матерь богов

— Алло, Галочка, ты сейчас умрëшь. — Что? Изуру, ты? — Да, я. Я взял отпуск и проведу его на своей даче. Вместе с тобой. Мне нужно, чтобы кто-то помогал собирать кабачки и копать картошку. Тут Комаэда понял, почему Камукура внезапно пропал несколько дней назад — всего лишь был на даче. Он мог пропасть и на больший срок и по причинам не столь безобидным. — Но, Изур Григорьич, учëба... — страдальчески промычал в трубку Нагито, схватившись одной рукой за голову. — А? Не слышу ничего. — Учëба! — настойчивее повторил он, — Мне что, прямо сейчас бросать всë и мчаться на электричке к твоей картошке? — А? Алло? Всë ещё ничего не слышу. Жду тебя. Привези пряников. Пока он придумывал ответ, на другом конце трубку уже повесили, так и не оставив ему никакого шанса дать отпор. Что Комаэда должен сказать старосте? Едет помогать своему полоумному деду копать картошку и обещает вернуться с лисичками, чтобы накормить всю кафедру? Ну, это было не так уж и далеко от правды. У него было очень много вопросов к характеру и привычкам своего странного сожителя, и труднее всего было мириться с его абсолютной бескомпромиссностью. Ему надо — Нагито сорвëтся к нему на дачу у чëрта на куличках копать картошку и собирать кабачки, и его согласия никто не спросит. И ведь Нагито поступит именно так, как Камукуре от него и надо. Весь вечер он угрюмо собирал вещи в видавший виды рюкзак и мысленно прощался с благами цивилизации, уже предвкушая то, как будет копаться в земле под палящим солнцем, потому что именно в тот сентябрь как назло держалась всë ещë августовская погода. Трясясь в электричке, где его единственным развлечением была газета какого-то деда, которая рассказывала о том, как какой-то завод перевыполнил план, Комаэда много раз задавал себе вопрос — стоило ли это всë того? Если бы он мог рассказать своим друзьям с курса о том, как замечательно жить вместе с неуживчивым брюзгой с удивительно скверным характером, и не показаться странным, то, наверное, уже абсолютно все знали бы о печально известном Изуру Григорьевиче-Гробовиче-Грибовиче, который издевается над бедным студентом и эксплуатирует его бесплатный труд. И где эта ваша диктатура пролетариата? Впрочем, он и сам считал их отношения странными и иногда не мог не думать о том, что так, как у них, быть не должно, но эти мысли у него долго всë равно не задерживались. После электрички надо было ещë пройти по лесу к богом забытому селу (как оттуда Камукура умудрился до него дозвониться было той ещë загадкой), и после того, как Нагито убедился, что он потерялся и его единственная судьба — это сгинуть там, он наконец вышел к населëнному пункту. Последний вопрос "А стоит ли оно того?" просто испарился у него из головы, когда калитку ему открыл Изуру с голым торсом и высоким хвостом с лопатой в руке. — О, наконец, — его хлопнули по плечу, — Голоден? — А-ага. — То-то я смотрю у тебя по подбородку слюна стекает. Комаэда утëрся рукавом — действительно, так и было, — и густо покраснел, надвинув на глаза свою дурацкую панамку. — Я приготовил жареные кабачки. Как выкопаем картошку, сварим еë. Привëз пряники? Они уже вошли в дом, который был старше Нагито раза в два-три, поэтому всë стояло немного на добром слове, но Камукура всë равно умудрялся поддерживать его в удовлетворительным состоянии, а старая мебель только придавала какого-то странного ностальгического уюта. Который, однако, без следа рассеивался, когда нужно натаскать воды для летнего душа на улице. Нагито устроился на скрипучем стуле на веранде и достал из рюкзака пачку мятных пряников. — Замечательно, — Изуру взял их у него и отнëс в дом на кухню. — Может, хотя бы скажешь "спасибо"? — А, да. Спасибо. Вернулся Камукура с тарелкой жареных кабачков и хлебом. Комаэда не был особым фанатом овощей, но после долгих часов в электричке ему было не до этого. — Между прочим, из-за тебя мне пришлось сорваться и бросить учëбу прямо посреди недели! Учебный год даже не успел начаться толком, а у меня уже приключения на одном месте. На самом деле, он уже совсем не злился по этому поводу, но пожаловаться был просто обязан. Выносить друг другу мозги стало их негласной традицией. — И? — совершенно невпечатлëнно спросили его. — Тебе легко говорить, но мне надо хотя бы не вылететь с последнего курса! — Знаешь, сколько дней я работал по специальности? Ноль. Тема закрыта, — категорично отрезал Изуру. — Доедай и поднимайся, у нас ещë полно работы. Не забудь переодеться в то, что не жалко. Поначалу Нагито просто любовался тем, как Камукура занимается делом (он совсем точно не пялился на то, как играют под смуглой кожей его мускулы, как он время от времени утирает пот со лба-), но потом его окрикнули, мол, он сюда приехал не ворон считать, поэтому снабдили лопатой и указали грядку, которую он должен выкопать. Комаэда принял свою судьбу со смирением — если это цена за то, чтобы смотреть на голый торс Изуру, то он заплатит её сполна, или так он поначалу думал. Его запал быстро закончился, а какой-то момент он даже подумал, что действительно надорвал спину. Многочисленные справки о хрупком здоровье обеспечили ему место на лавочке во время физкультуры, но они не имели никакой власти над лопатой и картошкой. Пока Камукура не смотрел, Нагито пользовался шансом взять передышку, а когда на него всë же обращали внимание, то изображал имитацию бурной деятельности, пока его не отправили на веранду отдыхать, потому что он выглядел так, "как будто весь день ворочал мешки и клал шпалы, а толку всë равно никакого". – Удивительно. Я точно помню, как мы весной посадили четыре ведра картошки, а в итоге выкопали всего три. Комаэда хотел было позлорадствовать, но вовремя опомнился, потому что эта картошка – это то, чем они будут питаться следующий месяц, потому что его непонятый гений русского рока удивительно быстро прокурил их скромный капитал, а свою зарплату он откладывает на что-то неизвестное, во что посвящать его пока не хочет. – На сегодня всё, – наконец объявил Изуру. – Идём, надо натаскать воды для душа. Поначалу Нагито не смог скрыть своего ликования, но потом его лицо стало ещё мрачнее, чем было прежде. Благо, Камукура видел, насколько он бесполезен, когда дело касалось тяжелых ведер с водой, поэтому Комаэда просто шёл рядом с ним, поднимая дух одним своим прекрасным лицом. Стоять в тесной жестяной кабинке (они решили залезть туда вместе в целях экономии) было очень неудобно, особенно когда Комаэда старался не пялиться на Изуру (ему казалось, что его щëки такие горячие, что это компенсирует совершенно ледяную воду), но на жаре всë равно приятнее находиться тогда, когда ты не весь в земле. По дороге обратно к дому Нагито чуть не навернулся в своих мокрых шлëпанцах — он уже успел попрощаться с жизнью, но его вовремя поймали. Со своей невероятной удачей он уже привык прощаться с жизнью чуть ли не каждый день, но Камукура своим присутствием немного держал еë в узде. Иногда Комаэда вообще удивлялся, как он умудрился дожить до своего возраста, потому что по его убеждениям такие, как он, дольше подросткового периода вообще не живут. — У меня как раз ещë варенье осталось, попью с чаем. — А я? — А ты думаешь, что заслужил, тунеядец? — Да? — состроил невинную мордочку Нагито. — Сколько картошки ты выкопал? — Вообще-то ты сам отправил меня потом на веранду отдыхать. — А если бы не отправил, ты бы намного больше выкопал? Комаэда ещë более невинно захлопал длинными ресницами. — Я своим видом поднимал общий настрой! — Ты выглядел так, как будто тебя вытащили из могилы, и ты вот-вот туда вернëшься. — И тебе даже не стало меня жалко? Изуру пожал плечами. — Ладно, тунеядец, будет тебе тоже чай и варенье, вместе ту малину у соседей собирали. Пока Камукура ходил за банкой варенья, Нагито переоделся из тонкого полотенца в домашнюю одежду, которую было настолько не жалко, что именно еë он обычно и брал на дачу. У его бабушки еë не было, поэтому он уже было думал, что участь копать картошку весной и осенью, о чем ему с таким ужасом рассказывали сверстники, миновала его, но оказалось, нет — Изуру познакомил его со множеством новых вещей, и прелести дачи были одними из них. — Как хорошо, что мы одну банку летом тут забыли, — он вернулся с двухлитровой банкой варенья и положил на стол. — А из-за неë ты ещë хотел вернуться сюда и снова четыре часа трястись в электричке. — Что было, то прошло. Пока Камукура переливал варенье в чашку, из-за слегка трясущихся рук небольшая часть случайно пролилась на его руку и стол. Едва слышно выругавшись, он потянулся за тряпкой, но Нагито взял его руку в свою и, прищурив глаза, облизнул его палец, испачканный в варенье. — Пива хлестать надо меньше. — Не указывай мне, шпингалет. Вынув свои пальцы изо рта Комаэды, он немного обмакнул их в варенье, чтобы тот снова с упоением принялся за работу, постанывая, когда Изуру сам заталкивал их глубже. Когда Нагито это надоело, он сам оставил его пальцы в покое, чтобы опуститься перед ним на колени и с улыбкой прижаться щекой к широкому бедру. — Ты как мартовский кот, — невозмутимо констатировал Камукура, как будто это не ему сейчас собрались сосать. — А тебе это не нравится? — Никаких возражений, — намотал он на пальцы его сильно отросшие пряди. Тот с абсолютным благоговением приспустил край его дачных шорт (мысленно усмехнувшись дурацкой линией загара), чтобы вытащить уже полутвëрдый член. Изуру дал ему посмаковать момент, но после этого Комаэда, поймав нетерпеливый взгляд, попробовал насадиться сразу на всю длину. Сколько бы ему ни говорили не спешить, он был слишком нетерпелив и жаден до любой близости, стараясь каждый раз взять как можно больше. Двигаться самостоятельно ему не пришлось, потому что Камукура очень любезно взял управление всем процессом сам; Нагито чуть ли не давился и на его глаза непроизвольно наворачивались слëзы, но он послушно принимал всë и сдерживал рвотный рефлекс, цепляясь за ткань шорт. Со временем он едва ли становился в этом лучше, но всë равно продолжал искренне стараться, обводя языком выступающие венки и расслабляя горло. Камукура, по-прежнему не сбавляя темпа толчков, с медицинским беспристрастием наблюдал за тем, как Комаэда, зажмурив глаза, пытался выстонать что-то похожее на его имя и сам инстинктивно подвихливал бëдрами. Он никак не предупредил, что близок к оргазму, а просто максимально прижал Комаэду к себе, уткнув носом в жесткие волосы. — Хороший мальчик, — Камукура вытер своим большим пальцем его влажные губы. — В следующий раз трахни меня прямо на этом столе. Больше таких экзекуций, какая была в первый день, не намечалось — они навели порядок на даче и пару раз сходили за ежевикой и смородиной, которые ещë остались после других дачников. Однако их отдых всё равно прошëл не так гладко, как Нагито надеялся. В один прекрасный день его припрягли полоть сорняки, пока Изуру Грибович отмахнулся какими-то своими ужасно важными делами. На этот раз смухлевать ему не удалось бы, поэтому Комаэда решил, что чем быстрее управится, тем быстрее закончит стоять на жаре задницей кверху; в какой-то момент он почувствовал, как его кто-то шлëпнул, но, обернувшись, он увидел, как Изуру стоял уже на совершенно другом краю участка, задумчиво пожëвывая какую-то былинку. Потом его взяли собирать грибы — Нагито даже не понял, зачем, потому что все они для него выглядели абсолютно одинаково, поэтому больше половины его корзинки Камукуре пришлось просто выкинуть. Всë, что он знал про грибы — это то, что мухоморы красные с белыми пятнами, и их собирать не стоит. Но спустя некоторое время он подумал, что, может быть, Изуру просто так хотел провести с ним время вместе, потому что со всем этим он мог бы прекрасно справиться и один. Его интерес и внимание отличались непостоянностью и ему быстро всë надоедало, и люди в том числе, поэтому Комаэда втайне был очень этому рад. Также Камукуре вдруг взбрело в голову, что если хотя бы один раз они не сходят на рыбалку, то вообще зря сюда приехали. Нагито отчаянно зевал, сидя на пирсе и болтая в речке ногами — он мог понять, зачем им надо было прийти до того, как начнëтся жара, но почему Изуру Гробович решил, что если они не пойдут на речку в шесть утра, то все рыбы просто уплывут от них? Он ведь не выспался точно не потому, что именно Камукура трахал его до поздней ночи (на даче было просто невероятно удобно заниматься сексом, потому что не было соседей, готовых вызвать милицию по любому поводу). А тот, как ни в чëм не бывало, сидел на своëм раскладном стульчике в солнцезащитных очках поодаль и задумчиво глядел вдаль водной глади. В какой-то момент Комаэде надоело просто продолжать ничего не делать (Изуру, казалось, всë это время так ни разу и не шелохнулся), поэтому он пошëл прогуляться в лес с надеждой, что ему повезëт собрать какие-то ягоды, а не только отбиваться от мошек. Когда он наконец вернулся обратно (жизнь ничему Нагито не учит, но его удачи всë же хватило на то, чтобы выплутать обратно), Камукура оставался в таком же положении, в каком его и оставили. Комаэда никогда не сможет понять смысл такой рыбалки. К счастью, они хоть и ушли уже совсем голодными, но с кое-каким уловом, поэтому снова перебиваться одной картошкой и кабачками, от которых его уже начинало подташнивать, Нагито не придëтся. — Почисти окуней. После того, как они вернулись домой, Изуру положил перед ним на кухонный стол то, что наловил за утро. Нагито без энтузиазма надрезал брюхо одной рыбы и с видимым отвращением посмотрел на еë внутренности. — Фу, я этого делать не буду. — Почему? — Не хочу. Потроши их сам. — Из тебя вышла бы просто никудышная жена. — Но я мужчина, — невинно захлопал своими большими глазами Комаэда, — И я исправно выполняю супружеский долг, разве этого недостаточно? — Эх, ты. Ладно, давай сюда рыбу. Оставшееся время отпуска Камукуры протекло мирно — сначала оно как будто замедлилось, и Нагито ощущал, как медленно идëт час за часом, а потом дни, один похожий на другой, совсем слиплись в одно сплошное воспоминание о том, как они просыпались вместе, придумывали, что на этот раз будут готовить из доступных ингредиентов, делали что-то по огороду, ходили на речку, пока наконец не стало слишком холодно для этого, и проводили ночи на скрипучей кровати. Он даже жалел, когда собирал вещи со всего дома обратно в рюкзак, что эти внеплановые каникулы так быстро закончились, хотя изначально он вообще не хотел ехать ни на какую дачу. Когда Изуру закрыл на ключ дом и ворота, Комаэда испытал какое-то тоскливое чувство — по большей мере, конечно, потому, что всю картошку, кабачки, зелень по мелочи и засоленные грибы надо было ещё привезти обратно в город, и хотя бы какую-то часть ему всë же придëтся потащить самому. *** Перекинув через плечо набитый дарами природы рюкзак, Камукура названивал в запертую, обитую блестящей кожей дверь. В подъезде пахло свежей краской. Каждый раз, когда он сюда наведывался, будто попадал в другой мир; прибранный, симпатичный и светлый. Спустя какое-то время по ту сторону двери зазвенела щеколда и она распахнулась. – Явился, значит. Яске одарил его мрачным взглядом из-под насупленных бровей. С груди у него сползала заношенная рубашка, на щеке отпечатался шов от подушки. Выразительные голубые глаза смотрели, как на врага народа. – Где тебя носило? – В отпуске был, – Камукура дал потёртой лямке сползти с плеча и приподнял рюкзак чуть выше. – Смородинки тебе привёз. Впустишь? Яске поколебался немного прежде чем посторониться, придерживая для Камукуры тяжёлую дверь. – Заходи, раз уж притащился, – проворчал он, скребя пальцами поросший щетиной подбородок. – Разуться не забудь… Несмотря на то, какого злого дядьку Мацуда любил из себя строить, он принял Изуру с относительной гостеприимностью; поставил на огонь здоровенный металлический чайник и откуда-то даже вытащил простецкое печенье. Усевшись за стол, он закурил и выжидающе уставился на гостя. – Ну? – Баранки гну, – Изуру наклонился над столешницей и поджег свой “беломорканал” об “северную пальмиру” Мацуды. – Я вдохновлялся природными красотами. Воссоединялся с естественным. Фотосинтезировал. Показать, как загорел? Рука его потянулась к краю темно-серого свитера.  – Не надо, – быстро отказался Мацуда. – Это всё великолепно. А ещё ты что делал? Написал что-нибудь? Или ты меня поднял ни свет ни заря чтобы природные красоты обсудить? – Конечно, написал. Патлатая башка скрылась под столом, за клеёнкой в клеточку; он принялся рыться в рюкзаке, который приволок с собой. На столе появилось лукошко с ягодами и банка засоленных лисичек, а ещё нечто завёрнутое в газету совсем неприятного вида. Наконец, Камукура выпрямился и помахал тетрадкой в клетку без обложки. Подперев подбородок кулаком, Яске принялся читать со скептическим видом. Написано было, к чести Камукуры, действительно много. Одна за другой страницы были исписаны узкими карандашными строчками, стихи наползали сами на себя, смешивались в истерическую какофонию воспалённого творческого разума. В целом, ничего нового. Вот только… – Какие, нахрен, лебединые плечи? – он шлёпнул тетрадкой о стол. – Какие фарфоровые коленки? Спятил? – Недостаточно образно? – протянул Изуру, подбирая своё творчество. – Я подумал, может, обратиться к натурализму. Внести свежий взгляд в поэзию… – Да я не об этом! – рявкнул Яске. А. Вот как. Губы у Изуру дёрнулись в намёке на блаженную полуулыбку. Он прикрыл глаза. Конечно, милые ему черты проступили через покров абстракции, который он небрежно набросил на свои тексты. В конце концов, Яске хорошо знал язык, на котором он говорит; от кого, а от него спрятать Нагито не вышло бы. – Этот твой пацан, – Яске потянулся, чтобы постучать ногтем по строфе, которую Изуру нацарапал в сладком послевкусии от восхитительного секса на заднем сидении его легковухи. – У которого ты живёшь теперь… – Да, – кивнул Камукура, – Этот мой пацан. Мацуда прикрыл рукой усталые глаза. – Мы же с тобой гниль вытаскивали с самого дна, чтобы людям показать, – пробормотал он мрачно. – Диссиденты, отребье. Нас наконец-то кто-то услышал. Я спать не сплю ночами, думаю, что тебя загребли, ни привета, ни ответа… А ты на даче, мать твою, про коленки пишешь… Кто будет слушать про твои коленки? – А мне неважно, кто. Кому надо, тот и будет, – Камукура оторвал яркую ягодку с пожухлого черенка и закинул ее в рот. – Музыка – это из души. Что у меня на душе, то петь и буду. Взгляд у Мацуды стал по-настоящему тяжёлым. – Вечно ты так, – хмыкнул он. – Ни о ком кроме себя не думаешь, старый ты… Чёрт с тобой. Иди пиши, о чём хочешь, а я спать пойду. Он поднялся с табуретки, бормоча себе под нос что-то про единственный выходной, но Изуру встал следом за ним и поймал за локоть. – Ну что ты так, я к тебе через весь город, а ты мне не рад… Сядь обратно, чаю сейчас налью тебе. Да помню я, где у тебя сахар стоит. Мацуда умел создать впечатление человека, подход к которому найти страшно сложно; но уж на кого, а на Камукуру это его умение не имело воздействия. Слишком много лет они прожили бок о бок, слишком притёрлись друг к другу.  – Куда я от тебя пойду, Яске, – Изуру поставил перед ним на стол стакан горячего чая в подстаканнике, который они как-то давным-давно стащили из поезда Москва-Новосибирск. – Ты ведь мой товарищ, мой главный соратник. На кого мне кроме тебя рассчитывать? – Вот где ты там, – он подобрал тетрадку со стола и помахал у Камукуры перед носом страницей с особо вульгарным стишком. – Предаёшь родину, туда и возвращайся. Пусть он и продолжал ворчать, но голос его всё-таки помягчел. – Переборщил, признаю, – Изуру со скептическим видом пробежался глазами по строчкам. Зато как чувственно ему далось описать, как Нагито перед ним опускается на колени. – Это уберём. Но ты хоть послушай, ладно? Только ты ведь оценишь по достоинству. В конце концов, Мацуда согласился. В комнате, что служила и спальней, и гостиной, Камукура подобрал из угла гитару, на поверхность которой за время его отсутствия лёг тонкий слой пыли, и погладил пальцами её гриф. – Ну здравствуй, моя красавица. Прислонившись виском к книжному шкафу, Яске задумчиво слушал, пока Изуру пел. Стоило только начать, как в груди сразу возникла неописуемая лёгкость; в каждое слово он вкладывал всё то чувство, что в последнее время так страшно его гложило. Да, звучало именно настолько хорошо, насколько он представлял; как молитва чему-то светлому, что не так давно появилось в его кромешной жизни. К третьей песне соседи затарабанили по батарее, и Мацуда забрал у него гитару. – Допустим, – поджав губы, признал он. – Попробуем как-нибудь отшлифовать твою педерастию.  – Вот, умница мой. А ты говоришь, кто слушать будет… Ну-ка, пусти, я кое-куда позвоню. – Не ляпни чего лишнего, идиот. Нагито взял трубку не сразу. Ко второй попытке на том конце провода послышался его сонный голос. – Слушаю… – Поднимайся, студент, - Камукура прислонился спиной к стенке тёмной прихожей. Воображение моментально подбросило вид растрепанных волос и шеи, с которой ещё не сошли желтоватые укусы. Зря он, конечно, так рано ушёл. – У тебя сегодня занятия же, да? – Куда тебя опять унесло в такую рань? – пробормотал Нагито. – Скоро вернусь, не скучай. Звоню, чтобы ты не проспал. У тебя и так пропусков уже много… – По чьей, интересно, вине у меня столько пропусков? – Комаеда моментально проснулся и возмутился. – До скорого, солнышко, – попрощался Изуру и повесил трубку. *** — Нагито, а что ты делаешь после занятий? Комаэда вздрогнул; он был не тем человеком, к которому обычно подходят с таким вопросом, более того, он не был тем человеком, к которому вообще кто-то подходит. — Ничего не делаю, — постарался дружелюбно улыбнуться он, — А вам что-то от меня надо? — Просто, — заговорщически переглянулись его одногруппники, — Если хочется, приходи после пар в парк рядом с политехом. Мы собираемся там. — Хорошо, — попытался ещë дружелюбнее улыбнуться Нагито, — Я приду. С ним разговаривали слишком мило, чтобы просто избить его в том парке до полусмерти, да и сейчас в жизни у него было намного меньше людей, которые хотели бы это сделать — дети действительно намного более жестокие к тем, кто от них отличается — и те, кто к нему подошëл, были не из их числа. Он решил, что придëт хотя бы потому, что с ним так вежливо обошлись. А потом Комаэда вспомнил, как уже какое-то время назад заметил по дороге после занятий домой, что те одногруппники с ещë несколькими ребятами действительно собирались в том парке и потом шли куда-то. Что бы они там потом ни делали, ему уже было очень приятно, что он получил такое своеобразное приглашение, потому что так он возможно наконец станет частью чего-то. Он всегда был тем тихим ребенком, который не принадлежал ни к одной из маленьких групп друзей, которые обычно формируются в школьных классах, и понятия не имел, что должен сделать, чтобы тоже начать принимать участие хоть в чëм-то. Он много раз спрашивал у себя, что он делает не так, но в итоге так и не смог ответить на этот вопрос, поэтому стал думать, что он просто неправильный, просто недостоин, просто провинился в чëм-то, о чëм он даже не догадывается. Остаток учебного дня Нагито провëл как на иголках, одновременно желая того, чтобы он побыстрее закончился, и того, чтобы не заканчивался никогда. Он даже думал о том, чтобы самому подойти к тем, кто его пригласил, и сказать, что вот, он пойти не сможет. А почему? И сам не знал. Их наконец отпустили — под конец Комаэда даже не обращал внимания на то, что говорит и объясняет преподаватель, хотя обычно старается вести себя как прилежный студент, только это всë равно никак не отражается на его посредственной академической успеваемости. Иногда ему кажется, что он ещë не вылетел только потому, что преподавателям становится жалко сироту с большими несчастными глазами и вечно понурым видом. В парке его дожидались та пара, которая позвала его, и ещë два человека, которых он видел впервые. — О, так ты пришëл. — Ага. А куда мы собираемся? — На квартирник. — Что, извините? Почти всë его детство и юношество его воспитывала бабушка, поэтому когда дело касалось чего-то, что было популярно у молодëжи, он оставался катастрофически позади, из-за чего ему становилось очень неловко. — Ну, это что-то вроде концерта, но его проводят на чьей-то квартире. — А почему на квартире? — Дело в том, какая музыка там исполняется. Нагито заметил, как они обменялись многозначительными взглядами. — Почему я? — Ты выглядишь как тот, кто не будет болтать. Так пойдëшь? Не то что бы у него действительно были дела и не то что бы его дома кто-то ждал. — Да. Потом его повели по каким-то незнакомым районам, где один дом был похож на другой, пока наконец он не оказался в узком обшарпанном подъезде с облупившейся краской на стенах уже совершенно непонятного цвета. — Надеюсь, у тебя с собой есть деньги, потому что за квартирники обычно платят. — Да, у меня осталась с собой мелочь. Какие бы чувства он ни питал к своей бабушке, она оставила ему достаточно средств, чтобы протянуть до выпуска, за что он был ей бесконечно благодарен. В ещë более узкой прихожей на крючках было навешано с десяток курток, поэтому, не найдя куда приткнуть свою, Комаэда решил просто держать еë в руках; из другой комнаты уже была слышна какая-то музыка. Столкнувшись в коридоре с ещë одним человеком, он проследовал за своими спутниками в то, что можно было бы назвать гостиной — у окна с плотно задëрнутыми шторами сидели, судя по всему, исполнители, а всë остальное пространство в комнате было занято стульями — к счастью, они нашли, где им присесть. Как только Нагито устроился, он начал осматриваться — это была самая обычная квартира, не особо отличающаяся от места, где жил он сам, поэтому больше всего его внимание зацепил человек, который играл на гитаре и пел. Музыкантов было всего двое — тот, кого он уже приметил, и тот, кто сидел за упрощëнной барабанной установкой. Когда Комаэда вслушался в текст песни, он понял, почему его выбрали "чтобы не болтал" — ему говорили, что подобные стихи это загнивающее декадентство, не несущее никакой ценности, и вообще это пишут и слушают только изменники и предатели Родины, но почему-то это не вызывало у него никакого отторжения, хотя долг как будто и предписывал ему немедленно пойти к выходу и забыть об этом вечере навсегда. У голоса вокалиста было какое-то завораживающее качество, и хотя он пел почти речитативом всего на двух-трех нотах, это никак не умаляло какой-то своеобразной выразительности, и его хотелось слушать всë больше и больше. А ещë он был просто невероятно красив. Нагито не должен был обращать такое внимание на его внешность — на необычно длинные черные волосы, рельефные руки под свитером и карие с каким-то вишнëвым отливом глаза; но разве это плохо — любоваться тем, что и правда красиво? Без каких-либо двойственных мыслей. Неподдельное чистое восхищение. Он не вëл отсчëта времени, с жадностью вслушиваясь в каждую новую песню; ему даже показалось, что в какой-то момент его взгляд встретился с глазами того потрясающего исполнителя, но Комаэда заставил себя вместо этого обратить внимание на какую-то картину на стене быстрее, чем мог убедиться, было ли это всего лишь игрой его воображения или нет. — Это был "Гришка Отрепьев", всем спасибо. Нагито отдал кому-то, лица которого он даже не запомнил, всю мелочь из кармана, и уже было собрался уходить, но к узкому коридору одновременно направились почти все, кто тогда сидел в гостиной, поэтому ему пришлось задержаться. — Я тебя раньше тут не видел. Комаэда обернулся и чуть ли не подпрыгнул от неожиданности — к нему обращался тот вокалист, на которого он так бесстыдно пялился весь вечер. Вблизи он был ещë более большим и высоким, чем казался на стуле у окна, отчего всë его лицо вдруг налилось краской. — Д-да. — Обычно мы все здесь друг друга в лицо знаем. Будь хорошим мальчиком и не болтай лишнего. Нагито почувствовал слабость в коленях и отчаянно закивал, но его собеседник уже потерял к нему всякий интерес и начал разговаривать с кем-то другим. Он не запомнил, как потом сориентировался из незнакомого района к знакомым улицам, потому что все, что занимало тогда его мысли, было тем чудесным вокалистом и то, как потрясающе звучал его глубокий зрелый голос с жестяными нотками хрипотцы. Ему казалось, он мог бы слушать его всю вечность. Он хочет прийти туда ещë раз. Он придëт туда ещë раз.