матерь богов

– Изур Григорьич, – Нагито мрачно ковырялся у себя в тарелке. Овощи в постном масле уныло блестели под электрическим светом потолочной лампы. Они у него вызывали не больше аппетита, чем опарыши, на которых Изуру ловил свою рыбу. – Я больше не могу это есть. Недоумённое лицо Камукуры показалось из-за выпуска "Комсомольской правды".  – Что, испортились? ‐ он ткнул вилкой в ужин Комаеды и задумчиво попробовал. – Нормальные вроде... – Да нет же. Нагито отодвинул тарелку от себя. – Почему мы едим с тобой одни кабачки? Меня от них тошнит уже. Я сам скоро в кабачок превращусь. – А что тебе не нравится? – Изуру цокнул языком. – Пожил бы в послевоенные годы, когда вообще жрать было нечего, не перебирал бы... – Но мы же не в послевоенные годы живём! Обречённо вздохнув, Комаеда подпер обе щёки ладонями. Казалось, будто он свернул куда-то никуда. Ещё совсем недавно он не беспокоился о своём будущем; благодарил почивших родственников, которые обеспечили ему безбедную, сытую юность и не сомневался, что после выпуска у него всё будет хорошо. А теперь? Теперь он не уверен, что у него до выпуска хватит денег на хлеб да проездные до училища. Камукура на него больше не смотрел; приложившись к полупустой бутылке из коричневого стекла, продолжил невозмутимо читать что-то, что бы он там ни читал. – Я-то радовался, что у моего деда дачи не было, – проворчал Нагито себе под нос. – А тут ты объявился, со своими кабачками... Хоть бы крупы взял, пока в магазин ходил. Расскажи мне, а, почему у нас не хватает на съестное, а на твоё пиво с сигаретами – всегда?.. – Нагито, это необходимость для моего творческого процесса. Не встревай между мной и процессом, настоятельно тебе советую. Всё ведь из-за него. С его появлением и без того не лучшие оценки Нагито упали ещё ниже. Именно он транжирил его деньги без оглядки; “что за тяга к материальному? Где твой коммунистический дух?”. С ним было просто страшно иногда – вдруг кто-то из соседей услышит, кто-то из одногруппников заметит, случайный прохожий заподозрит… Взгляд его скользнул по его стоического вида лицу, которое под стеклом очков выражало ещё меньше, чем обыкновенно; нырнул ниже, вдоль острого кадыка, твёрдой смуглой груди. Красивый, подумал Нагито в очередной раз, и глухо сглотнул. Чем дольше он его знал, чем чаще видел в разных ситуациях, даже самых непритязательных – ему открывалось только больше его необыкновенной, мрачной красоты.  За то, чтобы такой красотой обладать, следовало платить. Сидеть стало тяжело. Упёршись ладонью в столешницу, Нагито поднялся. Он забрал у Изуру газету из рук и отложил в сторону, приковывая к себе его недоумённый взгляд. – Мне так больше нравится, – тихо сказал он, снимая с его лица очки в роговой оправе. – Вот, теперь ты смотришь на меня. Такой глубокий карий цвет. Без стекла перед ними глаза его становились словно одушевлённее. В них, как осколок льдинки, на целую вечность засела неизвестная Нагито горечь, которую ему только предстояло исследовать. Камукура оставался для него загадкой во многих отношениях. Он был ему всё таким же до боли, до одури желанным. Он положил руки Нагито на талию и привлёк к себе. Комаеда пропустил через пальцы его смоляные волосы. – Что тебе, внимания моего не хватает? – хмыкнул Изуру, когда он задрал ему голову, чтобы прижаться губами к изгибу челюсти. Нагито задумчиво провёл кончиками пальцев по его голому плечу. В голове у него всё мешалось и кипело, не хотелось думать ни об их нескладном настоящем, ни о неясном будущем.  – Поцелуй меня. Его безропотно притянули ближе за талию, Камукура лениво тронул губами его губы. У Нагито тут же по спине пробежали мурашки. Руки нырнули ниже, под растянутую майку, и сжали грудь. Язык он нерешительно просунул в чужой рот. – Какой ты сегодня липучий, – раздался хриплый голос Изуру между поцелуями. – Пойдем в комнату, пожалуйста... Они не стали включать свет. В потёмках Комаеда подтолкнул его к кровати, и Изуру рухнул на неё, затылком прижимаясь к старому ковру. Вскарабкавшись поверх его колена, Нагито зазвенел бляхой ремня. – Умница, – Камукура зарылся пальцами ему в волосы, когда он стащил вниз его домашние штаны и раздвинул ему колени. – Ты у нас сегодня главный, да? – Должен же ты хоть чем-то платить, – огрызнулся Комаеда, надавливая ему на бедро, заставляя поднять ногу. То, как болезненно Изуру поморщился от боли в спине, вызвало у него всполох какого-то совсем гадкого, злого удовольствия. – Давай, мой мальчик, – несмотря ни на что, подначил его тот, вкладывая ему в ладонь круглую жестянку. Нагито прерывисто вздохнул, растирая вазелин по ладони. Щеки у него слабо погорячели. Он наклонился к Изуру, утыкаясь ему в плечо, подсовывая руку ему под талию, приставляя скользкие пальцы к его входу. Даже стыдно как-то, так заводиться с полоборота. Как будто они не делали этого уже бесчисленное количество раз. Сколько бы контроля ему Камукура не предоставил, а он всё чувствовал себя смущённым, девственным мальчиком в незнакомой, прокуренной квартирке, на которого снизошло нечто неправильное, но такое соблазнительное и великолепное. – Всё хорошо? – спросил он, проталкивая средний внутрь до первой фаланги. – Потрясающе, – прохрипел Изуру, сжимая его волосы на затылке. Под его неразборчивые маты Нагито вошёл глубже. Лицо у него горело только сильнее, от запаха чужих волос – дым и нечто собственное от Камукуры – рот наполнился слюной. Запястье с непривычки у него быстро немело, но он продолжал двигать рукой, постепенно подключая другие пальцы. – Какой ты у меня хороший... Ну вот, он сейчас заскулит. Он прижался к Изуру сильнее, потёрся о его широкое бедро. Внизу у него всё сладко тянуло и пульсировало, а похвала посылала только больше разрядов удовольствия. Чужая эрекция недвусмысленно упиралась ему в бок над тазовой костью. Нагито вытащил пальцы и сжал скользкой ладонью бедро Изуру. Его поалевшая головка потёрлась о разработанный вход; Камукура вздохнул сквозь сжатые зубы. Так странно. Нагито, наверное, ещё в детсад ходил, когда он уже делал то же самое с кем-то другим. Так же мутно и голодно смотрел, так же послушно разводил ноги.  С привкусом неясного раздражения Комаеда толкнулся внутрь до середины. У Изуру сбилось дыхание. – Да, вот так, – он облизнул сухие губы, пожирая Нагито взглядом. Он не стал ждать предложения двигаться; его бёдра ударились о чужие, вырывая из груди Камукуры глухой вздох, а потом ещё и ещё. Пальцы его крепко сжимались на коже, надеясь оставить какие-то метки. Изуру даже в темноте представлял собой зрелище прекрасное; колени выше головы, с члена капает на живот, грудь быстро вздымается, рот по-блядски приоткрыт. Нагито бы его в таком виде сфотографировал и носил снимок в кошельке, если бы сошёл с ума окончательно. – Господи, – вздохнул Камукура, вибрируя всем телом. У Нагито губы подёрнулись в улыбке от того, как сладко скользкие и горячие стенки сжимали его член. Он перехватил его бёдра поудобнее и стал трахать его с большей интенсивностью. Вот бы он завтра встать не смог. Чтобы из его квартиры не выползал весь день и радовал Нагито глаз. Это было бы справедливо. Спустя некоторое время, уже в несколько другой позе Изуру под ним уже натурально стонал; лицо его было где-то в матраце, руки судорожно стискивали покрывало, ноги потряхивало. Нагито любовно наматывал на кулак длинные чёрные волосы, самозабвенно двигая бёдрами. – Тебе нравится?  – Да, – прохрипел Камукура в застиранную ткань. От его голоса у Комаеды всё внутри свело сладким спазмом, ещё сильнее. Он сбавил темп, выравнивая дыхание. Сейчас рано, пока нельзя. Обхватив собственный член у основания потуже он слегка сменил угол, вдалбливаясь внутрь на пробу. Придушенный стон внизу дал ему понять, что он всё делает правильно. – Ты потрясающий, Изуру, – вздохнул он, наклоняясь к нему, прислоняясь к выгнутой спине. Рука поползла под его торс, сжимая грудь. – Ты так мне нравишься. Камукуры хватило ненадолго – в несколько точных, интенсивных толчков он задрожал всем телом и стиснул член Нагито сильнее, посылая тому разряды тока вдоль позвоночника. Комаеда подумал о том, как его семя заполнит это горячее, использованное нутро, и после пары трудных движений кончил следом. – Садист малолетний, – пробормотал Изуру, рухнув на кровать. – У меня колени теперь болят. – Только колени?.. – Не умничай. Нагито лёг рядом, подперев щеку рукой, и убрал со взмокшего лица Изуру налипшие пряди. Его глаза, в темноте совсем чёрные, под вечно сведёнными бровями, слабо поблёскивали. Волна нежности поднялась у Комаеды в груди. – Я схожу с утра в аптеку, хорошо? – тихонько пообещал он. – Отдыхай. С этими словами он приподнялся на локте, чтобы запечатлеть на солоноватой скуле почти целомудренный поцелуй. *** "17 октября, 1984 год. Яске по-прежнему попрекает меня стишками про серые глаза и узкие плечи. Отказывается играть со мной песни на эти тексты. Чтобы задобрить его, я пожил у него недельку, так, как он этого и хочет. Не сработало. Я забыл предупредить об этом Нагито, пришлось снова выслушивать очень неприятную историю. А ведь он этого у Яске и нахватался. Раньше всегда как шëлковый ходил. Писать больше не о чем. " Изуру задумчиво покрутил ручку, которую он взял у Комаэды, между пальцев после того, как вывел последнюю строчку, а затем и вовсе отложил еë. Делать подобные записи в дневнике, состоящем из нескольких тетрадей, сшитых вместе, было для него скорее необходимостью, чем честолюбивой прихотью оставить что-то каким-то гипотетическим потомкам. Со временем он заметил, как его память ухудшается, и целые годы его жизни стали для него сплошным белым пятном, поэтому решил записать всë, что ещë помнит. Хотя он навряд ли смог бы позабыть, к примеру, историю, которая послужила основой его таинственной и с другой стороны совершенно прозаичной наколки на бедре "Жанна, я люблю тебя", о которой его так любят спрашивать, на что он жмëт плечами и туманно ссылается на молодость, которая была у каждого. Свой дневник он прятал и берëг усерднее всего — даже если от Мацуды ему скрывать было совершенно нечего, у него ещë был Нагито, и Камукуре было очень нежелательно, чтобы он прочитал что-то оттуда, особенно из первых записей, когда он пробовал вспомнить что-то из детства и молодости. О каких-то вещах нежной юношеской психике знать всë же было необязательно. Комаэда узнает только то, что ему нужно знать. Когда он отнял взгляд от своих записей неровным и местами кривым почерком, в углу комнаты периферийным зрением заметил ребëнка. Временами он начинал видеть в углу комнаты какого-то мальчика. На нëм была то школьная, то пионерская форма, чëрные волосы аккуратно уложены, а лицо неизменно не выражало ровным счëтом ничего. Ни радости, ни грусти, ни презрения — совершенно чистый лист. Когда Изуру увидел его впервые, то спросил Яске, что у них делает какой-то мальчик, но ему встревоженно ответили, что никакого мальчика в комнате нет. Ему стоило бы посетить доктора, но снова отсиживаться в психиатрической лечебнице у него не было ни малейшего желания. Да и видел его Камукура не так уж и часто — тот ребëнок мог не появляться месяцами, и за это время он успевал совсем позабыть, что он вообще был. — Что тебе от меня нужно? Мальчик продолжил немигающим взглядом смотреть на него. Он никогда не отвечал Изуру, но последний всë равно из раза в раз задавал один и тот же вопрос. Вдруг в один прекрасный день ему всë же ответят. Безотказным способом перестать видеть вообще любых непонятных мальчиков было просто напиться и лечь спать, потому что куда бы он ни пошëл, он постоянно чувствовал на себе взгляд двух маленьких глаз. Это было особенно неприятно, когда он занимался тем, что детям видеть не следует. Но было ещë слишком рано для того, чтобы ложиться спать — Нагито даже не успел вернуться с учëбы. Камукура снова взял ручку и зачеркнул "Писать больше не о чем". "С тех пор Комаэда на меня дуется. Дулся ещë с кабачковой диеты, но теперь всë стало ещë хуже. Я не знаю, что мне делать. Когда я не знал, что делать, я уходил. Потом все налаживалось само. Но теперь я не знаю, будет ли сейчас верным решением уйти снова. После секса все становится проще. Писать больше не о чем. " — Теперь ты доволен? Ему по-прежнему ничего не ответили. *** Нагито пришëл на квартирник своего нового кумира ещë раз, потом ещë раз и ещë раз — каждый раз это было каким-то новым местом, чтобы избежать облавы. Он не знал, откуда ему доставать информацию о том, где будет следующее выступление "Гришки Отрепьева", поэтому каждый раз он собирался туда вместе с той группой студентов с его политеха, которая позвала его туда впервые. Атмосфера общей тайны и "запретного знания" каким-то образом смогла даже сблизить Комаэду с ними, и с тех пор ходить на учëбу даже стало немного легче. Он узнал, что того замечательного вокалиста звали Изуру Григорьевичем, а ещë то, что Нагито был далеко не единственным, кто "восхищался” им, и поклонников у него хватало среди обоих полов; Комаэда тактично промолчал о том, что в самый первый его вечер Камукура сам заговорил с ним, хотя, впрочем, так, как ему повезло тогда, ему уже не везло никогда, и, наверное, уже не повезёт. Но он не возражал быть просто ещë одним лицом в толпе, не возражал, если всем его уделом будет просто раз в неделю или две приходить и слушать этого удивительного человека. Изуру Григорьевич постепенно занимал все его мысли, и время от времени Комаэда не мог сосредоточиться даже на учëбе, хотя всë, что от него вообще тогда требовалось — это просто учиться. Иногда он как-то незаметно для себя начинал размышлять о том, каким является в жизни его новое замечательное Солнце — раз он такой талантливый, то он просто был обязан быть хорошим и добрым человеком, который мог бы терпеть Нагито. Из-за этих фантазий он зачастую даже переставал обращать внимание на мир вокруг него. Пару раз у него спрашивали, влюбился ли он наконец в какую-то красивую девушку и поэтому стал таким рассеянным, на что Комаэда густо краснел и отвечал, что просто не очень хорошо чувствует себя в последнее время. Врать ему не очень хотелось, но он не знал, что ему ответят на то, что всë, что теперь только составляет его мысли, это мужчина неопределëнных лет с невероятным голосом и большими сильными руками, о которых он стал думать слишком часто. Если поставить вопрос так, то ему самому становилось от этого жутко, но он успокаивал себя тем, что это просто восхищение, как это бывает с тем же Пушкиным. Ему нравился Пушкин, но почему-то он не думал о том, как ему хотелось бы видеть его лицо каждый день, как это было у него с Изуру Григорьевичем. И Нагито даже не было у кого спросить, нормально ли то, что он испытывает, или это уже перешло черту правильности — что-то такое у него было в нежные ранние подростковые годы, когда на уроках он засматривался на какого-то красивого мальчика, но потом тот мальчик перевëлся в другую школу и эти чувства как-то сами собой сошли на нет. Тогда ему стоило бы разыграть какую-то похожую историю и просто перестать ходить на квартирники, но сама мысль, что так он перестанет видеть и своего ненаглядного Изуру Григорьевича, вселяла в него ужас. Ведь именно он и стал причиной того, что Комаэда больше не думает перед сном о том, что лучше бы его никогда не существовало, потому что такой жалкий и недостойный человек, как он, никогда не сможет стать кем-то важным и нужным. Ну, он всë ещë оставался жалким и недостойным, но если он не проснëтся завтра утром, то не сможет увидеть Камукуру ещë раз, когда бы ни организовали его новое выступление. Тот квартирник, который Нагито, наверное, запомнит на всю жизнь, проводился в районе, где он раньше никогда не был, хотя он, казалось, знал уже весь город, и в квартире со множеством комнат и запутанным коридором, где он сориентировался только потому, что просто шëл туда, куда шли и его спутники. В последнее время его фантазия совсем выходила из-под контроля, и он больше не мог не чувствовать себя в каком-то роде виноватым перед Камукурой за то, что невольно начинает теперь думать перед сном — с тех пор, как он с горем пополам сдал последние экзамены в этом году, у него стало слишком много свободного времени, что очень неблаготворно повлияло на содержание его мыслей. Они стали очень далеки от восхищения Пушкиным, если говорить мягко. Несмотря на то, что на улице лютовал мороз, жара от батареи было более чем достаточно, поэтому Изуру Григорьевич был в расстëгнутой рубашке с короткими рукавами, под которой была простая майка, из-за чего его... невероятные формы были ещë очевиднее, и если бы Комаэду тогда спросили, о чëм он тогда пел, то бедный юноша не смог бы честно ответить. Тогда он специально сел в самом углу, чтобы не позориться своим покрасневшим пятнами лицом прямо перед объектом своего нездорового обожания; со стены на него очень осуждающе глядел портрет Ленина. Нагито готов был отдать всë, что у него только было, лишь бы он мог слушать этот глубокий голос каждый день. Он был одет совсем не тяжело, но ему всë равно было очень, очень жарко. В тот вечер их выступление длилось дольше обычного, чему Комаэда конечно был втайне рад, потому что так у него было больше времени на то, чтобы в сотый, возможно, тысячный раз осмотреть все его черты лица и большие... глаза, да, невероятной красоты глаза за очками с толстыми стëклами. Было видно, как время наложило на него свой отпечаток, но по какой-то причине фантазии Нагито становились только более бурными, когда он вспоминал о его маленьких морщинках вокруг глаз или одной полуседой прядке. Только весь его восторг сошëл на нет, когда выступление наконец закончилось, и он опомнился только тогда, когда основная масса людей уже ушла — он совершенно не помнил, как пройти к выходу и не заплутать в комнатах и коридорах. В тот момент Нагито почувствовал неподдельную панику, потому что те, кто остался после выступления, были, судя по всему, друзьями Камукуры, а подходить к кому-то из них, а уж тем более и к нему самому, было очень страшно. — Ну что ты как неродной, — вдруг хлопнул его кто-то сзади по плечу, — Садись, выпей что ли. Тем временем в гостиной, где они находились, уже поставили раскладной стол, а вокруг него — стулья. — А-ага, — робко промямлил Комаэда и сел на свободное место, которое было прямо напротив Изуру Григорьевича. Перед ним даже поставили стакан и налили портвейн — такого дрянного качества, что он закашлялся сразу, как только попытался проглотить эту отраву, но чисто из вежливости всë-таки влил в себя пару глотков, когда ему подливали снова и снова. На него едва ли обращали больше внимания, чем на комнатное растение на подоконнике, и он даже не понял, зачем его вообще пригласили за стол вместо того, чтобы взять за шкирку и выставить за дверь. Может, его вообще с кем-то спутали, но он решил до поры до времени сидеть тихо и не отсвечивать. Всë его внимание было приковано к мужчине напротив: Изуру Григорьевич тем временем уже снял рубашку и был в одной майке. Больше ничего не скрывало его рельефных рук, так непохожих на худые макаронины Нагито, и от одного этого наблюдения весь алкоголь (которого всë равно было не так уж и много) ударил ему в голову, куда же и прилила, казалось, вся кровь в его организме. Сначала Камукура угрюмо слушал, как кто-то о чëм-то рассказывал (Комаэда просто физически не мог проследить за ходом застольной беседы, потому что все силы уходили на поддержку его самообладания), а потом и сам стал очень раздражëнно о чëм-то говорить — что-то про звукозаписывающую студию "Мелодия" и какой-то Главлит (когда он упомянул его, то в его голосе явно послышалось презрение). Как бы Нагито ни старался, он всë равно не мог понять, как эти вещи связаны и почему они вызывают у Изуру столько злости, поэтому просто был счастлив, что у него есть возможность поглазеть на него ещë некоторое время. А в какой-то момент Нагито заметил, что Камукура куда-то ушëл, и очень остро осознал, насколько он здесь был не к месту. Решив, что уже слишком злоупотребил чужим гостеприимством, он выскользнул из-за стола и пошëл пробовать найти выход самостоятельно. Следующей комнатой в коридоре после гостиной была кухня, и когда Комаэда увидел в ней самого Изуру Григорьевича, затянувшегося какой-то очень вонючей сигаретой, то его ноги сами остановились и он встал, как вкопанный. — А ты что тут делаешь? — Камукура бросил ему недружелюбный взгляд исподлобья. Господи, его заметили. — И-извините, — Нагито начал мямлить что-то про то, как он пришëл на квартирник, а потом не смог найти выход и его зачем-то пригласили за стол, но к концу он и сам понял, как нелепо это всë звучит. — Ладно, черт с тобой, — совершенно незаинтересованно махнул его собеседник. — Знаете, — неожиданно сам для себя начал Комаэда, — Я очень вами... Восхищаюсь. Портвейн был таким дрянным, что у него уже настолько отказали тормоза? Впрочем, тогда ему уже не было до этого никакого дела. — А где ты ещë учишься, чтобы восхищаться мной? — В-второй курс политеха... Изуру хмыкнул. Ноги Нагито сами понесли его внутрь кухни, а его ладони почему-то начали мелко дрожать. — Знаете, я... Я люблю вас. — Любишь? — Люблю. Камукура стряхнул сигарету в пепельницу и оставил еë там. Господи, от скольких ещë таких же дураков, как Комаэда, он уже выслушал такие объяснения? — Поди тогда сюда. Следующим воспоминанием Нагито было то, как его, прислонившегося спиной к холодной двери, выходящей на балкон, жадно целуют, пока он отчаянно цепляется за чужие широкие плечи. Сильные руки легли на его затылок и талию, и ему казалось, что он умрëт прямо там, столько всего и сразу испытывал он, а это всë просто не могло происходить на самом деле. Комаэда старательно пытался отвечать на поцелуй, когда последние остатки его самообладания таяли, потому что он чувствовал, как всë это время был возбуждëн, а тепло чужого, такого желанного тела того, кого он так сильно любит, только ещё больше обостряло все его ощущения тогда. — Изуру, ты куда запропастился? С этими словами на кухню вошëл ещë один человек, и, когда он увидел разворачивающуюся сцену, его лицо сразу помрачнело. Нагито по-прежнему ничего не замечал, и осознание того, что они там больше не одни, настигло его только тогда, когда его за воротник рубашки кто-то очень неласково схватил, заставив отстраниться. Камукура тут же отпустил его и отошëл в угол к раковине с горой немытой посуды, видимо, чтобы самому не попасть под горячую руку. — Иди домашку доделывай. С этими словами его так же неласково протащили за шкирку по коридору и выставили за дверь — он только чудом успел захватить свою куртку с крючка в прихожей. Что ж, он это заслужил. Пока он блуждал в темноте, пытаясь выйти на знакомую улицу, на его глаза как-то сами начали наворачиваться слëзы, но почему? У него изначально не было ни единого шанса, действительно — признания скольких Изуру так выслушивал на чьей-то кухне, скольких он целовал ровно так же, почему он вообще решил, что именно он какой-то особенный? Совершенно продрогший, он наконец добрался до своей квартиры, а оледеневшие пальцы едва-едва нажали нужные цифры на домофоне. Он всë ещë был болезненно возбуждëн, и по его красным от мороза щекам по-прежнему текли слëзы. Комаэда скинул свои ботинки и куртку где-то в коридоре, не особо заботясь, где они по итогу окажутся, и пошëл в ванную умыться. Заплаканные красные глаза встретились с его отражением с растрëпанными от шапки волосами в мутном зеркале. Не раздевшись, он рухнул на кровать. Нагито не сможет заснуть, пока он всë ещë так возбуждëн. Всего пары движений было достаточно, чтобы кончить с судорожным вдохом. Он раньше пытался гулять с девочками, потому что так делали все, но если и мог притвориться, что как-то заинтересован в плане духовном, на что-то большее он не был способен. В итоге он разочаровался в себе и решил, что это всё не для него. Но оказалось, что на самом деле его просто привлекают мужчины. Такие, как Изуру Григорьевич, например. Истина простая, как две копейки. Комаэда больше не знал, как у него только может хватить смелости и наглости прийти ещë хоть на один квартирник Камукуры.