Дурак и Молния

      Если бьют — дерись, точно не беги

      Если так дают, лучше не бери

      Все твои мечты, подростковый страх

      Выбиты давно на моих руках

      — Красиво, да?       Перед ними в темноте раскинулась летающая тарелка Газпром Арены. К её синим огням поднимались лестницы, напоминающие инопланетный трап, у подножия которого к Жене и подошла самая добрая учительница литературы. Они встали у ступенек, опираясь о серые трубы, окольцовывающие пандус. Приятно было думать, что там, на стадионе, играли сейчас Катя с Ирой, но нет. Даже если бы их с Красновой отцы скинулись, Женя не наскребла бы на аренду этого космического корабля.       — Я бы и рада согласиться, Евгения, но я здесь не в качестве туриста.       Где-то на своём жизненном пути Снежана Цветаева променяла чувство прекрасного на деньги, подвешенный язык и любовь к девочкам. Затем потратила деньги на одну из таких девочек… и теперь у неё не было ни девочки, ни накоплений, ни чувств. Печально. Вдвойне печальнее, что Снежан Санне могли бы, наверное, ответить тогда взаимностью, но в жизни одной взаимности никогда не было достаточно. Иначе бы Женя…       — Тогда зачем вы здесь?       Цветаева за её спиной наверняка наморщила нос; уж её фырканье Женя отчётливо расслышала. Цокающие каблуки приблизились к ней, и бледная рука женщины помахала смартфоном перед Жениным лицом.       — А то вы не знаете. Развлекайтесь с Ирой сколько хотите, да и на ваши интрижки с одним из учителей я закрою глаза — не моё это дело. Однако я упоминала в самую первую нашу встречу: вы не лезете в мои дела, а я — в ваши. Это так трудно?       На телефоне, который Снежана принялась убирать обратно в сумочку, был запечатлён профиль Сергея Краснова в Тиндере, ныне удалённый. Женя над ним не особо старалась, если честно, и её до колик в животе смешило, что они со Снежаной мэтчнулись. С тех пор, конечно, шутка устарела. Сегодня вечером Жене лениво было даже губы изогнуть, чтобы хихикнуть.       — Да легко, Снежан Санна, только никаких сделок мы не заключали. Вы так и не поняли, на каких условиях я работаю?       — О, мне о вас сразу всё было понятно, Евгения. К сожалению, во мне ещё сильна вера в людей, раз я по-прежнему пытаюсь найти с вами общий язык.       — Правда? — Женя наклонила голову, стоя с училкой плечом к плечу. — И во что же вы верите? Что же такое хорошее вы во мне видите?       — Пожалуй… вашу эмоциональность? Когда вы закостенеете и повзрослеете, мир определённо что-то потеряет.       Налегая на серое заграждение, Женя фыркнула.       — Тем не менее, — продолжила училка, — я жду объяснений. С чего бы вам сталкивать лбами меня и отца Кати Красновой? Почему именно он? Понимаю, что у вас какая-то своя игра, но вы хоть правила расскажите.       Синие огни Газпром Арены согласно подмигнули.       — Игра?       — А что, нет?       — Знаете, Снежана Александровна… — Женя устало повернула голову вправо, рассматривая рыжую женщину исподлобья. — А для вас быть полной неудачницей — тоже игра какая-то?       Та вздохнула через нос и явно проглотила первую пришедшую на ум остроту. Раз глотала — пыталась сдерживать обиженного взрослого и оставаться училкой.       — Я не хотела вас задеть, Сахалинова, — Цветаева с трудом сложила несостоявшуюся пощёчину в слова, — но если вы ещё раз решите огрызнуться на меня, на телевидении в моду войдут беззубые актрисы.       — Жжётся, правда? — Женю до дрожи пробрал мимоходящий ветер. — Когда кто-то всю твою ёбаную суть игрой называет. Да, я блядский стример, киберспортсмен, супер-геймер. А вы, тогда…       — Достаточно, — выдохнула Снежана. — Вижу, я случайно нашла вашу больную мозоль, пока искала что-то вроде сердца.       — Как поэтично.       — Что ж, просветите меня. Чем же является ваше существование, вся ваша ёбаная суть, — а у Снежаны уголки губ кривились, ухмылялись, — если не игрой?       Женя театрально развела руками.       — Отчаянием.       Будь у неё под рукой Библия, та была бы менее святой, чем это слово. Для Жени отчаяние было чем-то вроде сигарет в дождь для Цветаевой. Как превозмогание для Кати, как — об этом и думать горячо — кровь, пот, сражения для Иры. Это — их сущность, а у Жени… Может, и не сущность даже? Что-то, с чем приятно себя ассоциировать? Бренд? Да, вроде того. Отчаяние — её парфюм.       — Мне это должно было сказать о чём-то?       Женю её слова выдернули из сладкой театральной сцены. Она взглянула на училку с раздражением Бога, который так часто переделывал мир, что теперь способен управиться дней за шесть.       — Сказало бы, знай вы меня хоть немного за пределами «это та, настырная и надоедливая».       Снежана вздохнула, ребячески запрыгивая задницей на одну из серых труб, скрещивая туфли с налипшими каплями грязи и дождя. Да, их разговор перешёл из очень долгого в, вероятно, пиздецки бесконечный.       — Забавно, теперь вы на это напираете? Вина училки, что до вас не достучалась? — Снежана поёрзала на неудобной, наверняка холодной и сырой трубе. Её бы задница чихнула, если б могла. — Вы будто стрельбу в школе планируете. Прошу, если это так — сообщите дату. Я ни за что в жизни не пропущу такое представление.       — Заманчиво, но в этом жанре все давно занимаются копированием мастеров прошлого. К тому же, — Женя театрально приподняла руки, — Ира бы как-нибудь напортачила.       — Ира? Она бы в этом участвовала?       — Ой, ну конечно она бы участвовала! Не с автоматом бегать, но маячить в виде крайне пикантной мишени… О, да, она бы пыталась всё остановить. Эта лохушка, — Женя сцепила руки замком и прижалась к ним лбом. — В неё выстрели — она и умереть нормально не сможет.       Снежана хихикнула не так, как позволяли себе хихикать учителя об ученицах.       — Да что мы всё обо мне. Как прошло свидание с Серёгой?       Для Жени это была совершенно искренняя попытка поддержать разговор, но тут же помрачневшая Снежана этого не поняла.       — А как прошло ваше, Евгения? Вы звучите и выглядите так, будто снялись в незапланированной рекламе бумажных платков.       — Это было их свидание, — ответила Женя, когда решила не поправлять училку, которая посмела назвать его незапланированным. — Я попыталась на него ворваться, но им с Катюхой и так заебись.       — Трагедия. Ну, если вы ищете жалости, боюсь, мне всё равно. Даже как ваш классный руководитель, я не обязана волноваться о том, кто с кем переспит, если в этом не замешано ни одного парня. Возвращаясь к нашей теме, — настойчиво звякнувшие по трубе ногти, — зачем вы свели меня с семьёй Красновых? Раз вы так яростно отрицаете, что это игра, как бы вы это назвали?       — Вашим искуплением.       — Что, простите?       — Да не стройте из себя дурочку, — Женя развернулась и прильнула к заграждению спиной, пока Снежана грозно сидела рядом, как прилипший к ветке голубь. — Вы ведь преподаёте литературу, понимаете арки персонажей. Некто совершает ошибки, падает всё ниже и ниже, и чтобы научить серые массы какой-нибудь морали, этот персонаж проходит арку искупления.       — Люди не живут по сюжету, Евгения.       — Au contraire! Вы и понятия не имеете, по каким сюжетам некоторые живут. Взять, к примеру, — Женя медленно подняла голову, — вас. С начала года вы только и делали, что жили по канонам моего сюжета.       — Да ладно?       Нет.       — Да! Разве это не очевидно? — Женя протянула руку к лицу Снежаны, будто к черепу из папье-маше, который из поколения в поколения передавали члены театрального кружка. — Я дала Ирке установку, чтобы сигареты напоминали ей обо мне — а всё потому, что в нашей параллели курит лишь один учитель! Это привело к вашей встрече, и раз уж Ир-рка, — прокатила по языку, — просто идеальна, вы не могли на неё не запасть. Знаю, как это бывает — я тоже пыталась!       Учительница не изменилась в лице.       — И вы всё-всё предсказали? Что я не нажалуюсь директору о курящей ученице, что решу к ней подкатить, что приглашу к себе домой…       — Да, верно! Всё было именно так!       — О, господи… — Снежана потёрла виски руками. — Я должна спрашивать, зачем вы так хотите, чтобы я поверила в эту чушь, но так и быть, Евгения. Спрошу: зачем вы — якобы — это сделали? Мне кажется, я спрашиваю уже в третий раз или в четвёртый? Опуская легитимность ваших заявлений о том, что всё было спланировано, я до сих пор не вижу в этой затее никакого смысла. Я и Сергей Краснов? Вы и Катя Краснова? Почему? Лишь потому, что вы могли?       — Слишком много вопросов, Снежана Александровна. Вы уж как-нибудь расставьте приоритеты.       Женя не обещала ответить, но перспектива услышать что-то кроме бесконечных «зачем» склоняла её в куда более разговорчивую сторону. Она терпеливо ждала, пока Цветаева перестанет делать вид, что ей удобно сидеть на холодной и мокрой жёрдочке, спрыгнет на мостовую рядом и снова окажется чуть выше Жени. В это время, судя по задумчивым глазам, училка подбирала очередной неправильный вопрос.       — …Вам когда-нибудь становилось невыносимо одиноко?       Женя моргнула.       — А?       — Мне кажется, — Снежана спрятала за ухом выбившуюся прядь, запахнулась потеплее в пальто и глянула поверх её головы, — что бы я у вас ни спросила, честности не дождусь. Чем разбираться в ваших планах, лучше попытаюсь разобраться… — поморщилась, — в тебе, Женя.       — Какой учительский поступок!       Снежана продолжала отыгрывать невыразительность каждой ямочкой на лице, заставляя Женю притворяться тамадой.       — А давайте сыграем, — Женя наклонила голову с хитрющей улыбкой. — Я вам правда, честно отвечу, но взамен вы ответите на любой мой вопрос. Если же я что-то спрошу и получу ответ, буду уже должна вам. Узнали, согласны?       — Согласна. Так что, расскажете о нём? — Снежана чуть наклонилась. — О вашем одиночестве.       — Оно невыносимо, — шепнула Женя, резко подняв голову и едва не расшибив училке нос. — С тех пор, как я лишилась Адама и Евы, а Люцифер пал с небес на грешную землю, все прочие мои творения…       — Женя, ты ведь обещала.       — Слушайте, слова… — взмахнула левой рукой, — …иногда это просто слова, окей? Мне нужно преувеличивать, чтобы вы хоть немного поняли, что я чувствую.       — «Невыносимо», я понимаю. Этого достаточно.       — Ну и ладно. Так, Снежан Санна, моя очередь, — прищурилась. — Вы почему тратите на меня время? Типа, слишком много усилий, чтобы поставить на место нерадивую ученицу.       — Вы же знаете, что моя цель не только в этом.       — Знаю, но в том и игра — чтобы вы это произнесли.       — Что ж. Мне тебя жаль, — медленно сказала учительница, глядя ей в глаза. — Я вижу в тебе лишь одинокого подростка. Девочку, получившую множество даров, которая так и не придумала, что делать с упавшими на неё деньгами и славой. Весь её интеллект и вся её красота — что будет им достойным применением? Есть ли вообще такая вещь на свете? Ты, Женя, мнишь себя богом, потому что уж бог-то наверняка представляет, что делает.       Женя шумно сглотнула.       — Аж мурашки по попе побежали! Только я, Снежан Санна, не свой соционический портрет заказывала.       — Я и не договорила. Мне тебя жаль, но я могу понять твои терзания. Твои, Иркины, даже этой Кати. Я тоже была запутавшимся подростком, который вырос в чуть менее запутавшегося, но куда более заёбанного взрослого. Я не желаю тебе той же судьбы, даже если в туалете Ладожского вокзала меньше грязи, чем в твоём, Сахалинова, имени.       — О, так вы хотите почувствовать себя лучше, пытаясь не накосячить наши жизни, раз уж ваша неисправимо косячная?       — Вроде того. Нравится тебе или нет, это мой честный ответ, Женя, поэтому мой черёд. Ты любишь Иру?       Слишком рано и слишком поздно для этого вопроса. Женя насладилась тем, как её щёки потеплели, а сердце томительно прогудело, словно трансформаторная будка.       — Любит ли небо грозу и дождь, разящие с облаков?..       — Избавьте меня от дешёвой поэзии, мне её хватает в сочинениях вашего класса. Я лишь хочу понять, взаимны ли крайне яркие и интенсивные чувства Иры.       Женя не смогла сдержать улыбку и даже отвернулась зачем-то, хотя чего ей было смущаться в присутствии Снежан Санны?       — Я вас уверяю, чувства взаимны. А вот какие именно, — скользнула указательным пальцем по ладони левой руки, — даже мне неведомо. Любовь, ненависть, страсть, похоть. У нас всего в достатке.       — Ещё бы, — пробормотала Цветаева, — в семнадцать-то лет.       — Моя очередь, Снежан Санна. Когда вы впервые встретили Сергея Краснова?       Если бы учительница позволила ей договорить, метафора с небесами и грозой смотрелась бы на ура, ведь этот вопрос был той самой молнией, которую Женя-Зевс швырнула посреди их разговора. Такая подножка даже невозмутимый еблет Снежан Санны подкосила, и она часто заморгала, нахмурившись.       — Насколько мне известно, — наконец-таки выдохнула, — пару недель назад. Вы пытаетесь намекнуть, что наше знакомство состоялось раньше?       — Пытаюсь ли? — Женя карикатурно поджала губы. — Может, попробуете вспомнить? Это ведь вы должны отвечать — честно и прямо.       Снежана выглядела потерянной. Будь она спортивной машиной, Женя была бы фонарным столбом на её пути. Из-под воображаемого капота учительницы русской словесности валил воображаемый дым, на асфальт капало воображаемое содержимое протекающего бензобака, а Женя была только рада щёлкнуть воображаемой зажигалкой.       — Вот вы думаете сейчас, наверное — божечки-кошечки! Когда ж я встречала этого красавца с золотой мошонкой?! Ну, тогда процент золота в его организме наверняка был ниже, а хер стоял чуть лучше и без таблеток.       — То есть, — Снежана пыталась сдвинуть брови, как разнополярные магниты, — много лет назад?       — Думайте! Это обязательно будет на экзамене! Самый острый вопрос сейчас — почему именно Катя Краснова? Почему её отец? — Женя расхаживала вокруг Снежан Санны, отыгрывая сценку из пьесы, придуманной ей месяцы назад. Приятно было вернуть училке тот самый вопрос, ответ на который она пришла выбить из Жени. — Их связь с вами может быть не самой очевидной, но достаточно важной, иначе невозможно ожидать, что вы сможете провести эту параллель. Разумеется, — почти прошептала на ухо Цветаевой, — это обязано быть очередным грехом вашего прошлого, который и по сей день отравляет им обоим жизнь.       Снежана не дала отразиться на лице всем её волнениям, но жилка на шее предательски плясала под славные биты её далёкой молодости.       — Мне нет смысла лгать. Если я и встречала Сергея раньше, я этого не помню. Как не помню и его дочь, если не считать короткой встречи в начале сентября, когда наткнулась на неё, Иру и Таню.       — Как скажете, — едко улыбалась Женя. — Ответ принят. Закончим на этом игру?       — А, вот во что вы играете на самом деле, — Снежана улыбнулась в ответ. — Подстраиваете всё так, что либо мне слабо продолжить и узнать какую-то там горькую правду, которую вы заготовили, либо я сама себе рою могилу, задавая вам всё новые и новые вопросы.       Училка была права, но наверняка гордилась этим выводом куда больше, чем следовало. К сожалению для них обеих, Женя была ровно настолько умной, насколько себя продавала. Снежан Санна могла следить за одной её рукой, но ум Жени простирался в бесконечном количестве направлений.       — Так что же вы выберете? — подскочила Женя. — Будете жить во лжи или умрёте по правде? Сколько в вас отчаяния на самом деле, Снежан Санна?       Цветаева снова моргнула и удивлённо покачала головой.       — Знаешь, если ты всерьёз хочешь посвятить себя актёрскому мастерству, я тебя в этом полностью поддерживаю. Российский театр даже не знает, какое сокровище вот-вот будет сдавать ЕГЭ в самом сердце Петербурга.       — Я зна-аю! Будь в нашей школе театралка посильнее, я бы затащила туда весь класс вместо этого их баскетбола!       — Мне интереснее самой понять, к чему ты ведёшь, — Снежана поёжилась от ветра и кивком пригласила Женю пойти в место потеплее. Они двинулись по широкой дороге вдоль синего промышленного забора по левую руку и неровной щетины деревьев по правую. — Если я что-то о тебе знаю, ты понемногу скармливала мне информацию. У детектива должны быть улики, иначе даже убийце станет скучно.       — Забавно, что вы заговорили об убийствах, Снежан Санна!       Училка покосилась на неё и на несколько десятков метров замолчала. Пока они шли дальше, Женя тренировала воображение на вывеске «аэротруба», на которой шальное дерево загородило первую букву.       — Пока всё идёт к тому, что я действительно встречалась с Сергеем Красновым. Я не помню его, но либо ты навязала мне это чувство, либо я и правда стала ощущать что-то знакомое. Это было, скажем… лет пять назад? Нет, ещё раньше.       Женя могла беззаботно улыбаться, что бы Снежана ни говорила.       — Не могу сказать, что пять лет назад моя жизнь была в корне другой. Я уже преподавала, и он точно не был родителем кого-то из моих учеников. Значит, эта встреча не связана с моей нынешней работой… и это начинает напрягать. Вы… ты что-то хочешь сказать?       Поднявшая руку как на уроке Женя медленно её опустила.       — У меня есть вопрос, если позволите. А какой была ваша жизнь до преподавания?       — Зачем тебе?       — Не только вы хотите восстановить в голове картинку, — Женя пожала плечами. — Я что-то нарыла, когда вами интересовалась, но в целом ваша жизнь до школы была… пустой. И даже не в том смысле, в каком пустая жизнь моей страстно любимой девушки Кати. Короче, я только смогла узнать, что вы питерская, но в университете жили отдельно от родителей.       Снежана хмыкнула. Женя была только рада продемонстрировать, что не такой уж и всезнайкой она была. Трагедия самой Жени никогда не заключалась лишь в её интеллекте или связях.       — Я была преступницей. И шлюхой.       — Ого!       — В основном шлюхой, — засмеялась. — Одним из моих самых полезных клиентов был полицейский, который хотел трахнуть, вот не поверишь, своего крайне известного друга-политика, яростного борца за всё ценное и традиционное. Исповедаться он ему по понятным причинам не решался, но додумался попросить меня, эскортницу этого чела, об одолжении. Мне платили за то, чтобы после ужинов в дорогущих ресторанах я клала руку на его белоснежные брюки, — Снежана облизала губы, — мацала его, а затем небрежно упоминала того полицейского как раз в тот момент, как у чувака вставал.       — Ебать схема! Это он помог сделать вашу биографию такой же белоснежной, как его брюки?       — И поможет снова, если потребуется, — с ноткой угрозы ответила Снежана. — Мне многие люди остались должны, впрочем, как и я им. Иначе я бы не рассказывала всё маленькой стерве вроде тебя.       На этих словах Снежана поморщилась, будто всё равно упрекала себя за излишнюю болтливость.       — Так вы были шлюхой или эскортницей? Это же всё-таки разное.       — Шлюхой, — уверенно кивнула Снежана. — По ресторанам меня только он водил. Тот политик всерьёз запал на меня.       — Оу, май!       — Может, он бы и предложение однажды сделал, но узнал, что я спала с его другом-полицейским, разочаровался и охладел. Полицейский тоже слился, когда понял, что от меня больше толку не будет, а трахать бабу ему не понравилось.       Женя, которая умела по достоинству оценить хитрую постельную схему, с уважением покивала.       — Так вы их обоих охмурили, недурно, Снежан Санна!       — Ага. Мне нравилось думать, что раз уж я переспала с ними, — учительница самодовольно глянула на Женю, — я помогла им соединиться.       Женя медленно и торжественно похлопала. Не сказать, что этот подвиг сильно продвинул Снежан Санну в её глазах, но было в этом что-то… отчаянное. Человек, который вертится на адской сковородке до самой своей смерти, слишком сильно ассоциировался в её голове с Иркой.       — Надеюсь, столь подробный ответ расположит тебя к ответной искренности, — сказала Снежана. — Ответь, имел ли Сергей Краснов отношение к моему криминальному прошлому? Я уверена, что если бы спала с ним, я бы его запомнила. Куда уж — когда он только и делает, что… говорит о своей жене…       Снежана остановилась. Женя тоже замедлила шаг, задержала дыхание, прикрыла глаза. Предвкушала так, что раскачивалась, перекатывалась с пяток на носки.       — …знаешь, я всего раз в жизни была на похоронах.       — Я не была ни разу, — ответила Женя, на лице которой по швам расходилась улыбка.       — Если подумать, у него такая знакомая фамилия. Я всё думала, она просто распространённая — Краснов, Иванов, Сидоров. Нет, теперь припоминаю… как же их звали… Оля Краснова и…       — Татьяна Краснова.       — Ёбаный в рот…       — Ауч, Снежана Александровна.       — Сука. Блять! Пиздец!       — И другие слова, которые я надеюсь услышать на грядущем диктанте!       — Боже, Сахалинова, да помолчи ты хоть одну минуту!       Женя приоткрыла глаза. Они остановились под одним из фонарей на тротуаре, рядом с деревьями, которые зачем-то обернули бело-красной заградительной лентой. Снежана Александровна потирала лоб, зажмурившись, а левую руку всё сжимала и разжимала, сжимала и разжимала. Женя отсчитала в мыслях ровно шестьдесят секунд, после чего невинно пнула камешек.       — Ужасное совпадение.       Ей никто не ответил.       — Если вам интересно, нет, это не задуманный мною сюжет. Двенадцать лет назад я была ещё более визгливой сучкой, чем сейчас, — шёпотом говорила Женя. — Не успела ещё заполучить мою самую известную роль, стать успешной и популярной. Хотя… мне уже тогда довелось повстречать немало потных взрослых, которым хотелось проверить, не прячу ли я под футболкой неоформившуюся грудь.       — …       — Я и моя блядская семья ещё жили не в том дорогущем домике в конце дороги, — с усмешкой показала Женя в сторону своего дома, который располагался в двух минутах от дома Кати. — Да и Катюха ещё не переехала. Пока я делала первые шаги в шоу-бизнесе, она потеряла мать с сестрой. Конечно, это нельзя назвать вашей виной, но… вряд ли вы рады, что угнали тот байк, да?       — …это не моя вина.       — Да, я понимаю, но…       — …это не моя вина!       — Но, типа… всё ещё жжётся, так? — Женя повернулась к Снежане, хоть та и прятала по-прежнему лицо в ладонях. — Когда все эти мелочи, все эти невинные шалости, которые вы делаете не из злого умысла, приводят к ёбаному пиздецу. Вы не отпетая злодейка, как, к примеру, ебанат, трахающий дочь, потому что та похожа на его погибшую жену…       Снежана в глазах Жени вздрогнула и медленно отняла руки от лица.       — …но раз ваши шалости приводят к трагедиям, может, это вы — монстр? Вы — худший человек на планете? И ведь все это уже поняли, так? Ты это поняла, она это поняла, ты-в-зеркале поняла… — Женя потёрла губы тыльной стороной руки. — И вот теперь можно влезть в роль злодейки как в самые удобные джинсы. Раз уж всё, к чему ты прикасаешься, становится дерьмом, можно хотя бы делать вид, что так и задумано.       Снежана похлопала себя по карманам, достала одинокую зажигалку, но так и не нашла сигареты. Цокнув, она с досадой чиркнула колёсиком.       

***

             Ровный огонь свечи резал глаза, если на него долго смотреть. В носу щипало от смеси запахов — утреннего мороза, благовоний, цветов, цветов, цветов… Она ненавидела цветы, потому что те напоминали о доставшейся по наследству фамилии, потому что они были глупыми. Яркие пятна природы, которые горами складывали на гробы, точно празднуя исход очередного человека в царство Аида. Она знала, как работают все эти традиции, но предпочитала и дальше считать их тупыми.       Она не должна была находиться здесь, но лучше сказать — не обязана. Никто здесь её не знал, исключая этого мужика, отца семейства. Окси попросила её увидеть, как это будет. Окси чувствовала вину, а Снежана была погребена виной, так что вопрос, идти или не идти, даже не встал.       Она проехалась на автобусе с замотанными в бесконечные слои Ивановского трикотажа бабушками, размышляя, как бы, сука, иронично было, если б вся эта траурная процессия не вписалась в какой-нибудь поворот. Насколько неудачником нужно быть, чтобы умереть по дороге на чьи-то похороны? Снежана чувствовала с этой идеей кровное родство.       Она не бросала ком земли, ведь не имела отношения к этой семье. Почти всё время стояла на обочине рядом с водителями автобусов, которые обсуждали жён и смолили одну сигарету за другой, точно семечки. Снежана стрельнула парочку, а они и не удивились. На похоронах и дошкольнику закурить как будто бы позволительно, а Снежана выглядела взрослой. Синие круги под глазами прибавляли ей столько же лет, сколько Окси должны были впаять за весь этот… инцидент.       Снежана научилась курить ещё с бандой, которой теперь наверняка не станет, но смысла в курении так до сих пор и не видела. От сигарет становилось только хуже — наверное, ей хотелось посмотреть, насколько плохо «всё» может стать.       Мимо проскакала девочка, запихивая в рот шоколадное яйцо из киндер-сюрприза. Снежана хотела бы поменяться с этой девочкой местами и жрать шоколад, не понимая, что там за незнакомая тётя лежит и не шевелится и почему родители позвали тебя на эту странную вечеринку. В детстве ей не довелось пройти через такой опыт, но ребята в банде рассказывали разные истории — и такие в том числе. Смерть пожаловала в жизнь большинства из них, но не все в детстве смогли осознать, что в тот момент происходило.       Не у всех был взгляд, как у другой девочки, которая молча следовала за той любительницей шоколада. Вот в ней Снежана сразу почувствовала родственную душу. Белобрысая, напрочь убитая, бледная — так и хотелось взъерошить ей волосы и предложить вместо леденца сигаретку. Снежана сама не заметила, как пошла в её сторону, обходя по огромной дуге мужика, чью жену и дочь они щас хоронили.       Подружка-шоколадница очень вовремя ускакала ещё куда-то — к маме, кажется? — оставив Снежану наедине с грустной девочкой, которая стояла у обочины и смотрела на дорогу округлыми глазами. Голубые, отливающие фиолетовым в свете автобусных фар, они Снежану заворожили почти как лицо Окси в день их первой встречи. Снежана зачем-то попалась девочке на глаза и в приветствии подняла руку. Та посмотрела сквозь неё.       — А где твои родители?       — Папа разговаривает с мамой Анжелы, — сухим и потрескавшимся голосом ответила она. — Ма… мама в-вон там.       Маленький палец показал за ограду кладбища. Прищурившись, Снежана убедилась, что именно в том направлении кружилась основная толпа скорбящих.       — Блин, это твои, что ли…       — Мои?       — Ёбаный в рот, — очень тихо сказала Снежана одно из любимых ругательств Славы. От взгляда этой девочки ей хотелось нырнуть в могилу вслед за её, судя по всему, сестрой и мамой. — Мне…       Ей не было очень жаль, ей было всё равно. Секунду назад, пока она не пересеклась с этой девочкой, ей было всё равно. Настолько, что если бы она курила возле могилы, то бросила бы туда украдкой окурок. Снежане было хуёво, что всё это навалилось на Окси, что та лежала в больнице, что рыдала на каждой их встрече и не знала, где взять деньги даже на еду, не говоря о лечении. Потеря матери или отца в понимании Снежаны была каким-то благом, но уж точно не поводом для слёз.       Ей было похуй, но перед этой девочкой она чувствовала себя как, может, верующий в церкви? Если бы у этого блядского мира существовал бог, он бы смотрел на неё такими глазами.       — Однажды станет лучше, — еле выдавила из себя Снежана, физически чувствуя, как застревают в трахее звуки. — Потерпи. Ты это переживёшь.       — Потерпеть?       Снежана кивнула, отводя взгляд. Знала, что говорит это больше себе, чем девочке. Раз уж на то пошло, её отцу придётся куда хуже — похоронить жену и ребёнка в осознанном возрасте, наверное, куда страшнее.       — Ладно, я не должна была приходить.       Снежана развернулась, убирая руки в карманы куртки, и быстрым шагом пошла обратно к автобусам.       — Пока, — сказала девочка у неё за спиной тем же пустым голосом.       Снежана, не оборачиваясь, подняла раскрытую ладонь.