матерь богов

В тот вечер у Изуру болела голова, очень болела голова, — лекарство никак не действовало, а тогда ему как назло кровь из носу надо было дописать одно стихотворение, а потом еще и еще, чем больше, тем лучше. И желательно всë до завтра. Яске, как его импровизированный продюсер, неделю назад дал ему очень важное задание: написать новых песен, и как можно больше, потому что он-де уже достаточно дурака валял и не выступал на квартирниках, а старый репертуар всем надоел и никто его слушать не будет; на выполнение сего задания ему давалась ровно неделя. У Камукуры была своя точка зрения по этому поводу, но его мнение Мацуду нисколько не интересовало. За те почти 20 лет полусовместной полужизни, сколько они друг друга знали, в каком-то смысле Яске удалось выдрессировать своего друга и свою самую большую головную боль, и Изуру знал, когда ему лучше не перечить. Неделя прошла, а ни одного нового стихотворения так не было готово (сначала у Изуру была работа, потом дела, а потом он просто забыл и вспомнил за день до установленного срока), и глупая вобла воображения отказывалась помогать ему в его нелегком деле. И Изуру, и Яске знали, что он не может просто сесть и заставить себя что-то написать, потому что работать он мог только по вдохновению, но тогда, видимо, Мацуде захотелось особенно повредничать (возможно, потому, что в последних своих произведениях Камукура опять начал использовать свои любимые образы — лебединые плечи и худые коленки, которые Яске терпеть не мог, и Изуру уже даже не помнил, почему). Когда Изуру уже начал потихоньку сдаваться и стал продумывать, как будет объясняться завтра перед Мацудой, он услышал, как во входной двери провернулся ключ. С тяжелым вздохом Камукура отложил карандаш, который он никак не соберется поточить, он пошел встречать Нагито; однако его самого встретила картина, которую он меньше всего ожидал увидеть. Заплаканный, все еще навзрыд рыдающий Комаэда даже не заметил его и, скинув куртку и ботинки в прихожей, свернулся в клубок на диване в гостиной и продолжил плакать уже там. Изуру всегда как-то неясно раздражало видеть людей плачущими, потому что просто он не знал, что с ними делать, — несколько секунд он просто неловко стоял в дверном проеме, прежде чем собрался с духом и спросил: — Что случилось? Комаэда вздрогнул и, переведя взгляд на него, только горше залился слезами. Успокоился тот только ещë минут через десять, пока Камукура принес ему носовой платок и потом продолжил все так же неловко стоять уже над ним. Лицо Нагито как-то странно покраснело пятнами, волосы прилипли ко лбу и щекам, и крупные слезы все еще то и дело катились у него из глаз; нельзя было сказать, что он выглядел хорошо, когда плачет, но этот вид все равно пробудил в Изуру какое-то странное чувство жалости. Теперь его неудовлетворение вызывало то, что он не знал, что сделать или сказать, чтобы Комаэда успокоился. Высморкавшись и утерев слезы рукавом рубашки, Нагито, заикаясь, начал рассказ: — Меня на… на допрос вызвали. И так не самое доброжелательное настроение Изуру превратилось в откровенно отвратительное, и знакомый страх защекотал ему затылок, однако он быстро взял себя в руки; если Нагито не сможет на него теперь положиться, то кто у него останется? Несмотря на то, что последние несколько лет он жил относительно спокойно, он все же не давал ощущению мнимой безопасности ослепить его, и больше всего он боялся, что они доберутся до Нагито. — И о чем тебя спрашивали? — Н-ну помнишь, когда ты у нас работал… У нас работал библиотекарем… — Нагито всхлипнул, — Мы все собирались у тебя… И ты нам стихи читал… — Да, было дело, – на самом деле Камукура вспомнил этот эпизод своей жизни со скрипом; он уже едва помнил, как они с Нагито вообще познакомились, и ему стало казаться, что так, как у него сейчас, было всегда. — Так в-вот, об этом почему-то вспомнили и стали расспрашивать, что ты там нам читал… — на этом месте Комаэда снова расплакался, пока Изуру пристально сверлил его взглядом. — Ерунда какая, не читал я вам никаких опасных стихов. Да и не нароют они про меня ничего. Ты что-то про меня рассказал? — Изуру даже стало досадно, что он на какую-то долю секунды испугался из-за этого. — Н-нет, как только они начали расспрашивать, я заплакал, и они меня отпустили… На этом от его души отлегло совсем, и в его мыслях снова начало назойливо крутиться нечто более насущное, например, стихи для Яске; теперь Камукура совсем не понимал, почему Нагито плачет, если его отпустили просто так и ничего больше ему не грозит. На его месте он бы точно не стал так расклеиваться из-за чего-то такого; после того, как его упекли в психиатрическую лечебницу, откуда его с большим трудом вызволил Яске, ему больше ничего не страшно. Еще немного постояв над Комаэдой, Изуру наконец вспомнил, как его в детстве успокаивала мать, когда он просыпался в слезах от особенно отвратительных кошмаров и приходил досыпать остаток ночи с родителями. Присев рядом с лежащим на диване Нагито на корточки, он осторожно, словно чтобы не спугнуть, убрал налипшие светлые пряди с его лица и несколько раз погладил того по голове настолько аккуратно, насколько он смог. — Нагито, знаешь. Комаэда опять вскинул на него глаза и всхлипнул. — Все… будет хорошо. Изуру попытался улыбнуться, как только это умел. — Когда-нибудь мы уедем отсюда вместе. И не будет никаких злых соседей, никаких дурацких допросов. Подборок Нагито задрожал и он всхлипнул ещë несколько раз. Камукура гладил его по голове, пока тот совсем не успокоился и, видимо, не уснул. Место былого страха у Изуру теперь заняла неясная тревога – а ведь без него ни у кого не было бы повода вызывать Комаэду на допрос. Он совсем потерял надежду написать в этот вечер хоть что-то; быстро собравшись, он ушел, аккуратно закрыв за собой дверь, чтобы не разбудить Нагито.  *** На следующий день Комаэда пришел с политеха рано, — у Камукуры был ещё один выходной, поэтому он как обычно сидел в излюбленном кресле и что-то читал с непроницаемым видом из-за толстых очков.  Хлопнула входная дверь в прихожей, послышалось шуршание куртки; Нагито как-то странно долго с ней копошился. Когда он наконец появился в гостиной, Изуру хорошо его осмотрел: щеки болезненно красные, как и кончик носа, под глазами припухшие мешки, а глаза слезятся. Ссутулившись, тот оперся на косяк. — Ты что-то рано. — Я заболел, — прохрипел Нагито, все еще с опухшим лицом после вчерашнего. — Меня пожалели и отпустили, — громко шмыгнул он заложенным носом, поэтому и так хриплый голос еще и немного гнусавил.  — Пока тебя не было, к нам милиция приходила. Красное с мороза лицо Комаэды тут же стало бледным; тогда он совсем забыл, что вернулся по причине кошмарного самочувствия. Глаза его округлились, плечи вздернулись, а губы приоткрылись в каком-то немом испуге. — И что… ты? — тихо пробормотал он севшим голосом, боязливо-обреченно опустив голову. — Ну, как что. Объясняться пришлось… — Камукура наконец перевел взгляд на Нагито, который выглядел так, словно опять расплачется, — Ой, да пошутил я. Не было никого. Комаэда сначала впал в ступор, но потом весь задрожал и, не разуваясь, быстро подошел к Изуру, а затем, несмотря на слабость от болезни, очень энергично надавал ему по голове рюкзаком; Камукура слегка закрылся рукой, но не давал отпора, да и едва ли ему было тогда от этого больно. — Прости. — Больше так никогда не шути, — страшно прохрипел Нагито, сверкая глазами. *** Утро выдалось ужасным. Нагито хлюпал соплями и, укутавшись в старый плед, лениво жевал завтрак. Аппетита не было, хотелось спать или умереть. Григорич стоял рядом и энергично тряс ртутный градусник, а после сунул его обратно в подмышку мелкому. Это была уже третья проверка температуры за ближайшие пятнадцать минут, и Изуру не хотел верить, что у Нагито может быть настолько высокая температура. С раздражением прижав рукой градусник к телу, Комаэда прихлебывал чай с медом, закусывая простенькими бутербродами с плавленым сыром “Дружба”. Через минут пять Изуру сам забрал градусник и со ступором посмотрел на цифры. – Пу-пу-пу… Почти тридцать девять, –  выдвинул вердикт Камукура. Нагито фыркнул, ведь Изуру говорил то же самое и в прошлые разы, так что это новостью не было. Сейчас взрослый сорокалетний мужчина выглядел как озадаченный ребенок, которому показали новое явление как “болезнь”. – Где простыл, щегол? Вряд ли Изуру действительно ждал объяснения, ведь подхватить заразу Нагито мог где угодно, в том же самом транспорте или политехе, куда Комаэда ходил почти каждый божий день. В любом случае, ситуация оставалась неизменной – Нагито хлюпает соплями и у него температура. – Собирайся, –  приказал Изуру и вышел с кухни, а потом загремел где-то в спальне. – Сделай вид победнее, чтобы больничный выдали на подольше. Нагито озадаченно развернулся к двери и хрипло спросил:  – Собираться куда? Конечно, его голос звучал слишком тихо, так что Изуру не мог услышать его даже при всём желании. Пришлось лениво подняться и поплестись в спальню, где собирался Изуру.  Вместе они выглядели так, будто Изуру подобрал бомжа с теплотрассы, – Нагито ободранный, в почти домашней одежде, с опухшим лицом и помятым видом, старался поспевать за Изуру, который бодро, семимильными шагами шел в ближайшую поликлинику (было бы лучше, если бы Камукура просто понес его на плече как мешок с картошкой). Преодолев нелегкий путь, Нагито ввалился в двери поликлиники, по-прежнему не поспевая за Изуру. Этот баклан даже подумать не мог, что двигается как  реактивный турбопоезд СВЛ, в то время как Нагито был едва живой вагонеткой с ржавыми колесами. Как и ожидалось, поликлиника была заполнена бабками (и, казалось, ранний час только способствовал этому), которые ждали своей очереди ко всем врачам разом и в то же время ни к одному. Нагито походы ко врачам и очереди в поликлиниках всей душой ненавидел, потому что кроме того, что в детстве и так часто болел, так ещё и его бабушка изо всех сил старалась найти у него всё какие-то новые болячки (что, однако, также сделало его частым гостем санаториев, и это не всегда было так уж и плохо). И, кроме того, у него никогда не хватало духу вступать в неизбежное противостояние с бабками в очереди, которые, по их словам, сидели тут с того самого времени, когда охранник только открыл поликлинику.  Однако на этот раз ему повезло: с ним был Камукура, у которого того самого духу было хоть отбавляй.  Пока Нагито только разбирался с гардеробщицей, Изуру уже успел узнать, в каком кабинете и на каком этаже находится терапевт; Комаэда почему-то вспомнил, как ходил по поликлиникам с кем-то взрослым, которые узнают и сделают все за тебя. Чувство, когда можешь на кого-то положиться, не было неприятным. – У мальчика тут температура под сорок! – Да что вы говорите, я тут вообще сидела с семи утра, а очередь так и не продвинулась! Изуру взял Нагито под локоть, чтобы тот не отставал, и, пока он расталкивал очередь, то неизбежно вступил в словесную перепалку с недовольной публикой. – А мне вообще только справку взять, я тут был раньше вас! – У меня мальчик умирает от температуры! – Григорич вывел на всеобщее обозрение умирающего от температуры Нагито, который поёжился от устремленных на него взглядов. Недовольная публика что-то пробурчала, и, видя, что Изуру со своим “умирающим мальчиком” отступать не намерен, их пропустили к терапевту следующими. В кабинете врач под пристальным взглядом Камукуры, который вошел вместе с Комаэдой, послушал, на что Нагито жалуется, посмотрел его горло, померил температуру (а у него всё же было не под сорок, а тридцать восемь и шесть, но он все равно чувствовал себя так, словно умирает), послушал его легкие, сказал соблюдать постельный режим, обильно пить и полоскать горло и отпустил с Богом, сказав возвращаться через неделю. Дополз до дома Комаэда полуживой; оставив его отлеживаться на диване, Изуру сказал, что пойдёт в аптеку, а он пусть не балуется. Нагито в ответ прохрипел, что с такой головной болью ему не до баловства, но тогда его собеседник уже скрылся за дверью. Вернулся Камукура с аспирином и горчичниками, которые он достал всеми правдами и неправдами; у Комаэды дома была аптечка, но она так давно не пополнялась, что в ней кроме баночки с желтыми аскорбинками и зеленки с йодом ничего не было. – Ну что, шпингалет, готов к лечебным процедурам? В ответ Нагито страдальчески промычал что-то неразборчивое. Весь оставшийся день был занят разного рода манипуляциями над больным, во время которых тот часто думал, что его хотят не вылечить, а хорошенько измучить. Так как болевой порог у Комаэды был низкий, то горчичники показались ему самой настоящей пыткой, как и банки, которые откуда-то у него нарыл Изуру Григорьевич (а он с холодной решительностью отказывался жалеть и так насквозь больного и несчастного Нагито). Ещё куда ни шло то, как его заставили дышать над вареной картошкой (её тоже неизвестно откуда нарыл Изуру Григорьевич, и Комаэда точно помнил, что никакой картошки у них и в помине не было с тех самых дачных пор), но вот полоскать горло раствором из соды, соли и йода было отнюдь не приятным занятием (он то и дело норовил подавиться). Только после того, как его обмотали компрессом и напоили литром чая с дачным малиновым вареньем, Камукура немного успокоился. К вечеру температуру удалось немного сбить, но Нагито как чувствовал себя никаким, так еще и вселенская усталость к этому прибавилась (ему повезло почти не болеть с того времени, как его бабушка почила, иначе бы он точно не выжил), поэтому после всех процедур он бессильно валялся на диване, в отличие от Изуру, который кругами ходил по комнате и видимо волновался. – Да не умру я, – прохрипел сквозь режущую боль в горле Комаэда, пытаясь как-то успокоить его. В ответ Изуру что-то пробурчал и потянулся к беломорканалу на столе.  Пока Нагито сверлил его взглядом, он выкурил одну сигарету, затем вторую, третью; чужое мельтешение перед глазами начало неясно его раздражать, и он даже забыл, что Камукура между прочим волнуется, и из-за него. – Смотришь так зло, с ненавистью на всех, и “Беломор” свой куришь. Одну за другой, одну за другой. Аж захлебываешься, – не выдержал Нагито; он почему-то сам почувствовал какую-то иррациональную злость на все – на Изуру, на вонючий дым его сигарет, на свою болезнь, на тот глупый допрос, который настолько выбил его из колеи. Изуру молча посмотрел на него и, открыв форточку, чтобы проветрить накуренную комнату, ушёл курить на балкон. Почему-то Нагито почувствовал себя виноватым. *** Я набрал телефонный номер А в нём — короткие гудки Это мой телефонный номер Наверное, с кем-то уже говорю Всегда-то мой номер кем-то занят Когда бы себе я ни позвонил “14 марта, 1985 год. Нагито заболел. Оказывается, люди болеют, – сам-то я и не помню, когда в последний раз болел, может, и никогда. Поначалу даже перепугался страшно, но он вроде уже даже на поправку пошел, да и дурак я, эка невидаль – простуда.  Я стал забывать всё больше. Иногда перечитываю прошлые записи, особенно ранние, и как будто это всё происходило с кем-то другим.  Всё чаще я думаю о смерти. Надеюсь, что когда сгину, никто больше не вспомнит о том, что он, Изуру, когда-то был. Ещё в молодости, помню, думал – живу до тридцати пяти и все, “бросаю кубок об пол”. План перевыполнен на пять лет, но что делать дальше, я так и не придумал.  А ведь на допрос Нагито из-за меня и вызвали. Уйти бы мне тогда совсем, но что-то держит Кощея у его Царевны-Лебедь. Я хотел бы стать добрее.  Мальчик, которого я иногда вижу, стал появляться чаще.  Писать больше не о чем.” Это мое прошлое Это мною покинутые идеалы Я восхищаюсь ими со стороны внутри себя Потому, что они преследуют меня Но они не в силах повредить мне *** Почти всю неделю, которую Нагито лежал больным, Изуру провел рядом с ним, – Комаэда не знал, как ему удалось это; то ли он взял очередной отпуск, то ли очень хорошо с кем-то договорился, что, в сущности, уже было не так уж и важно, потому что Нагито в любом случае был очень, очень ему благодарен. В одиночку он бы ни за что не смог бы даже в поликлинику сходить, не то что исполнять обязательные медицинские ритуалы каждый день, когда вся жалость Изуру к нему куда-то испарялась. – Идешь на поправку, пионер? – Изуру забрал у него градусник, который со временем стал показывать более приемлемые цифры. – Какой я тебе пионер… – прокашлявшись, прохрипел Нагито. – А кто тогда, комсомолец? – Черт лысый.  – Хорошо, буду называть тебя теперь так, шпингалет, – Изуру усмехнулся и, положив градусник на стол, потянулся к Нагито, чтобы поцеловать его в лоб. – Не надо, заразишься еще… – внезапно очень засмущался Комаэда, теребя рукав зеленого свитера, которым с ним поделился Камукура, и хотя он и был ему велик и весь пропах сигаретами, Нагито любил его не меньше. – Брось, не болел я никогда. Даже ветрянкой. – Даже ветрянкой? – удивленно округлил глаза Комаэда; он тут же вспомнил, как и сам болел этой незамысловатой болезнью, которая, однако, настолько его подкосила, что все вокруг думали, что он вот-вот умрет. А не врал ли ему тогда Изуру, как он любил это делать? В памяти Нагито всё ещё был жив эпизод, когда ему вешали лапшу на уши на тему того, как Изуру Григорич в эмиграцию с Бродским ездил, – и Нагито был ещё настолько глуп, чтобы слушать это разинув рот и верить каждому слову. В любом случае чужому иммунитету оставалось только позавидовать, – зимой без шапки и в расстегнутой куртке ходит, целуется со всеми подряд и делит постель, пьет, курит, но так ничего и не подхватил.  – Даже ветрянкой. А теперь нужно завершить твои лечебные процедуры. Нагито страдальчески завыл, закрывая лицо ладонями. – Что опять? Не хочу банки, не хочу опять этот йод, соду и полоскание, фу, какая гадость. – Нет, ничего из этого. Камукура взял чужие ладони в свои и отнял руки Комаэды от его лица. Прежде чем Нагито успел опомниться, его уже целовали, – мягкий протест, что так Изуру точно заразится, сам сошел на нет, когда он почувствовал чужой теплый, такой знакомый язык у себя во рту. Сколько бы Нагито ни практиковался, он едва ли целовался лучше, чем это было два года назад, когда он был ещё маленьким и глупым, в то время как Камукура мог свести его с ума одними поцелуями.  Когда же Комаэда почувствовал широкие горячие ладони на себе, его самообладание окончательно поплыло, и все мысли растаяли кроме одной, о том, как сильно он хочет Изуру – он никогда не переставал хотеть его, его просто невозможно не хотеть. Каждый раз, когда Изуру держит его так любовно, так нежно, Нагито знает — все будет хорошо. Даже если так кажется совсем на чуть-чуть, даже если после того, как все это кончится, его снова захлестнет тревога, — когда Изуру уйдет в следующий раз? Вернется ли он? Но тогда, именно в тот момент это было так неважно. Когда Камукура навис над ним, лежащим на диване, Комаэда выгнулся навстречу широким горячим ладоням, которые задрали наверх его свитер, оглаживают впалый живот и хрупкую грудную клетку, где птичкой лихорадочно билось глупое сердце, — сколько бы они этим ни занимались, Нагито все еще хватало лишь самую малость, чтобы завестись. Комаэда громко ахнул, когда почувствовал, как те же желанные руки стягивают с него застиранные домашние штаны; тут же, опомнившись, он закусил губу — он давно выучил правила игры, которые гласили: если не хочется, чтобы пришли злые соседи, надо быть тихим. — Хороший мальчик. От похвалы внизу живота потянуло только сильнее, и Нагито шумно вдохнул через нос, заглушая постыдный стон, под довольную усмешку откуда-то сверху. — Моя царевна-лебедь. Последние крохи его достоинства растаяли, когда Нагито услышал, с какой любовью его назвали так; совершенно бесстыдно он подался бедрами вперед, где его член тут же подхватила чужая ладонь с такими знакомыми мозолями на подушечках пальцев. Сдавленный стон вызвал еще один смешок со стороны Изуру, и он издевательски чмокнул его в мокрый висок. Комаэда недовольно притянул Камукуру к себе ближе, обвив руки вокруг его шеи, чтобы его поцеловали снова, на этот раз по-настоящему, — Изуру послушался, ловя обкусанными губами в поцелуях полувсхлипы-полустоны, ритмично водя рукой по члену Нагито. Все тело Нагито ощущалось невероятно горячим, впервые за ту неделю не из-за болезни; он слабо запротестовал, когда Изуру отстранился, только чтобы ахнуть и вспыхнуть, почувствовав, как рука на его члене сменяется на горячий, влажный рот. Камукура издевательски медленно обвел головку языком, затем в той же манере провел им от основания до самого кончика, прежде чем взять в рот, — Нагито стоило всего его самообладания, чтобы позорно не кончить прямо тогда же. Затем сильные, широкие ладони обхватили его тонкие бедра, — видимо, чтобы не рыпался, — и Изуру насадился до конца под сдавленный вздох Комаэды. Каждое движение чужого языка, удушающая близость, невыносимое тепло и узость чужого горла сводили Нагито с ума; неосознанно он положил свою ладонь на голову Камукуры и намотал на узловатые пальцы смоляные пряди, прижимая его к себе еще ближе. Изуру довольно хмыкнул, непринужденно принимая глубже и усиливая свою хватку на бедрах Комаэды. Нагито прикусил губу до крови, когда Изуру наконец начал полноценно двигаться, — то, каким раскрытым и беззащитным и совершенно на чужой милости он чувствовал себя, только заводило его сильнее. Совсем скоро его накрыла лавина оргазма, и Нагито еще ближе прижал Изуру к себе, изливаясь в его рот. Когда последний отстранился, он послушно сглотнул чужое семя и ухмыльнулся; карие с вишневым отливом глаза влажно поблескивали. — Ай-яй-яй, — покачал головой Изуру, заметив прокушенную губу Комаэды; тот едва сдержался от едкого комментария — а по какой причине это произошло? — но тогда ему стоило быть благодарным. Камукура наклонился, чтобы слизать кровь, и запечатлел короткий поцелуй на его губах; чувствовать во рту свой же вкус было Комаэде странно. — Теперь еще быстрее на поправку пойдешь, пионер, — Изуру похлопал ему по бедру. Нагито прыснул и запустил в него диванной подушкой, которую тут же поймали и положили обратно Комаэде под голову. Волноваться ни о чем больше не хотелось, хотелось верить, что так будет всегда – только он, Изуру и приятное чувство усталого удовлетворения. – Ты сегодня никуда не уйдешь, верно? – Не уйду, – Камукура снова наклонился над ним и чмокнул его в щеку. Впервые Нагито почувствовал спокойствие за Изуру.