая Ирке корзину.       — Я в тебе не сомневалась, — улыбалась Ира с восторгом ребёнка, которого родители взяли покататься на колесе обозрения. Левой рукой она отбивала мяч, глазами искала на поле точку, из которой сможет обойти Катю. Катя тоже её искала; должна была предсказать её действия, иначе не смогла бы остановить объективно более сильную девушку.       Финт? Шаг назад, чтобы забить трёхочковый? Нет, это ведь Ирка Зайцева — пойдёт в лоб, а значит…       Стоит Ире отклониться вправо, Катя бросает тело в ту же сторону. Ира дёргается влево — Катя повторяет. Мяч прыгает из одной руки Иры в другую, точно маятник, пока она пытается запутать Катю быстрыми, почти что танцевальными шагами. Ира ждёт, что Катя на мгновение собьётся, но та зеркалит все её движения. Стоит Ирке на секунду поднять голову и разглядеть кольцо с сеткой за её плечом, Катя уже заслоняет ей обзор.       — Да твою!..       Раздражение Иры светит Кате в глаза, как солнце слепит водителя, покидающего длинный тёмный тунель.       Она выхватывает у Иры мяч.       «Да вы гляньте, дамы и господа! Катя Краснова, четвёртый номер, отбирает мяч у номера седьмого, Ирки Зайцевой! Марш-бросок к корзине! Её быстрый подшаг позволяет оторваться от Ирки и забить аккуратным броском в прыжке! Что же мы сейчас увидели, дорогие зрители, что за матч! Вот уже двадцать лет я комментирую этот спорт и никогда в жизни—»       — Да завались ты, — огрызается Катя, приземляясь вместе с мячом на поле.       — Чё?       Пока Ирка ловила ускакавший после первого гола мяч, Катя бросила взгляд на скамейку. Женя ушла в грациозной спешке и то ли случайно (хотя с ней так не бывает), то ли специально оставила после себя розовый свисток. Вне всяких сомнений, будь она здесь, из него бы сейчас свистели на весь Петербург, возвещая о мнимых успехах Кати и столь же мнимых провалах Иры.       Резко выдыхая, Катя посмотрела назад через плечо.       — Ты поддаёшься, потому что никто не видит?       — Поддаюсь? Ты гонишь?       — Проехали. Ну, Зайцева, — Катя с нарочитой небрежностью встряхнула правой рукой, — удиви меня.       Ира молчит. Ботинок Кати опускается на белую разметку трёхочковой зоны. Глянув вниз, она медленно поднимает голову, трёт застрявшие в бровях капли пота. Смотреть в глаза Ирке не собирается, вместо этого предпочитает следить за мячом.       Ира отбивает мяч, стоя на месте. Пружинит ноги. Катя шагает назад, предсказывая её прыжок. Если не последует за ней, та просто забьёт в открытую корзину. Катя прыгает следом, нет, ещё до того — до того, как понимает, каким должен быть её следующий шаг, тело опережает любую задумку — она уже в воздухе.       Ира отводит правую руку с мячом, медленно поворачивает корпус в воздухе. Катя тянет руку вверх, блокируя траекторию возможного броска. Улыбка Иры становится шире, и она бросает — но не в корзину, а за спину Кате, точно пасуя кому-то другому.       — Поддаюсь, значит?       Ира говорит это, уже приземлившись — а приземляется она раньше Кати, которая оттолкнулась с такой силой, точно брала олимпийскую дисциплину по прыжкам в высоту. Ирка быстро шагает вперёд, подхватывая отскочивший мяч, и забивает ещё до того, как Катя успевает развернуться. Её глазам открывается уже взлохмаченная сетка корзины.       — Ну, как тебе?       Теперь не отвечает уже Катя.       Когда мяч снова оказывается в её руках, а они занимают позиции, которые даже не обговаривали, Катя оказывается лицом к корзине. Ира, опустившая руки на коленки, смотрит на неё с видом футбольного вратаря, ловящего штрафной. Кате мерещится её провоцирующе вздёрнутая бровь, которая бесит настолько, что хочется отбросить всякую вежливость.       Без обманок и видимых усилий, Катя резко выпрямляется с мячом в руках. Согнутые ноги выстреливают её немного назад и вверх, разрывая дистанцию между ней и Иркой за короткое мгновение. Она вытягивает руки и плавно переходит в трёхочковый, за которым Ира не поспевает — мяч высокой параболой грохается в корзину. Катя прячет в уголках губ намёк на улыбку и пожимает плечами.       Поменявшись местами, Ира бьёт мячом о пол. В баскетболе она думает редко, да и в жизни, насколько Кате известно, тоже. Всё делает по инерции, по наитию, по каким-то своим инстинктам. И в те редкие моменты, когда её мозг силится выдать какую-то осознанную идею, что-то обмозговать — Ира тормозит. Бьёт мячом раз-два-три-четыре вместо того, чтобы воспользоваться своей скоростью и просто бросить.       Катя манит её указательным пальцем.       Вопреки всему, что Катя знает об Ире, та делает шаг назад.       Согнутые ноги выстреливают её немного назад и вверх, разрывая дистанцию между ней и…       Так. Что?       Поняв, что не успевает, Катя уже и не пытается перехватить мяч. Она оборачивается, глядя как мяч высокой параболой грохается в корзину. За её спиной в это время Ирка демонстративно и звонко отряхивает руки.       — Ты же ненавидишь трёхочковые.       — Ну да, наверное.       Катя снова поворачивается к ней. Не хочется ей тешить эго Ирки вопросами, поэтому Катя лишь вопросительно приподнимает бровь.       — Я вот думала, что Женьку ненавижу, — объясняет Ира, покосившись на розовый свисток. — Знаешь, почему?       — Могу привести около сотни причин.       — Она, если по-простому, сложная.       Не сдержавшись, Катя фыркает. Она идёт поднять закатившийся мяч и начинает зачем-то отряхивать его от пыли. Смотрит на Иру, показывая, что разговор не окончен.       — По ней трудно понять, что у неё на уме. Она говорит одно, а имеет в виду другое. Делает третье, а хочет четвёртое. С другими людьми всё как-то… очевидно, что ли? Почти со всеми.       — Наверное, я могу это понять. Люди, как правило, избегают трудностей.       — И вот трёхочковые, — Ира морщится, — сложные. Их тяжелее забивать, и целиться сложно, да и блокировать их нелегко. С ними всё не так, поэтому я их терпеть не могу — и сама бросать, и играть против них. Но вот именно потому, что они меня бесят, они мне даже нравятся.       — Ты мазохистка какая-то. Я не осуждаю, если что. Мне всё равно, какие у тебя тараканы.       Ира разочарованно вздыхает. Катя смотрит в высокие окна с белыми решётками, призванными охранять стеклопакеты от кривых рук баскетболистов, и видит пустоту. Тёмный, пустой вечер за окном. Уже так поздно.       — Тебя родители не хватятся?       — А?       Честно говоря, Катю свой же вопрос удивляет даже больше. Она никак не может выбросить из головы этот образ, где независимо от исхода их матча, Ира приходит в светлую квартиру, пахнущую ужином, а её мама и папа ругают за то, что она им предварительно не отзвонилась. Может, наказывают даже, но несильно — не отменять же запланированную на выходные совместную поездку в Выборг.       И вот, домой приходит Катя, а там…       — Да забей, они у меня понимающие. А тебе уже пора?       — Нет, — не думая, отвечает Катя. — Я никуда не тороплюсь.       Я бы даже…       Катя приоткрывает рот и тут же закрывает его. Дёргает плечами, будто сбрасывая коснувшуюся её руку. Ира стоит в метре от неё, по-совиному склонив голову набок и хлопая глазами.       — Продолжим?       Когда Ира кивает, Катя снова занимает место в центре поля. Они не условились о конце матча — чёрт знает, сколько очков нужно забить каждой из них, чтобы выиграть. Катя не собирается спрашивать, но всё ждёт, когда спросит Ира. Лишь по забитым мячам, счёт уже три-два, три-три, три-четыре, четыре-четыре… Зная, что Ира наверняка собьётся со счёта, Катя считает про себя каждый мяч. Сейчас было пятнадцать-шестнадцать… или уже семнадцать? Нет, всё-таки шестнадцать. Только пока она вспоминала, стало то ли двадцать пять, то ли двадцать шесть. И кто, кстати, ведёт?       В бликах потолочной лампы на паркете отражается чуть менее наглая, менее отработанная, вымученная, натянутая, искусственная улыбка Иры. Катя не подозревала, что её лицо способно непроизвольно улыбаться. Она даже трогает губы тыльной стороной руки, проверяя.       — Устала?       Катя в ответ качает головой, хотя от пота уже слезятся глаза, а ноги подбрасывают её всё ниже и ниже в отчаянных прыжках к корзине. Ира прыгает выше, но и она всё больше морщится, когда подрагивающими от напряжениями пальцами закидывает в корзину мяч. Обе забегались настолько, что едва не сталкиваются лбами, одновременно сплоховав обманный манёвр, который в самом начале матча искусно выполняли.       В этот момент сидящей на трибунах Жене стало бы невыносимо скучно и она бы дула в свой свисток, призывая их «кончить, девочки, как пело солнце русской поэзии Валерий Леонтьев!» или типа того. Может, Ира всё-таки подумала о Жене, когда её выгнала?       — Не очень зрелищно, да? — смеётся Катя, чтобы у них был десяток секунд почесать языками, а ноги могли отдохнуть. — Битва инвалидов какая-то.       — Эй, говори за себя! Я ни капли не устала.       — Да ладно?       Катя подходит к ней вплотную и резко подаётся вперёд, дуя на Иркины губы. Та с воплем отшатывается, путается в своих же ногах и падает задницей на пол. Катя трясётся от кашля, который стремится стать хохотом.       — Видишь?       — Ты просто заразная! Сама отпрашивалась типа по болезни!       — Ира, это было две недели назад.       — А, ну да…       Катя смотрит на неё ещё секунду и, пока протягивает руку, вспоминает поездку в метро. Рука сама собой опускается, а лицо Иры из смущённого становится недовольным.       — Ладно, — кряхтит и поднимается на ноги, — я и сама могу…       Вдох.       — Женя сложная, да?       Разгибаясь, Ира щурится.       — Ну, и?       — А я? Я сложная?       Ира отряхивает шорты и часто моргает. Наклоняется к мячу, а подобрав его, начинает быстро и часто отбивать. Катя шагает к ней и, не зная зачем, выбивает мяч. Ира замирает, провожая его взглядом, пока её рука замирает в воздухе. Катя берёт её запястье, поворачивает ладонью вверх. У Иры руки чистые, без единой царапины, и когда её за руку берёшь — мышцы расслабленные. Катя знает, что у неё всё иначе. Что следы есть, и когда Анжела или Женя её касались, пальцы немели, будто жгутом перетянутые.       — …Ты сложная, — отвечает Ира, будто ей нормально то, чем щас Катя занимается, — просто немного иначе.       — Как так?       Ира вздыхает.       — Тебя трудно понять, как и её, но тебя я всё-таки понимаю.       Они смотрят друг другу в глаза.       — С чего ты это взяла? Мы никогда даже на личные темы не общались. Ты понятия не имеешь, что я за человек.       — Не знаю, какой у тебя любимый цвет, да? И ты мой не знаешь.       — У тебя — голубой.       — У тебя — красный.       — Пф, из-за фамилии?       Ира кивает на её руки, на секунду разрывая зрительный контакт.       — Из-за крови.       Катя разрывает физический контакт. Вместо её руки касается своей, ведёт пальцами по знакомым узорам. Они не повторяют узоры вен, потому что это было бы слишком глупо и слишком быстро.       — А тебе нравится голубой, потому что это цвет её глаз. Ты неисправимый романтик, даже если пытаешься производить впечатление валенка. Быть романтиком «не круто» в глазах Жени, но об этом тебе не Женя сказала — этого ты боишься.       — А ты красный и любишь и ненавидишь, на самом деле. И свою фамилию тоже. Кривишься каждый раз на перекличке, я не слепая.       — Странно, — невовремя сглатывает Катя. — А я думала, ты так хорошо защитников обходишь, как раз потому, что у тебя глаза на жопе.       — Так что? — Ира выразительно приподнимает руку, которую Катя по-прежнему держит. — Может, мы и без любимых цветов друг друга знаем неплохо? Ты, вот, ненавидишь, когда тебя трогают.       — Ты ненавидишь, когда тебя недооценивают.       — Правда, ты трогаешь меня сейчас.       — А ты недооцениваешь меня.       Катя отпускает её запястье, но Ира продолжает держать руку на вису.       — Я признаю, — вздыхает Катя, зачем-то сгибая Иркины пальцы от мизинца к безымянному и дальше, — что ты неплохо меня изучила, — смотрит ей в глаза, — но понять? Ира, даже я себя не понимаю.       — Другому человеку проще.       — Схера ли?       — Я тебя не ненавижу, — почти по слогам говорит Ира, чьи согнутые пальцы стискиваются в крепко сжатый кулак, — поэтому я не боюсь понимать тебя.       Катя снова придвигается к ней вплотную, только в этот раз Иру всё не успевает догнать смущение.       — Что, я недостаточно загадочная? Ира, на фоне Жени кто угодно будет казаться скучным и нормальным, потому что она свою ебанутость носит как корону на голове.       — Недостаточно загадочная? Для чего?       — Для того, чтобы ты передо мной не извинялась.       По глазам видно, что Ира не понимает — а потом как понимает. И вот теперь ей настолько неловко, что только поэтому Кате не хочется отстраняться.       Есть кое-что, чего и она не понимала до этого момента. Кто-то бы решил, что Катя никогда не знала любви, но ей легко представить тепло. Она знала его, пусть и потеряла когда-то. Любовь, романтика, забота, нежность — она может вообразить и это. То, чего Катя никогда не понимала — тепло физическое. Объятия, поцелуи, секс, а для Зайцевой наверняка и драки — зачем? Катя знала, что однажды любой человек станет холодным. Его опустят в землю под заунывный гундёж священника, а сверху бросят комки земли. Кого-то, в лучшем случае, сожгут. Ashes to ashes.       Так какой смысл несут все эти жесты?       Почему отцу Кати не давало покоя её тело? Почему всем этим мужчинам и женщинам, которые ей платили, нужно было видеть её голой? Что искала Женя в близости с ней и почему у Иры так чесались кулаки ей врезать? Почему, главное, чего-то подобного захотелось и самой Кате? Она, как говорила Анжела, не различала высоких материй. У этого нет прямой выгоды — ей этого не понять. Гормоны? Конечно, это столь же удобное объяснение, как «человеческая природа». Такое же бесполезное и отдающее жёлтыми страницами советских энциклопедий.       У всего должна быть причина.       У того, почему Катя выбирала не повторять узоры своих вен. У того, почему Женя с Ирой танцевали друг вокруг друга. Даже у того, что кто-то сел в машину и не доехал до места назначения, а кто-то отделался лёгкими травмами и продолжил жить.       И Катя наконец-то нашла свою личную причину. То, почему слышать от Иры «прости» и видеть, как она отворачивается, было куда больнее, чем ощущать склизкую жалость Жени или чувствовать себя научно-религиозным экспериментом Анжелы. Почему Кате нужна была, может, не их пресловутая «вечность», но «момент». Один и незначительный.       Ей этого просто хотелось.       Ей это принесло бы удовольствие.       И откровением было не это, а то, что Катя могла бы последовать за этим желанием. Если она точно так же может закончиться на январской обочине, припорошённая снегом, чего ей бояться? Если божественное возмездие не карает даже самого ублюдского родителя, осквернившего собственного ребёнка, кто встанет у неё на пути? В конце концов, и Женя, и Ира, и дорогой, любимый папочка — все они просто       Делали, что хотели.       Могла и она.       — Кать?       Она обнаружила себя крепко сжимающей кулак Иры. Держала обеими руками, как иные прихожане в церкви, когда молились, обхватывали ладонями руки Анжелы. Катя подняла глаза.       — Я знаю, чего ты хочешь даже больше победы в этом глупом матче.       Ира глупо улыбнулась, поджимая губы.       — Если скажешь «Женю», то я уже выяснила, что это неправильный ответ.       — Пф, Женю? Тебе так нравится быть одной из сотен её фанаток, Зайцева? — Катя смотрела в округлившиеся глаза Иры. — Нет, я говорю про лично твоё желание.       — Лично… моё?..       Хруст, костяшки пальцев столкнулись с её скулой. Ира зашипела, потирая лицо. Катя шагнула вперёд.       — Твоё, Зайцева. Поверь, я знаю, это важно — чтобы с тобой могли поговорить на твоём языке.              Ей никогда не хотелось боли, на самом деле. Узоры на её теле — не такие красивые, как молнии Иркиных вен — были чужими.       — Тебе станет легче, — уверяла Анжела, поигрывая заточенным ножом. — Физическая боль заместит душевную.       Боль ничего не замещала. Просто у Кати потом болело не только сердце, но и саднили руки. И улыбалась во время процесса только Анжела, всё похваляясь своей точностью и тем, что если случайно заденет артерию — на пару сантиметров правее…       Катя давно поняла, что это не угроза, а удавка на её шее. Обещание, что однажды всё может закончиться так же быстро и случайно, как для её мамы или её сестры. Она привыкла ждать, что её жизнь просто оборвётся — достаточно потерпеть.       Но ей не хотелось боли. В какой-то момент Катя решила, что не хочет абсолютно ничего.              Промахиваясь очередным ударом, она неуклюже подворачивает ногу и падает. От столкновения коленки и паркета по костям проходится гул. Кровь щепками выстреливает на пол.       — Кать, ты в порядке?       Она отмахивается от протянутой к ней руки и опирается ладонями, помогая себе подняться. Ира снова тянется к ней, но Катя бодает её лбом. Обе валятся, падая на свои же пальцы, набивая ещё больше синяков.       Катя садится на полу и смотрит на Иру, а та лежит, распластанная, как выброшенная на берег медуза. Раскинув руки в стороны, она смотрит на потолок, щурится от жёлтушного, почти больничного света. Катя тоже поднимает голову зачем-то и смотрит.       — Только попробуй спиздануть что-то про луну, Зайцева…       — При чём тут луна?       — Я так и знала, что ты не поймёшь.       Глядя на Иру, Кате на ум приходит скорее солнце. Яркое, делающее чуть более светлым даже самый хмурый день. Жаркое, от которого потеют ладони. Притягивающее взгляд, но не позволяющее смотреть на себя дольше мгновения — противоположность Сахалиновой. Та упивалась вниманием. Женя была небом, вбирающим в себя все до последнего солнечные лучи. Ира была её солнцем. А Катя? Катя не могла находиться рядом с солнцем слишком долго. Она тлела и быстро сгорала.       Может, именно поэтому ей нужен был этот крохотный «момент». Что может окончить твою жизнь скорее, чем если ты подлетишь к солнцу так близко, что оно спалит тебя дотла?       — Ты знаешь, — Ира нарушила приятную тишину, — я никак не могла понять, зачем Женя разделила со мной тот момент, даже если решила уже быть с тобой.       Катя могла бы ответить, что ничего глупее в жизни не слышала, но промолчала.       — А теперь понимаю — ей было нужно и то, и другое. Вот эта вспышка яркая, которая между нами была, и… то, что между вами.       Вспышка, значит? Пожалуй, Ира всё-таки была не солнцем.       — Между нами нет ничего, кроме её жалости ко мне, Зайцева.       Ира была молнией.              — Мне за разное платили, конечно, но притворяться твоей девушкой? Это история из какого-то бульварного романа. Что там дальше в сценарии, мы так заиграемся, что влюбимся по-настоящему?       — Сплюнь и перекрестись, подруга, — посоветовала Женя. — Я скорее спрыгну с высотки, чем влюблюсь в кого-то с настолько низкой самооценкой.       Катя сплюнула бы — прямо на глянцевый журнал, который держала в руках. Дома у Жени было так много журналов с её лицом, что плакатами и вырезками можно было заклеить все стены вместо обоев.       — А не боишься, что твой план сработает в обратную сторону? Вдруг, вот чисто гипотетически, — Катя насмешливо щёлкнула журнальную Женю по носу, — я уведу твою Иру, м?       — Ты, серьёзно? Иру?       — Я умею быть привлекательной, если захочу. Тебе ли не знать?       Женя захохотала, хлопая Катю по спине, как свою давнюю подругу.       — Если это и произойдёт, у вас, голубков, есть моё отеческое благословение!              Конечно, ничего подобного не произошло. Случилась глупость несколько иного рода.       Может, это и было всего одним моментом, но только шагнув в него, Катя поняла, что за одним следует другой. От одного её желания появилось следующее, и вот ей уже нужен был не момент, а целый вечер. Может, ночь. Может… не одна.       Так вот, почему он возвращался раз за разом.       — У тебя глаза странного оттенка, — прошептала Ира одними губами. Катя, опираясь рукой возле её головы, усмехнулась.       — Запомни. Другого раза не будет.       — Почему?       — Потому что, — Катя снова сбивалась со счёта, — я скучная. Я более понятная. И…       — Плевать.       — …и потому, что я так решила.       Ира приподнялась на локтях, но Катя опустила ладонь ей на ключицы и мягко надавила, не давая подняться.       — Я хочу быть тем, кто может противиться своим желаниям. Я хочу уметь остановиться за шаг до того, как погрязну в них. Будущее, которое я вижу, — Катя прикрыла глаза на несколько секунд, — в нём ты и я можем сыграть, подраться. Но это будет уже не так.       — Но…       — То, что невозможно повторить, ценишь куда больше, Зайцева. Ценность жизни познаётся через смерть. Ценность вдоха — на морском дне, когда захлёбываешься водой. Мне хочется ценить, — Катя надавила на её кожу ногтями, — то, что я чувствую сейчас, даже если я не могу придумать ему название.       Ира наверняка хотела что-то ответить, но и она будто смогла понять, о чём говорила Катя. Ира сама потянулась к ней, делая «момент» чуть более реальным — теперь это было не только желанием Кати, но и чем-то общим.       Чуть позже Катя смотрела в окно через белые оконные решётки. Тёмные питерские облака скрывали и небо, и солнце, и луну. Потирая свежий синяк на своём запястье, Катя прижалась плечом к Ире.       — Побудем здесь ещё немного, хорошо?