матерь богов

Тогда Нагито пришлось засидеться допоздна — через считанные дни начинались зачёты, а ему и правда очень не хотелось быть отчисленным за полгода до выпуска; знания никак не хотели запихиваться в него, как бы он ни клял свою глупую и ни на что не годную голову. И, возможно, сосредоточиться на учёбе было бы проще, если бы Изуру Григорьевич не ушёл два дня назад, и с тех пор о нём ни слуху ни духу. Яске Максимович тоже ничего о том, где его мотает на этот раз, не знал, но обещал позвонить, если тот вдруг объявится у него. Комаэда волновался, не ушёл ли Камукура на этот раз навсегда, но как-то фоном, потому что перед ним тогда стояла проблема более насущная. А нарочно желать, чтобы тот наконец ушёл навсегда, Нагито просто не мог, как бы проще ни стала бы жизнь, если Изуру в ней не появлялся вообще. Он любил его, по-прежнему любил просто безумно, и из-за этого теперь было бы гораздо хуже, если Камукура действительно вдруг решит, что без него людям вокруг станет легче; потому что им совсем не станет легче, Комаэде точно не стало бы. И вот, им всем оставалось только болтаться в нескладном настоящем. Он пытался быть понимающим, снисходительным ко всем финтам Изуру Григорьевича, но быть понимающим и снисходительным очень сложно, когда Нагито по-прежнему совсем его не понимал. Пока он продолжал сидеть над раскрытой книжкой, не пытаясь понять, что пытается судорожно учить, звонок в дверь истерично затрещал. Со смешанными чувствами Комаэда поплёлся открывать, и по ту сторону двери его действительно ждало именно то, что он ожидал там увидеть. Камукура выглядел странно; скинув ботинки и куртку в коридоре по пути в гостиную, он как-то запнулся, отчего, видимо, решил, что до спальни ему доходить совсем необязательно, поэтому просто распластался на ковре там же. Нагито молча проследовал за ним и сел на стул, сложив ногу на ногу и смотря на него сверху вниз. — Нагито, — прокашлявшись, хрипло начал Изуру, взглянув на него снизу вверх через толстые линзы очков и как-то странно улыбнувшись, — Твои волосы белые, как кокаин. — Это всё, что ты можешь мне сейчас сказать? — горько отозвался Комаэда. Ему ничего не ответили; Камукура перестал улыбаться и отвёл глаза в потолок. — В следующий раз ночевать будешь в подъезде. — Ладно, в следующий раз пойду к Яске. — А почему сейчас не пошёл? — тут же вскипел Нагито. — К тебе ближе было. В тот же момент все невысказанные обиды вдруг подступили Комаэде к горлу, и, не совсем отдавая отчёт в собственных действиях, он встал со своего места и в сердцах пнул его в бок; удар вышел несильным, но лицо Изуру всё равно скривилось. Нагито почувствовал прилив какой-то злобной радости, которая почти сразу прошла, оставив после себя колющее в носу и глазах тяжёлое чувство. Откашлявшись, Камукура, приподнявшись в локтях, как будто заметил кого-то у них в углу, отчего сразу уставился туда с каким-то непонятным выражением лица; на его лбу выступила испарина. — Кого ты там видишь? Комаэда снова начал выходить из себя и демонстративно встал в тот угол, где никого не было, — Изуру с трудом оторвал взгляд от нечта, и их глаза снова встретились. — Тут никого нет. Камукура снова ничего не ответил. Нагито уже давно начала раздражать его привычка переставать отвечать именно тогда, когда тема разговора вдруг становилась для него неудобной, но что-то поделать с этим он тоже не мог. — Зачем? — тихо вырвалось у него; это было всем, что он хотел только у него спросить. — Мне было плохо. — И тебе стало хорошо? Изуру замолк и снова уставился куда-то ниже, где предположительно и находилосьнечто. На глаза Комаэды непроизвольно навернулись слёзы. — Я не знаю, я и правда совсем тебя не знаю. Я вижу, что тебе плохо, но как я могу помочь, если даже не знаю, с чем ты борешься? — скороговоркой задыхался Нагито, — Я люблю тебя, но иногда я не могу не думать, как же было проще, если бы мы никогда не встретились. Камукура перевёл глаза на него, и его взгляд снова было невозможно прочесть, отчего у Комаэды подкатила новая волна слёз. Он не хотел, чтобы Изуру видел его таким, поэтому не придумал ничего лучше, чем сбежать в спальню. Остаток ночи тот так и провёл на ковре в гостиной, а Нагито было слишком страшно от того, что он наговорил, чтобы уйти из спальни до рассвета. *** Возвращаясь домой в день последних зачётов, Комаэда чувствовал лишь усталость, — всё получилось сдать с первого раза и даже не по нижней проходной границе. Может быть, он не такой уж и безнадёжный, произошло новогоднее чудо или преподаватели просто решили его пожалеть, видя, каким подавленным он начал приходить на занятия в последнее время. Ни о чём думать ему больше не хотелось, и об их с Изуру Григорьевичем отношениях тоже; а с ним чем дальше, тем становилось всё непонятнее. Нагито стал припоминать, что тот действительно никогда не говорил ему, что любит в ответ — и любил ли? Тогда что ещё удерживало его рядом? Ответы на этот вопрос ему в голову приходили, и каждый из них был настолько чище другого, что было бы лучше, если бы он совсем до них не додумывался. Самым простым способом было просто спросить об этом Камукуру в лоб, но ему же просто не ответят. Ещё в подъезде на его этаже Комаэда услышал какой-то странный запах, но решил, что это соседи кулинарят что-то к Новому Году. И не то что бы он не был прав, те и вправду могли что-то кулинарить, но, оказалось, Изуру Григорьевич тоже готовился к празднику, и это осознание настигло его тогда, когда уже за входной дверью ему в нос ещё сильнее ударил странный неприятный запах. Задним числом он вспомнил, что уже где-то его слышал — когда его бабушка готовила холодец. — И-изуру Григорич... — простонал Нагито, вползая на кухню; кроме огромной кастрюли с будущим холодцом, все конфорки были чем-то заняты, — Что это? — Здесь холодец, здесь картошка для оливье и селедки под шубой, здесь морковь для того же, — начал буквально объяснять Камукура, показывая рукой отдельные кастрюли. — Открой окно, пожалуйста... Нагито ума не мог приложить, как кому-то может нравиться запах от холодца и сам холодец; жадно припав к свежему воздуху на душной кухне, потом он оценил масштабы готовки. — А зачем нам столько? Столько... Холодца. — Ты не будешь холодец? — с искренним удивлением отозвался Изуру. — Н-нет, я и в прошлом году от него отказался, не помнишь? — Вот это да, — задумчиво протянул его собеседник. — Ладно, что не съедим, то сплавим Яске. Ему холодец точно понравится. Следующим сюрпризом для Комаэды стала неловко прилепленная в углу ёлка в гостиной, пока ещё не наряженная. — Тебе нравится? — проследовал вслед за ним в гостиную Камукура. — Да... Спасибо, — почему-то растрогался Нагито, и ему даже стало стыдно, что до этого он сомневался в Изуру. После того, как бабушка умерла, вслед за ней как-то поумирали и остальные его родственники, поэтому и отмечать Новый Год ему вдруг стало не с кем и незачем, потому что ради одного себя что-то специально делать ему не хотелось, да и не умел он готовить совсем. Оттого всё ограничивалось просмотром фильмов и "Голубого огонька" по телевизору, после чего он грустно ложился спать. С Камукурой всё поменялось — уже второй Новый Год они отмечали вместе, и с ним Комаэда снова вспомнил, как справлял этот праздник в детстве, когда все были ещё живы, с украшенной ёлкой и салатами. Их было всего двое, но никого ещё им и не нужно было, да и звать было некого. Кроме разве что Яске, но ему, скорее всего, и так было, с кем отмечать. И несмотря на то, что их с Нагито отношения значительно потеплели со времени, когда Изуру только начал у него жить, они всё равно оставались довольно натянутыми. — Что, завтра ёлку нарядим или сегодня? — Давай завтра, сегодня я устал. Завтра как раз 31 число. Раньше для него этот день знаменовал только конец очередного холодного и одинокого года, но внезапно он вдруг стал так много значить. — Как раз, — эхом отозвался Камукура и ушёл обратно на кухню. Когда Комаэда проснулся следующим утром, по телевизору уже крутили что-то новогоднее, а Изуру вовсю нарезал салаты; от этого Нагито почему-то ощутил, словно проснулся где-то в детстве, и это было совсем не неприятное чувство. — Оставь, это на Новый Год. — Но Изуру Григорич! Попытка стащить что-то с кухонного стола не увенчалась успехом, его поймали с поличным. — Но и позавтракать мне чем-то нужно! Камукура, видимо, совсем не принял это во внимание; немного подумав, он всё же снизошёл до блинов с мясом "на-Новый-Год", на которые Комаэда тут же жадно набросился. — Ты же сам подъедаешь, пока готовишь, почему мне нельзя? — Это плата за то, что я наготовил тут, — парировал Изуру. — Но мы и правда вдвоём столько не съедим... Тот немного смутился от этих слов. — Ну, это уже будут проблемы Яске. Нагито рассмеялся. Они все и правда были какой-то семьёй, и с Камукурой он ощущал себя больше семьёй и больше дома, чем он ощущал с почившей бабушкой. У неё с возрастом совсем испортился характер, и он уже не мог вспомнить о ней чего-то хорошего кроме того, что она оставила ему деньги, на которые он всё это время и жил. Так как на кухне он больше мешался бы, чем помогал, Комаэда решил залезть на антресоль, чтобы поискать там новогодние игрушки, которыми наряжал ёлку ещё тогда, когда был совсем-совсем маленьким. Среди блестящих шариков и разноцветных шишечек также были фарфоровые лошадки и куколки; Нагито с улыбкой вспомнил, как ему строго наказывали, что если он случайно их разобьёт, то подарка не получит, отчего тот безумно боялся прикасаться к ним вообще. Теперь даже если он и разобьёт что-то, то отчитывать его уже некому, но страх почему-то всё равно остался. Пока Комаэда развешивал игрушки, им овладело какое-то меланхоличное чувство — когда в последний раз он смотрелся в своё отражение в новогоднем шаре? Мог ли он тогда представить себе, что всё сложится так, как сложилось? Подвёл ли он сегодняшний Нагито тогдашнего? Пока он задумался, успел развесить почти всё, что у них было, и после мишуры осталась только золочёная звезда на самую верхушку ёлки. Камукура принёс им узкую, но высокую ёлку, что даже Комаэда не мог достать до её верхушки, а залезать на стул ему было боязно, потому что мог запросто с него чебурахнуться и повлечь за собой ёлку, фарфоровых лошадок, шкаф и половину гостиной, если принять во внимание его злую удачу. — Изуру Григорич... — нерешительно позвал его с кухни Нагито. — Ась, — пришёл в гостиную он, — А, до верхушки не достаёшь, шпингалет. — Да, дед из шишки, — беззлобно отозвался Комаэда. Он ожидал, что Камукура сам наденет на верхушку звезду, потому что он как раз и мог до неё достать, но вместо этого тот вдруг подсадил Нагито себе на плечо с такой лёгкостью, будто тот совсем ничего не весит. Немного растерявшись, Комаэда быстро сориентировался и водрузил блестящую звёздочку на самый верх. — Это было необязательно... — отчего-то смутившись, быстро проговорил Нагито. В ответ Изуру лишь хмыкнул и удалился обратно на кухню. Ближе к вечеру, он наконец начал накрывать на раскладной стол-книжку всё, что за это время наготовил. Там, среди оливье, заливной рыбы, селёдки под шубой, незамысловатого покупного торта и ненавистного холодца даже затесались мандарины, которые Камукура до того момента прятал (чтобы Комаэда раньше времени не стащил). Ещё там были утренние блины с мясом и довольно дорогой алкоголь — шампанское, порвейн, но так как Нагито не был особым любителем алкоголя, то для него стоял сок. Смотря на всё это богатство, Комаэда задумался, а на что это всё покупалось, и, прикинув сумму в общих чертах, как-то напрягся. — И-изуру Григорьевич... А... А за чей счёт банкет?.. Камукура остановился и укоризненно на него взглянул. — Нагито, как же ты обо мне думаешь? Я же самый честный и добропорядочный гражданин Советского Союза, это не видно? Комаэда прыснул от его характеристики как добропорядочного гражданина, однако эти слова его немного успокоили. По крайней мере, они значили, что самый честный и добропорядочный гражданин Советского Союза не стал бы ещё больше грабить бедного студента. Самым трудным для Нагито было просто сидеть и смотреть, как Изуру продолжает накрывать на стол. Тот даже достал из серванта бабушкин сервиз, который использовался только по исключительным случаям. — Осталось ещё кое-что, — задумчиво протянул Камукура, оглядывая плоды своего труда; Комаэда сдержался, чтобы страдальчески не застонать, потому что в тот день кроме утренних блинов он особо ничего и не ел. Изуру отошёл куда-то, и скоро вернулся в гостиную с двумя вилками. — Это твоя, — протянул он одну Нагито. — Это?.. — Вилки. — Я вижу, но почему нельзя просто использовать мои? — Эти вилки мой отец привёз из Германии. Комаэда внимательно осмотрел вилку, повертев её в руках; к его разочарованию, это была прозаичная алюминиевая вилка, которых и в Союзе полным-полно. — Но она... Самая обычная? На это Камукура почти обиженно нахмурил брови. — Нет, ты не понимаешь. Нагито и правда не мог понять, что делает эти вилки особенными, но Изуру Григорич, похоже, надулся и начал молча накладывать себе в тарелку салат. Комаэда чувствовал вину, но совсем чуть-чуть, потому что он наконец мог приступить к новогодним яствам; наложив себе всего по чуть-чуть, он чуть не плакал от счастья. — Очень вкусно. Спасибо. В ответ Камукура пробурчал приглушенное "на здоровье", уже почти не обижаясь. По телевизору шла "Ирония судьбы", кажется, — Нагито всегда смотрел все подобные фильмы как-то фоном, не совсем вникая в события. Тогда шёл эпизод, как главный герой достал гитару и начал что-то петь; Изуру подошёл к телевизору и убавил звук. — Это я сам спою лучше, — в его голосе послышались какие-то нотки ревности. После этого Камукура взял из угла гитару, и, настроив инструмент, запел. Никого не будет в доме, Кроме сумерек. Один Зимний день в сквозном проёме Незадернутых гардин. Комаэда не очень помнил, как пел тот герой, но для него Изуру действительно пел лучше кого угодно. Его голос передавал какую-то сокровенную печаль, невыразимое сожаление, и всё это придавало и так меланхоличному тексту какую-то дополнительную глубину, свойственную его собственным песням, словно он оставил там собственный почерк. Но нежданно по портьере Пробежит вторженья дрожь. Тишину шагами меря, Ты, как будущность, войдёшь. Те строчки Камукура пропел с какой-то неожиданной тёплой нежностью, посмотрев прямо ему в глаза. Нагито всё ещё не мог свыкнуться, что некоторые песни Изуру посвятил именно ему, а некоторые песни пишет специально, чтобы их спел именно он, поэтому каждый раз это заставало его врасплох как впервые. Ему стало очень стыдно, что какое-то время назад он сомневался в Камукуре, в том, его любят. Допев, Изуру только и успел, что отложить гитару, прежде чем Комаэда почти накинулся на него с объятиями, оставив недоеденный салат; тогда им уже не было никакого дела ни до салатов, ни до беззвучного фильма на телевизоре. *** Утром (хотя уже скорее днём) Нагито проснулся от звонка в дверь; они с Камукурой так и уснули вместе на диване в гостиной, приятно усталые от попыток наверстать сколько они до этого не занимались сексом. Комаэда надеялся, что если это игнорировать, то звонить в дверь перестанут сами собой, но человек за дверью отличился удивительной упорностью и не оставлял своего дела. — И-изуру, посмотри, кто там... — он попытался растолкать Камукуру, чтобы он пошёл открыл вместо него, — Если это соседи, я подойду... Звонок в дверь не прекращался, и Изуру, немного собравшись, поплёлся ко входной двери, вполголоса ругая изверга, который припёрся к ним с утра пораньше первого января. В дверном глазке его встретило удивительно знакомое лицо, но он всё равно хрипло спросил: — Кто это? — Старость твоя, Григорич. — Гм, а я почти забыл, что мне сегодня сорок исполняется, — задумчиво протянул Камукура, впуская Мацуду. — Так тебе правда сегодня сорок? — удивлённое и немного помятое лицо Нагито показалось из гостиной. — Вчера было тридцать девять, сегодня сорок, эка невидаль. — Нет, я не про это... Я совсем забыл, что сегодня у тебя день рождения... — А я и не напоминал, думал, ну его, зачем? — А у меня и подарка никакого нет... — совсем растерянно пробормотал Комаэда. — А с тобой мне и подарок никакой не нужен, — вкрадчиво полуулыбнулся Изуру, прищуренно взглянув на него. Яске нарочно прокашлялся, чтобы напомнить им, что он всё ещё там. — А, — опомнился Камукура, — Проходи, что ты как неродной. — А я уж думал, так и простою в прихожей, — язвительно отозвался Мацуда, снимая припорошённую снегом уличную одежду. Нагито тем временем достал из холодильника остатки новогоднего стола, которых всё ещё было слишком много для двух человек. — Кстати, — кивнул Изуру на всё это добро, — Это тебе. — Вот как знал, что твои салаты придётся доедать мне, поэтому вчера нарочно ничего не готовил. — В свой НИИ отнесёшь, порадуешь коллег, скажешь, любимая женщина наготовила. — Дурак, — беззлобно усмехнулся Яске и наложил себе в тарелку оливье. — Видишь, золотая рыбка и пригодиться может. — Это ты-то золотая рыбка? Скорее, старый пескарь. Кстати, я же вам кое-что принёс. Покопавшись в своей сумке-дипломате, сначала он достал дорогой серебряный портсигар. — Это тебе, Григорич, будешь свой "Беломорканал" оттуда курить. Камукура молча взял портсигар в руки, чтобы осмотреть; внизу в углу было выгравировано: "Береги себя". — Спасибо, — сказал он спустя некоторое время и отложил подарок к себе. — А это тебе, — Мацуда, обращаясь к Комаэде, ещё достал оттуда же бутылку детского шампанского и "сладкий подарок", который представлял из себя перевязанный блестящей ленточкой кулёк конфет. — Детское шампанское, чтобы ты совсем с Григоричем не спился, и сладкий подарок. В НИИ раздавали, но у меня всё равно детей нет никаких, что добру пропадать. Нагито кисло улыбнулся, пробормотав, что он и не собирался спиваться, и отложил в сторону эти щедрые подарки. Он не был любителем сладкого, и Яске, кажется, должен был об этом знать. Зато любителем сладкого был Изуру, и Комаэде пришла мысль попозже передарить кулёк конфет ему, потому что тот точно не даст “добру пропасть”. — И последнее, — наконец, Яске достал маленькую баночку, — Красная икра, кушайте не обляпайтесь. — Ну это как-то совсем по-буржуйски, — отозвался Изуру. — Ах, не нравится? Ну, хозяин — барин. Яске уже действительно потянулся, чтобы убрать икру обратно, но Комаэда тут же вмешался. — Н-нет, Яске Максимович, можете оставить... Если хотите... — Ну, хозяин — барин, — повторил Мацуда и вернул баночку обратно на стол под вздох облегчения Нагито; тот, пока никто не передумал, быстро унёс икру на кухню в холодильник. Камукура тем временем решил побыть рачительным хозяином и принёс им всем тарелки и стаканы для продолжения новогоднего застолья. Нагито подхватил это и стал накладывать Яске побольше холодца, которого всё ещё было слишком много. Мацуда похвалил заливную рыбу и холодец и потом незаметно отодвинул от себя тарелку, на которой со временем появлялось только больше холодца. Изуру налил всем портвейна (вопреки словам Яске, что если Нагито ещё не спился, то это не значит, что это необходимо) и стал рассказывать какую-то совсем невероятную историю, которая абсолютно точно приключилась с ним, – Нагито оставалось только дивиться, как так бывает. Это был рассказ про какие-то приключения Изуру в столице, когда он был ещё молод и весел, Комаэда не слишком вдавался в детали, потому что алкоголь снова слишком быстро ударил ему в голову. — Гм, надо спеть что-то, — задумчиво протянул тоже не очень трезвый Изуру. — Ну-ка спой нам, девица, спой, красавица, — подхватил Яске и подал ему гитару. Камукура настроил гитару и задумался, что ему спеть. — Придумал, вспомнил. Я спросил у ясеня, Где моя любимая. Ясень не ответил мне, Качая головой. Как только Мацуда услышал это, то сразу страдальчески застонал и закрыл лицо руками; Изуру не обратил на это внимание и продолжил очень тоскливо мурлыкать. Друг ты мой единственный, Где моя любимая? Ты скажи, где скрылася? Знаешь, где она? Нагито самому стало так грустно от того, как это пел Камукура, словно это его любимая куда-то делась, хотя её у него не могло быть по определению. Друг ответил преданный, Друг ответил искренний: "Была тебе любимая, Стала мне жена." С грустным вздохом Изуру отложил гитару и снова приложился к своему стакану. — Нагито, представляешь, — наконец отнял руки от лица Яске, — Он видел Жанну в последний раз сколько лет назад? — Пятнадцать, — недовольно пробурчал Камукура, — Уже пятнадцать. — Так вот, он видел Жанну в последний раз пятнадцать лет назад, но всё ещё помнит, как она ушла ко мне! — Что, простите? — переспросил его Комаэда, не совсем понимая, кто такая Жанна и при чём тут она. — Так в конце она и меня бросила, сволочь злопамятная! Сколько лет одно и то же твержу как попугай, а ты всё никак не простишь мне этого! — Я может, — снова тяжело вздохнул Изуру, — Любил её сильно... В ответ Мацуда только махнул на него рукой и допил содержимое своего стакана. Нагито чувствовал себя очень неловко, явно находясь вне какого-то общего контекста, поэтому просто продолжил тупо глядеть куда-то в свою тарелку, не зная, что ему стоит сказать. — Яске, — наконец нарушил неловкую паузу Камукура, как-то странно прищуренно взглянув на него. — Чего тебе ещё? — А ты стриптиз в Швейцарии видел? Мацуда поперхнулся от неожиданности, и Комаэда вместе с ним. — Я стриптиз и в Союзе видел, когда ты напиваешься. На этот раз на него рукой махнул Изуру. Больше Нагито не вслушивался в застольную беседу; его совсем разморило, и в голове всё стало очень легко и просто. Он полностью забрался на диван и положил голову на колени Изуру; тот сразу запустил ему пальцы в волосы и лениво потрепал его по голове, так естественно, словно так и должно быть. Нагито тоже умиротворённо подумал, что так всё и должно быть. Муж приходит ночью домой навеселе, жена его в постель не пускает. – Знаешь одну хорошую русскую поговорку: "С кем шампанское пьешь – того и ебешь". – Да что ты такое говоришь, я был на совещании у шефа. И вообще, есть другая хорошая русская поговорка: "За чей счет живешь – тому и сосешь". – Ну, я так понимаю, ты намекаешь на секс втроем с твоим шефом? Нагито прикрыл глаза. Голова тут же закружилась, как вентилятор, словно вот-вот отключится; в контакте с реальностью он по прежнему оставался только благодаря ощущению холодного стакана, который лип ему к пальцам гранями. – А я тебе говорил не наливать ему ничего, кроме газировки, – раздался неодобрительный голос Мацуды. У щеки тут же оказалась грубая, прохладная рука, и Комаеда к ней радостно прильнул. – Пусть лучше с нами пить учится, чем в подворотне. От его прикосновений Нагито сразу же сладко повело. Он сполз пониже, всё так же лёжа у Камукуры на коленях, вцепился ему в голое предплечье. Алкоголь, как всегда, придал ему смелости; стало не стыдно, что их видит кто-то ещё. Может, ему даже захотелось, чтобы Мацуда их видел. Он открыл глаза, потянулся погладить Изуру кончиками пальцев по колючей челюсти. И вдруг почувствовал себя безумно, до боли счастливым. В голове было пусто, на сердце - легко, а рядом – любовь всей его жизни. О чём ещё он мог мечтать? – Поцелуй меня, – вклинился он в разговор мужчин, суть которого давно упустил. Мацуда недовольно цокнул языком. Камукура отказывать не стал. Сердце радостно забилось в горле, как птичка в клетке, когда его язык раздвинул Нагито губы. Он подался Григорьевичу навстречу, глупо улыбаясь в поцелуй. – Не надо, товарищ Максимович, завидовать, – Камукура игриво стрельнул глазами в Мацуду, оторвавшись от Нагито; тот глупо хихикнул. – Было бы чему. – Ещё как есть чему, – большая рука Изуру обхватила ему челюсть, ласково сжимая щеки. – Я сам себе завидую. Такой красивый мальчик, талантливый… – Избавь от подробностей. – Да ладно тебе, – понизив голос, Григорьевич приподнял лицо Нагито и вгляделся ему в глаза. – Многое упускаешь. Нагито, а не хочешь втроём попробовать?.. Судя по звуку, Яске поперхнулся от возмущения. Пока Комаеда пытался понять, что он имел в виду, Изуру горячо зашептал ему на ухо: – Не смотри на его недовольную морду. Ему такие, как ты, очень нравятся, вот увидишь. Его пальцы подцепили и отпустили резинку домашних штанов, щёлкнув ею Комаеду над тазовой костью. Он закусил губу, воображая, как это должно выглядеть, стремительно краснея. Если этого хочет Изуру… – А… как? - нервно усмехнулся он, пялясь в потемневшие, недовольные глаза Мацуды. – То есть… ну… – Как захочешь, так и будет, – у Изуру в голосе звучала нотка его зловещей улыбки, от которой у Нагито ноги всегда подкашивались. Он выгнулся навстречу, когда Камукура просунул руки ему под одежду и накрыл ладонью его член. Яске издал какое-то непереводимое шипение. – Больной ты урод, – он потёр переносицу. – Тебе совсем пацана не жалко? – Камукура прижался щекой к виску Нагито. – У него же ни с кем кроме меня не было. – А это моя проблема?.. – Я хочу посмотреть на вас вместе. Яске замолк. Нагито, дрожа от ленивых поглаживаний вдоль его ствола, покосился на Изуру. Похоже, его требовательный взгляд поверх очков был не только его собственной слабостью, но в целом – оружием массового поражения. – Он меня разве захочет?.. – Мацуда одарил его скептическим взглядом полуприкрытых глаз – будто присматриваясь, оценивая, и Комаеду почему-то обдало жаром. – Я не против, – пробормотал он, глотая смущение и желание отвести взгляд. Повисла короткая тишина, пока противостояли друг другу две непоколебимые силы - воля Мацуды и прихоти Камукуры. Первая в конце концов пала. Яске вздохнул, придвинулся, сел между бесстыдно раздвинутых коленок Нагито, понаблюдал, как ритмично двигается под тканью растянутых штанов рука Камукуры. – У меня даже гандонов с собой нет, – цокнул языком он. – Не думал, что в блядушник иду. – У нас найдутся, да, мой мальчик? – Ну одного уже вижу, старого и охреневшего. В ответ Камукура глухо, коротко посмеялся, и от этого звука Комаеда затаил дыхание, пожирая его влюблённым взглядом. Его пальцы легли Изуру на затылок и потянули вниз, чтобы поцеловать. Презервативы нашлись, как и вазелин, и Камукура самостоятельно любовно стащил с Нагито штаны, мягко толкнул его бедра в сторону. Размазывая по пальцам лубрикант, Яске мельком окинул взглядом открывшийся вид и тихонько присвистнул. Разврат какой. И содомия. Нагито хотел прикрыть багровое лицо ладонями, но Изуру ему не дал и потянул целоваться. Он старательно отвлекал Комаеду от дискомфорта поцелуями, пока добротно смазанные пальцы Яске растягивали его. Язык скользил по его губам, толкался в рот, влажно тёрся о его. Целоваться вниз головой было странно. – Готов? – Изуру отстранился со смешком, когда Нагито неловко зацепил своими зубами чужие; большим пальцем он стёр следы слюны с уголков его губ. – Уверен, что хочешь? – подал голос Мацуда, небрежно погладив его по коленке. Мокрый и пьяный взгляд Нагито сполз к нему. – Да, всё хорошо, давайте… Руки Изуру нырнули ему под поясницу, пока Яске обхватил его бёдра. Две пары горячих ладоней на распаленной коже ощущались сюрреалистично; Нагито прикрыл глаза и облизнул губы. Войдя до упора, Мацуда дал ему несколько секунд, чтобы освоиться. К своему стыду, Комаеда сделал вывод - почти никакой разницы в ощущениях. Ещё стакан портвейна, и он бы не понял, кто вообще его трахает. Яске хорошо его подготовил; скоро размеренные толчки его бёдер стали отзываться спазмами удовольствия. Каждый Нагито сопровождал глухим вздохом, царапая его худые предплечья, выгибая спину, прикрывая глаза. Ещё никогда его не волновало так, насколько хорошо он выглядит, но раз уж теперь Изуру смотрел на него… – Снять бы тебя на камеру, – прокомментировал старания Нагито он. Двинув головой, он прильнул щекой к ладони Камукуры и прихватил губами его большой палец, дразняще царапнул подушечку кромкой зубов. И тут же поймал пылкий, азартный взгляд, которым тот разглядывал Мацуду. Яске же не менее пылко, яростно пялился на него из-под сведённых тёмных бровей. Почему-то стало обидно. Несмотря на его присутствие, здесь, прямо между ними, Нагито почувствовал себя вне пространства, где эти двое находились, доступного только им. Это расстраивало. Злило. Подняв подрагивающую ногу, Комаеда обвил ею бёдра Мацуды. Рука нырнула во влажные чёрные волосы. Он дёрнул его на себя. – Сильнее, пожалуйста, Яске Максимович, – велел он, с трудом вынося пронзительный синий взгляд на своём лице. – Я усну тут сейчас. Уголки губ у него дрогнули в подобии улыбки, и он толкнулся вперёд, интенсивно и резко, выбивая из груди Нагито сдавленный стон, заставляя его сжать член внутри себя сильнее. Где-то над головой весело усмехнулись. Комаеду это взбесило только больше. Он прижался губами к губам Яске, пробуя с них послевкусие терпкого портвейна и сигарет утончённее пресловутого беломорканала. Яске отлично понял техническое задание; от его темпа все сводило напряжением, воздух не задерживался в груди, с губ слетали сбивчивые стоны. Нагито вогнал ногти ему в спину, сухо сглатывая, смаргивая слезинки в уголках глаз. Он не станет просить его остановиться. Ни за что. Руки Камукуры, наглаживая ему бока, подтащили его ближе, замыкая в клетке между двумя горячими телами. Нагито откинул голову ему на плечо и издал гортаный стон. – А два выдержишь? – хрипло спросил Изуру над его ухом, дразняще потирая ему головку кончиком пальца. Комаеда чуть не подавился вздохом. Яске сдавлено усмехнулся. – Н-не... – Шучу, – Изуру чмокнул его в солёный от пота висок. Мацуда что-то сказал, и он засмеялся. Воздух стал совсем влажным и жарким, как сахарный сироп. Ощущение слились в единый, тягучий поток, они обволакивали и поглощали, и из-под зажмуренных век стало сложно различить, чьи руки его ласкают, чьи отводят за ухо ему мокрые пряди, чьи по-хозяйски царапают бедра. В какой-то момент, когда напряжение в теле Нагито приблизилось к своему пределу, он распахнул глаза, раскрыл рот, чтобы попросить о чем-то - то ли медленнее, то ли еще быстрее - и столкнулся взглядом с Камукурой, с его темными, пытливыми глазами, что разглядывали его так пристально, будто скальпелем расчленяли на куски. Опомнился он от гипноза колдовских глаз только когда тело отозвалось спазмами удовольствия, и под собственный жалкий полустон-полувсхлип он кончил, пачкая белым пальцы Камукуры, край свитера Мацуды и собственный подрагивающий живот. – Ну что, пионер, как ощущения? – весело спросил Григорьевич, без тени той пугающей сосредоточенности. Нагито издал только невнятное мяуканье, сжав бедра, когда Яске вытащил из него обмякший член. Ворча себе под нос, еще даже не заправившись в штаны, Мацуда плеснул себе в стакан еще портвейна и опрокинул в себя содержимое. Камукура стер рукавом пот со лба Комаеды и велел ему отдыхать. Нагито послушался. Теребя между пальцами бахрому покрывала, которое Изуру заботливо на него накинул, он прислушался к неясному опустошению, которое из физического постепенно переплавлялось в душевное. Яске и Изуру продолжили перебрасываться колкостями, как ни в чем не бывало. Сколько же раз они таким уже занимались?.. Думать о плохом не хотелось – нет, не хотелось быть единственным, кто здесь о произошедшем думает. Повернувшись на бок, кутаясь в покрывало, Нагито уткнулся носом Камукуре в бедро и опустил свои влажные ресницы.