Ascolta il cuore

— Я очень хорошо вижу, что с тобой что-то не в порядке. Но не нужно из-за этого изводить себя. — он продолжал смотреть на Голубоглазого, который в очередной раз сверлил взглядом одну и ту же точку в стене, пустоту. Было невозможно понять, о чем он думает, но Третьекурсник продолжил. — Ты можешь поговорить об этом со мной, осуждать за это я тебя не собираюсь... — юноша говорил осторожно, как неожиданно его перебили. — Смысл говорить-то? Нет никакой пользы от нытья и жалоб, когда тебе и жаловаться по сути не на что. — Парень говорил эти слова с некоторым смешком в речи, наполненным безысходностью. Или так лишь показалось Осаму? Не суть. Но там явно не было и капли веселья. Кареглазый подошел к кровати, садясь на определенной дистанции рядом с Рыжеволосым, чтобы не нарушать личное пространство и границы. — Слабая защита, Накахара Чуя, — промолвил Дазай грузным голосом, так, словно только что вынес ему смертный приговор или озвучил наказание судья какому-то преступнику. Затем он вновь смягчился, переводя взгляд на ту же белую стену, — это не жалобы, а то, что тебя беспокоит. То, из-за чего ты пытаешься себя поменять и извращаешься до такой степени, чтобы душить самого себя этим — твоя мотивация работать больше. Как музыкант, я сам прекрасно понимаю, что подобное беспочвенно не появляется. Я не глупый, Чуя. И уж точно не слепой. — заключил Третьекурсник, принимая похожую позу, в которой сидел сам Накахара. Тот мельком повернул голову, уставившись на Шатена с неким неверием, но затем, сдавшись, он выдохнул, принимая свою обреченность на этот диалог, хоть и не совсем приятный для него. — А что мне еще сделать, если я уже в который раз при игре на людях теряю тексты, которые обычно не нарушаются? Если каждый этот чертов раз я благополучно забываю о том, что такое "дышать" и "думать" вообще? И каждый гребанный раз у меня по-идиотски трясутся руки и я даже произнести пару слов не могу? — все же стал говорить Накахара со скрытой, однако столь явной ненавистью, фактически сплевывая каждое слово, словно оно давалось ему с трудом. Да, он действительно перечислял все то, что испытывает при игре на публике. Боязнь сцены. Боязнь людей априори. Он помолчал пару секунд, добавив: — И каждый раз это все приводит к одному и тому же. Говорят, если не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней. Но я могу изменить ситуацию. Поэтому и делаю то, что считаю нужным, заткнувшись. — С легким пренебрежением к самому себе завершил мысль Юноша. — Ты и сам очень хорошо понимаешь, что над страхом играть перед кем-то нужно работать. На это требуется огромное множество выступлений, опыта и времени. Само собой разумеется, что не всегда будет опыт сугубо положительным, но это не повод сразу же менять что-то в себе. Пара неудачных выступлений не сделает тебе никакой погоды, понимаешь? Через полгода, год, полтора, два ты уже и забудешь о том, что когда-то ты играл у кого-то там на паре и налажал. Тебе уже будет по боку, что ты когда-то там, где-то, кому-то, что-то не так сказал уже на следующий день, а через неделю ты и вовсе забудешь об этой ситуации. — стал отвечать поочередно на вопросы Дазай, пытаясь вверить в Чую его слова, — или ты собираешься вести дневник с записями, чтобы записывать туда только то, где ты дерьмово сыграл или прокололся, только для того, чтобы потом каждый день открывать эту записную книжку, пялиться в нее часами и думать о том, какой же я херовый пианист? Не кажется ли тебе, что вещь это бесполезная? Да, ты волнуешься, когда играешь на сцене, но вытекает это из-за неуверенности в тексте и отсутствии стабильности, отсутствует она у людей с тонкой душевной организацией, потому что просто невозможно все время быть на плато и держать равновесие, если у тебя есть хотя бы подобие того, что называется душой. Чуя, ты далеко не робот для того, чтобы играть все идеально и безошибочно. Ты человек, который склонен ошибаться, совершать погрешности, испытывать вину, радость, гнев, волнение и многие другие чувства, присущие людям, — Осаму говорил довольно тихо, но крайне убедительно, стараясь, чтобы Рыжий успевал за ним и все обдумывал. Да и Дазай мог полностью понять причину переживаний Накахары. Сам ведь Пианист, не раз сталкивался. Просто тогда у него самого не было того, с кем он мог бы поделиться переживаниями, кроме родителей. А огорчать родителей ему не хотелось, потому вариант беседы с ними сразу же отпал, только успев зародиться. — знаешь, однажды один композитор сказал: "Настоящему музыканту за всю жизнь может понравиться лишь 5 выступлений из 100". Наши жизни слишком коротки, чтобы мы тратили их на подсчет собственных ошибок и винили себя за это. — добавил Шатен, затихая. Голубоглазый Юноша сидел в раздумьях. Могло показаться на первый взгляд, что он вообще ничего не слушал, но это было далеко не так. Дазай просто знал это. — Каждый раз ситуация повторяется, ты начинаешь понимать, что время идет, а ничего не меняется, и становится дерьмово. Сколько бы я ни пытался учить свои программы, я продолжаю ошибаться. Словно чем больше я играю, тем хуже. И это не проходит. Я прекрасно знаю, что так лишь кажется, не может быть ведь постоянный регресс, но, — парень слегка замолчал, явно обдумывая, что сказать дальше. А стоит ли вообще? — ты начинаешь рыться в себе, искать причины, почему так происходит, почему каждый раз тебя охватывает паника до такой степени, что ты оказываешься неспособным даже думать. И каждый раз все сходится к одной и той же мысли, которая заключается в чрезмерной эмоциональности. А после, когда ты понял, что опять пришел к этому выводу, ты начинаешь злиться на самого себя, потому что ты знал это раньше, а ничего не сделал. То есть просто забил на это, думая, что в следующий раз все изменится. Наивно, — рыжеволосый вновь усмехнулся, однако отнюдь не весело, — наивно полагать, ведь каждый раз все так же. Какие-то мелкие составляющие могут измениться, но основной смысл — нет. И уже в который раз ты обещаешь себе что-то с этим сделать, изменить, но так и сидишь сложа руки, продолжая наступать на те же грабли вновь и вновь. — Рыжий говорил с нескрываемым напряжением, которое сочилось из его голоса. Он ненавидел и презирал это. Все это. Почему он каждый раз слепо продолжает верить, что в иной раз все будет по-другому? Это удручает и разочаровывает. Как можно быть таким наивным, когда результат твоих же действий прямо перед твоим носом, а, Накахара Чуя? — Да, ты видишь результат своих действий, своих ошибок и решений... — шатен покумекал несколько мгновений, прежде чем продолжить: — Знаешь ли ты, что абсолютно каждый музыкант проходит через волнение на сцене и перед ней? Просто кто-то учится с этим жить, кто-то давит это опытом, а кто-то так и не может с этим справиться, продолжая только больше и больше мучиться, удручая себя собственными нравоучениями. Далеко не каждому хочется что-то менять. И когда музыкант имеет возможность играть так, что остальные сказали бы: "Вау, он, наверное, получает удовольствие от своего занятия!"— никакие волнения не стоят рядом с теми эмоциями, что ты получаешь. Ведь негатив тоже является частью наших жизней. Без него мы просто не будем жить полноценно и дышать полной грудью. — в очередной раз повисла короткая, но такая тяжкая пауза, — Чуя, тебе небезразлична музыка. Именно поэтому ты настолько тонко чувствуешь все нюансы. Ты рассматриваешь мелодию с разных сторон, каждый раз открывая и находя для себя что-то новое. И это совершенно нормально. Пока ты продолжаешь наслаждаться музыкой, двигаться в такт и дышать ею, ты будешь волноваться. Это свойственно музыкантам. Это твоя привилегия. Ты волнуешься так же, как переживаешь за любого человека, на которого тебе не плевать. Так и здесь. Своеобразное кольцо, которое зависит от другой части себя, стоящей напротив определенной точки на окружности. Если не будет параллельной ей точки на одной линии — окружности не будет существовать в помине. — Осаму взял небольшую паузу, дабы убедиться, что он разговаривает не со стеной. Как только он получил обратную связь в виде слабого кивка, продолжил: — Поэтому не за что себя винить. Ты можешь переделывать себя тысячу раз, разбивать и заново склеивать по частям, надеясь, что выйдет что-то более лицеприятное в этот раз, но ничего не изменится. Потому что ты — это ты. И ты продолжаешь быть собой. Как бы ты ни пытался уйти от своего характера, того, с чем ты родился, оно все равно тебя догонит. Рано или поздно, но догонит. Так зачем эта беготня, которая все равно не приведет ни к какому результату? В конечном итоге все вернется в исходное положение. — изрек в очередной раз Шатен, глядя на Рыжеволосого, который сидел слегка поникнув. Ему было тяжело. Было заметно, как внутри себя он метался, обдумывал все сказанное, но молчал. Парень не смел говорить до тех пор, пока его мысли не пришли в порядок. — Ты прав, безусловно, Дазай. Но легче от этого никак не становится. Раз за разом ты возвращаешься. Смотришь вперед, затем смотришь назад. Начинаешь сравнивать, стало ли лучше сейчас, а ты и не замечаешь, что вновь остановился на том же месте, с которого начал. И тебе начинает казаться, что ты не работал вовсе. Да, ты прилагал усилия, ты пытался что-то изменить, но на тебя накладывается бремя от собственного бессилия. Ты понимаешь и медленно вдалбливаешь себе в голову, что ты неизменен, но это тебе ничем не помогает. Иногда у тебя просто опускаются руки, глядя на все это. Главное в этот момент — не допустить окончательного и бессильного поражения. Иначе навряд ли ты что-то сможешь потом вновь подняться, — Голубоглазый невесело усмехнулся, запустив пальцы в собственные волосы, убирая их с лица, зачесывая назад. Затем он сказал с некоторой обреченностью: — Такой вот парадокс. Он глуп до невозможности, но он есть. — Третьекурсник вздохнул, кладя голову на свои колени, поджатые руками, рассматривая профиль Накахары в раздумьях. Он был совершенно прав, нечего и сказать. Наверное, Осаму ощущал некоторое сожаление. Ведь Юноша действительно ничем не может помочь, кроме как поговорить на эту тему с Чуей. А что раньше делал он? О, ответ прост. И все его слышали уже не раз. Он точно так же пытался понять, почему происходят его регулярные срывы на сцене. И пришел к роковому выводу, который решил его большую часть судьбы и жизненного пути. Парень поджал губы, пытаясь найти ответы. Пытаясь придумать что-то, чем можно было бы дать хотя бы малейшую надежду Второкурснику. Но слов не было. Он не мог их найти. — Можно было бы произнести банальную фразу: "Все, что ни делается, все к лучшему", — но здесь она не поможет. Да и мы оба знаем, что веры от этого ни на каплю не прибавится. — полностью разделяя положение его Ученика произнес Кареглазый в тон всей беседе, переводя взгляд на стену. Момент ощущался крайне странно. Словно их разговор был чем-то очень важным, чем-то, что стоило бы запомнить, что приносило свою атмосферу в эту квартиру. Вот они: Накахара Чуя — пианист, которого все именуют беспричинно агрессивным, неуважительным, и Дазай Осаму — всеми любимый пианист, которого все именуют добрым, усердным и порядочным, сидят совершенно запутанные в сетях собственных мыслей, чувств и ощущений, пытаются выбраться из этой временной петли. И ведь никто, кроме них, не знает, что на самом деле скрывается за их натурами, которые они демонстрируют в публичных местах. Оно и к лучшему, наверное. — Если бы я мог отдать тебе хотя бы долю своего спокойствия, я бы это сделал. — вдруг совершенно откровенно выпалил Дазай, глядя на ту же стену, которая стала так мила глазу. Оба парня молчали. Накахара уставился на Осаму, пытаясь понять, что он хочет этим сказать. Но было достаточно посмотреть на Шатена, чтобы попытаться понять его смешанные чувства. Было непривычно видеть его взгляд, упершийся в стену, таким. Это было... Странно. Вместо тех пустых и равнодушных зрачков и радужки, Кареглазый, кажется, не был равнодушен. Затем Юноша перевел взгляд на Сожителя, сохраняя это достающее до самых глубин чувство в своих карих глазах, — ты этого заслуживаешь. — добавил Он без всякого стыда. Парень сказал это с железной уверенностью и отсутствием какой-либо двусмысленности и намеков, тяжко вздыхая, — однако, боюсь оно тебе не нужно,— Третьекурсник прямо смотрел в голубые глаза, пытаясь выудить оттуда то, что сейчас чувствует Чуя. Как бы ни хотел Владелец квартиры, а войти в положение другого было все еще сложно. Но единственное, что сейчас может сказать Шатен — это то, что прямо сейчас в его голове происходит бардак. И из этого всего можно вынести, что он сопереживает Накахаре. Ему полностью известно, что проблема не исправима так легко и просто. А до тех пор, пока Рыжий не найдет выход из этой бесконечной петли, он будет вынужден обрекать себя на муки. И это опасно. — Даже не знаю, что должен произнести в такой ситуации. Я впервые слышу от кого-то подобные слова. — честность была другом Накахары в данный момент. В голосе чувствовалась неуверенность, с которой он не может сделать ровным счетом ничего. Вся эта ситуация была для него странной загадкой, ключа к которой он пока что не отыскал, — но... Спасибо. За всё. Ты делаешь для меня очень многое, и... Я безмерно благодарен за это. — момент искренности между ними был наполнен необъяснимыми эмоциями, которые были смешаны с запахом отчаяния и невозможности выбраться. Каждый из них был в своеобразном тупике, на дне. И поочередно каждый пытался помочь другому, поднимая того и протягивая руку помощи. Студенты оба потерялись, не имея возможности найти выход или вход. Казалось бы, такие простые ситуации: всего лишь не сыграл нормально на людях. Но это очень бьет. И всегда это больно. Ты понимаешь свой позор, который давит на тебя все время. Тебе уже кажется, что ты себя накручиваешь и чрезмерно ноешь, словно на самом деле никакой проблемы нет. Но ты не в состоянии оставить эти рефлексии. Они въелись глубоко в кожу, соединяясь с кровью, вплетаясь в нити ДНК и становясь одним целым вместе с исполнителем. А он молчит, как рыба, проживая это в гордом одиночестве. Потому что никто тебе не помощник, если ты сам не можешь себе помочь. И к тебе не приедет принц на белом коне, чтобы освободить тебя от оков. — Я рад встрече с тобой, Дазай. И что все так сложилось. — искренне произнес Накахара. Его колени были прижаты к груди, руки чинно покоились на них так, словно он сидел за партой, и половина лица была скрыта под ними. Осаму вздохнул, все ещё глядя на Чую. — Я тоже дорожу тем, что Фукудзава дал мне преподавать у тебя. — тихо сознался Кареглазый, вновь переводя взгляд на стену. Это было настолько... нехарактерно для него. Парни перекидывались такими фразами, не ища какого-либо контекста в них. Они просто были. Иногда просто стоит разговаривать о том, что приходит на ум сию же секунду. Тогда это будет то, что они действительно думают. Рыжеволосый выглядел слегка удивленным данными словами, но удивление быстро исчезло с его лица, сменяясь прежним спокойствием. Сейчас Дазаю было тоже нелегко. Его мозг не воспринимал то, что сейчас происходит. Не мог функционировать нормально, отдавая отчет о всем происходящем. — Удивительно слышать это от тебя, — ответил Накахара спустя длинную паузу, уже почти отпустив мысленно фразу Дазая. Его физиономия не сочеталась с только что сказанным, но оно и не нужно было. Осаму прекрасно понимал, что так и есть. Не нужны были никакие дополнительные доказательства только что произнесенного, — без обид, это неожиданно, — добавил Чуя, слыша смешок со стороны. Но это не была усмешка того, кто полон самоуверенности, не того, кто был таким собранным и осознанным человеком. Это было больше похоже на правду. На реальность. — Я в курсе. Сам не могу понять, каким образом это вышло. Просто… Я не могу сообразить, почему этот разговор заставил меня так реагировать, скажем так. — более собранно и серьезно нашелся Дазай. Накахара вздохнул, а затем замолчал надолго, ничего не произнося. Затем Осаму решил быть откровенным до конца, раз уж на то пошло. Точнее, он не решал, а действовал по первому импульсу. Потому он продолжил немного более тихим и растерянным тоном. — Я мало чего смыслю в чувствах и эмоциях людей. Посему у я не могу объяснить, что конкретно происходит сейчас внутри. Это похоже на клубок, состоящий из кучи разных ниток, которые никогда не относились друг к другу, но теперь почему-то были вместе. И этот клубок настолько вырос, что даже разглядеть в нем что-то конкретное не выйдет. Странная ситуация, в которой я ещё не могу разобраться самостоятельно. — промолвил Третьекурсник крайне тихо, прерываясь между предложениями, будучи в попытках выстроить конкретное предложение. Накахара был безмолвен, слушая все это. Да и после тоже. Он лишь слегка горько усмехнулся. Весь момент ощущался кристально хрупким, одно дуновение — и хрусталь даст трещину. — Видимо, мы оба сейчас потерялись. — Прокомментировал Чуя, держа слегка опечаленную и смиренную улыбку на своем лице. Его взгляд смягчился, став более расслабленным, в отличии от предыдущего. — но я не сомневаюсь, что ты сможешь разобраться с этим окончательно, Дазай. — слова давались сложно, казалось, воздух был тяжелым. Не давал мыслям развиваться и формироваться в отдельные, чтобы отправить их на извлечение из головы посредством произношения. Адресат кивнул, чувствуя подавленность. Его выматывали все эти эмоции. Парень впервые испытывал вообще что-либо, что было желанием помочь кому-то другому, но причины он понять так и не мог. Почему вообще он это ощущает? После стольких лет вновь понять, что ты можешь быть не просто роботизированным человеком? Это вселяло некую надежду вместе со страхом. Неизвестность. А что будет дальше? Этот вопрос всегда стоял перед каждым человеком. Действительно, а что дальше? Куда дальше? — Похоже на то. — коротко обошелся Осаму, заставляя Накахару положить голову на его плечо своей рукой. Так, как до этого сделал Чуя, когда Дазаю было до безумия паршиво. Тот не сопротивлялся, а лишь оперся на Дазая, положившего свою руку на плечо Второкурсника. Оба измученные, разбитые и разорванные на части, такие до безумия разные, но в то же время до безумия похожие. Оба не могут понять этого мира. Оба пытаются цепляться за что угодно, лишь бы не дать адскому водовороту захватить их и унести далеко. Остаться до последнего здесь, в реальности, а не уйти во внутренний мир, разочаровавшись во внешнем. В этом вся задача. И пока у них есть за кого переживать, с кем идти рука об руку, понимая, что здесь не осудят, — они будут идти. Они будут двигаться и расти дальше, даже когда у них не будет сил подняться со дна, один будет протягивать руку помощи другому без веской на то причины. Просто безусловно. И бескорыстно. Это тяжко объяснить: то, что прямо сейчас чувствовал каждый из Парней. Смешанные эмоции пытались как-то промелькнуть на их лицах, каждый пытался что-то выделить для себя, но все попытки были тщетны. Разбираться уже не хочется. С них достаточно. А самое главное: почему? Просто почему? Ведь кому-то нужно было, чтобы это произошло. Быть фаталистом иногда даже хуже, чем скептиком или кем еще. Для того, чтобы они сейчас сидели вот так, барахтаясь в своем собственном болоте, но при этом пытаясь безустанно вытащить другого, когда сам по уши в этом. Или кто-то сверху просто наблюдал за ними, понимая, что пора сворачивать их лавочки одиночества и переходить на новый уровень игры, которой название — «Жизнь»? Все возможно. Или это очередное препятствие этого мира, чтобы перейти дальше? И такой исход вероятен. Но сейчас их это слабо волнует. Они не принадлежат никому, кроме самих себя. Они не обязаны никому и ничего, кроме самих себя. Это их жизни. И только им распоряжаться ими, как те сами пожелают, продолжая пороться о торчащие со всех сторон острые предметы, раня себя только больше. Но нельзя ни в коем случае оглядываться назад. Иначе станет хуже. Мосты нужно сжечь. Нужно набраться смелости, чтобы идти в ногу со временем, не оборачиваясь назад. В этом вся сложность жизни. Бесконечные учения, продолжительностью во век. Все имеет начало и конец. Точно так же, как и эта наполовину бессонная ночь сменяется обычным утром, на которое каждый из Юношей просыпается все тем же Накахарой Чуей и Осаму Дазаем. И они вынуждены продолжать играть, потому что это их единственный выход. Единственное спасение. То, что привязывает обоих к этому миру. Как и обещалось будильником, в 10 утра он прозвенел, оповещая спящих о том, что близится их сегодняшнее событие. Впрочем, 7 часов сна— не так уж и плохо. Правда, остаток от ночи все еще плескался на дне, но каждый из Парней не произнес больше ни одного слова по этому поводу, благополучно забывая о случае, в котором они позволили друг другу посмотреть на себя с иной стороны. В котором они стали ещё немного ближе, запечатлев образы другого в своих головах. Но как бы ни было плохо ночью, наутро все вновь делают вид, что все в порядке. И Студенты — не исключение. В три часа ночи они даже не разошлись по комнатам. Их не смущала эта ситуация, отнюдь нет. В ней не чувствовалось какой-либо пошлости или похабщины. Все, что они сказали ночью— все в прошлом. Есть только настоящее. Точнее, оно должно быть. Потому приходится сгребать с себя остатки сна, просыпаясь, чтобы вовремя прибыть на их место назначения, где они собираются провести свое время и потратить его с пользой. Парни в тишине стали собираться. Дазай включил чайник, уходя в ванную, чтобы хоть как-то привести свои волосы в порядок. Да и внешний вид в общем. Воспоминания о исповеди, которая произошла в ночное время суток, все ещё мелькали в голове, заставляя раздумывать, а точно ли следовало это говорить. Но ответ был очевиден: стоило. Не потому, что это уже сказано, а потому, что это нужно было сказать рано или поздно. Хаос на душе немного поутих после сна, однако паршивое чувство никуда не исчезло, как и подавленность. Судя по Накахаре, у него была идентичная ситуация. Именно по этой причине они особо ничего не говорили. Просто не хотели. Собравшись, Юноши все так же безмолвно выехали на нужное место, встречая счастливых людей в вагоне метро, но почему-то эта веселость им не передалась. Скорее, они ее подавили одним своим взглядом на тех личностей, что нарушали покой гудящего метро. Юноши вышли на нужной остановке. Осаму пошел вперед, а Чуя последовал за ним, так как конкретно куда и как идти он не знал. И не надо было, раз уж Дазай в курсе. Вышедши на улицу, им в легкие врезался прохладный воздух, который понемногу с каждым днем становился все менее и менее кусачим. Все же конец февраля не за горами. Затем они последовали по закоулкам, идя по относительно оживленным улицам и проспектам. Когда они подошли к нужному зданию, то Накахара наконец узнал его. Играл однажды на конкурсе, который обычно здесь проходит. Третьекурсник бесстыдно вошел в помещение, придерживая дверь для Голубоглазого. В фойе было много людей, облепивших вокруг досье с расписанием мероприятий, проходящих здесь. Сейчас там идет какой-то концерт, если смотреть на бумажный отчет о происходящем, а сразу за ним будет блок с презентациями по основам транскрипции и импровизации. — Подождем пока здесь, а потом, как закончится концерт, пойдем туда. — Прокомментировал Осаму, становясь в каком-то закутке, чтобы никому не помешать. Оба сняли верхнюю одежду, ведь стоять и парится им неохота. Хотя температура здесь была специфическая: ниже комнатной, но не достаточно низкая, чтобы быть в пальто или куртке. Такое ненавидит каждый больше всего. Вроде и прозябнуть недолго, а вроде и надевать верхнюю одежду обратно нет желания. Стоило Парням лишь на секунду утонуть в собственных мыслях, как знакомый Светловолосый первокурсник вырвал их из цепких лап. — О, и вы здесь! — С воодушевлением и нескрываемой радостью произнес Гоголь, появившийся из ниоткуда. Вот кто был неизменно в веселом настроении. Осаму приветливо улыбнулся в ответ. — И тебе доброе утро, Николай. Пришел к Федору? — Поинтересовался Кареглазый, слегка хитро ухмыляясь. Да, конечно, Первокурсник абсолютно точно раздражает Достоевского. Он действует ему на нервы. — Да, решил скоротать время и послушать был бы не против. — Честно и невинно отвечал Скрипач, не снимая лучезарную улыбку со своего лица. Шатену ничего не осталось, кроме как вздохнуть. — Как он только тебя сюда пустил? — Накахара незаметно подключился к диалогу, вопрошая с долей удивления, глядя на Николая. Тот усмехнулся. — Да он и не сильно против был, как я понял. — Юноша пожал плечами, демонстрируя, что он, возможно, неправ, но от мысли не отошел. — По крайней мере мне даже не пришлось его уговаривать для того, чтобы он сказал место и время. — Добавил Первокурсник, будучи явно удовлетворенным этим фактом. А как тут не быть, когда сам Достоевский не послал его куда подальше своими изречениями, а добровольно (предположительно) согласился на присутствие его напарника по концертмейстерскому классу? — Иногда Федор бывает непредсказуем. — После слов Дазая люди начали выходить из зала. Здесь все поняли, что можно заходить. Парни поднялись по лестнице, которая вела непосредственно в тот зал. У колледжа была довольно странная планировка на самом деле. Потому и зал был соединен непосредственно с фойе самого здания через лестницу. Из него есть несколько выходов, как помнится Дазаю. И каждый из них ведет в огромную сеть коридоров и нескончаемых аудиторий. Как же он давно не был в этом зале. Студента охватило чувство легкой ностальгии, точно так же, как и Накахару. Только вот Шатен учился раньше в этом колледже, а потому все еще помнит каждый закоулок этого заведения, а Чуя бывал здесь на конкурсах пару раз, но не учился. Воспоминания второго имели слегка нервную окраску. Все трое прошли в наполовину полный зал, который был достаточно большим, кстати, садясь на места, с которых будет хорошо видно и мультиборд, на котором обещалась показываться презентация, и самого Федора. — Дазай, ты же здесь учился? — спросил Гоголь, пока еще не началось следующее мероприятие. Люди подтягивались и заполняли зал. Видимо, все горели интересом. Либо точно так же пришли скоротать время. Адресат вопроса кивнул. — когда ты был на последнем курсе, я был на первом только. — улыбнулся Светловолосый Скрипач, обращаясь к Чуе. — а ты где учился раньше? — тот задумался, помолчав пару мгновений. — Я раньше в другом городе жил. Только в консерваторию сюда переехал, — объяснил Рыжеволосый с некоторым отсутствием энтузиазма. Николай обратил на это внимание, глядя на Дазая с легким вопросом, все ли в порядке. Тот ничего не ответил. Даже жестом, действием, взглядом. Что ж, об этом он либо спросит позже, либо вообще никогда, — здесь на конкурсах пару раз был. — Ясно, ты у нас, значит, неместный... — с легкой задорностью произнес Первокурсник, задумываясь. И впрямь, он ведь раньше не видел Накахару здесь, но не было похоже, что он только второй год в этом городе. Больше вопросов он задавать не стал, все же не глупый. Зал был заполнен людьми, но свободные места все еще оставались. Знакомая для Дазая и Николая Профессор вышла, взяв в руки микрофон, объявляя об открытии мероприятия и о первом, кто представит проект. Федор Достоевский. Тот был в официально-деловом белом костюме. Не черном, а именно белоснежном, что контрастировало с довольно темной внешностью. Выглядел он изящно, ничего нельзя сказать, вот так, как должен выглядеть человек в "высшем обществе" (после этого они просто обязаны пошутить на данную тему). Брюнет подошел к стойке, кладя туда свой планшет с планом рассказа и подготовленным текстом, чтобы на всякий случай он был. Кажется, Третьекурсник совершенно не переживал, взяв в руки микрофон. Тот неторопливо, почти вальяжно включил нужную презентацию, включая демонстрацию слайдов с самого первого. Затем он представился, не глядя в зал. Точнее, нет, он смотрел, просто не разглядывал лица. Да и его Троица села довольно далеко от самой "сцены" , чтобы случайно не попасться на глаза и не сбить его. Мало ли что. Хотя сомнений в том, что его невозможно выбить из колеи, не было и не возникало. Пианист, который сейчас четкой дикцией и мощным голосом произносит запланированные слова, держался очень хорошо. Чуе даже было сложно представить, как он настолько непоколебимо говорит фактически без запинок и прочего. Ведь это точно так же, как и читать лекцию для сотни людей. Только если за кафедрой тебя может кто-то не услышать, ибо акустика в лекториях зачастую оставляет желать лучшего, то здесь звук доносится из колонок, заставляя звуковые волны отскакивать от стен. В помещении было душно и прохладно. Отвратительно, если быть честными. Кто-то стал открывать окна, кто сидел к ним ближе, не теряя надежды, что это пройдет. Достоевский говорил все четко, по существу, коротко и лаконично, доступным и понятным всем, по крайней мере музыкантам, языком. Слайды были в тему, все сочеталось между собой. Теперь можно было понять, почему он вырядился именно в белое. Посыл заключался в некотором проведении параллелей между современными композициями и теми, что оставлены нам от великих композиторов и исполнителей. Федор нашел некоторые новшевства, рассказывая о распространенности их применения в современных импровизациях. Дазай слушал с интересом, как и все остальные. Брюнет нашел наиболее подходящие и захватывающие внимание темы в тех пособиях, что Шатен ему одолжил на какое-то время, совместив их с разными приемами удерживать внимание слушателей. Судя по всему, у них намечается новый профессионал в подобных вопросах. Осаму никогда бы не подумал, так же как и Николай с Чуей, что этот тихий и скромный Пианист, который увлечен философией и музыкой в общем, будет так смело рассказывать текст, который у него, не постесняюсь сказать, отскакивал от зубов. И он прекрасно понимал, о чем говорит. В этот раз без сложных конструкций для когнитивного восприятия мозгом иных особей. Но это явно ненадолго. Презентация была большая, даже очень. Её смело можно было бы отправлять на диплом и его защиту, без преувеличений и гиперболизации. Федор крайне легко и непринужденно удерживал внимание публики на протяжении всех тех 40 минут, что он презентовал свою тему. А подошедши к логическому завершению, тот поклонился, забрав свой планшет с кучей листов на нем, удаляясь через ту самую ака "заднюю" дверь, которая ведет сразу на второй этаж всего колледжа. Публика аплодировала, а Достоевский неторопливо удалился. — Может, к нему сходим? — спросил Николай, потянувшись на стуле. Он сидел неподвижно и безмолвно все эти 40 минут, немудрено, что тело затекло. Чуя и Дазай единогласно встали со своих мест, выходя из зала, где уже появился следующий представитель своего творчества. — Ты знаешь, в какой он аудитории? — поинтересовался Осаму, когда они спускались по лестнице вниз, чтобы выйти в фойе. Тот усмехнулся, засунув руки в карманы своих брюк, крайне осторожно обходя всех людей, несмотря на то, что он шел спиной вперед. — А ты думал, куда я вещи дел? — со слегка плутоватой улыбкой на лице отрапортовал Яновский. Чуя здесь все плохо помнил, потому он просто сел на хвост этим двоим. Дазай вздохнул с самодовольной ухмылкой, уже предвкушая, как он будет подкалывать Достоевского по поводу и без. А что, только Федору это делать? Ну уж нет. Накахара шел немного медленнее, пытаясь не задеть никого из людей, потому немного отстал. Шатен повернулся, ожидая, пока Рыжий дойдет. После чего Кареглазый вновь пошел, но немного медленнее, сбавив темп ходьбы и положив руку на плечо Голубоглазому. — Не отставай, Мини-Рахманинов. — подковырнул того Третьекурсник, на что тот с агрессией, но беззлобно уставился на Осаму, на лице которого была небольшая ухмылка. Ему определенно нравилось его так называть. Даже контакт так подписал, как и пообещал! У нормальных людей парные ники, статусы, посты, аватарки... А у них это. Мини-Рахманинов и Недо-Шопен. В далеком будущем, или не очень, их эпитафии так и будут подписаны. Троица пошла дальше, начиная подниматься по бесконечным лестницам этого колледжа. Дазай здесь как родной, аналогично и Гоголь, а вот Чуя... У него остался неприятный отпечаток после этой лестницы. Честно, она такая длинная, да еще и идти по ней очень долго. Зеленые окна-витражи особо не пропускали сюда свет, из-за чего все, без внутреннего освещения, выглядело странно. Словно в больнице. Зеленые стены, крашеные перила, на который остались следы краски... Накахара никогда не ходил конкретно по этой лестнице, так как их провожали в аудитории либо на первых этажах, либо вели через лестницу, которая почти сразу на выходе из зала. Почти из каждого кабинета звучала музыка, что и неудивительно. Сегодня-то колледж открыт. Даже те, кто живут в общежитии, стараются идти заниматься непосредственно в колледж, потому что в комнатах не рабочая атмосфера. Наконец они добрались до четвертого этажа, Кареглазый вел Накахару, все еще держа руку на плече, слегка его подталкивая, если тот начинал замедляться. Затем Николай остановился около нужной аудитории, постучав. В ответ послышалось "входите" . Потому все трое зашли в небольшую аудиторию, где расположился Достоевский. Тот уже переоделся, вернувшись в его изначальную одежду, намного менее официальную, но комфортную. Что самое ироничное: У Федора был белый пиджак, белые штаны и белый галстук. Но рубашка была черной. Небольшой акцент, скажем так. — Ох боже, вы тоже пришли? — с некоторым удивлением спросил Федор. Он не ожидал, что они придут, так еще и вдвоем. Хотя, чему удивляться, что Дазай и Чуя вместе? Те довольно кивнули. — Прекрасная презентация, Федор. — сказал Осаму, разглядывая аудиторию, подойдя немного ближе к Брюнету. Гоголь о чем-то заговорил с Накахарой, а потому выдался прекрасный момент, чтобы Шатен натянул свою ухмылку и тихо сказал, чтобы услышал его лишь Федор: — Николай у нас, значится, теперь желанный гость? — Даже не понимаю, о чем ты говоришь. — слегка приподняв уголки губ в ехидстве, ответил Другой третьекурсник. Он то все понимал, но все продолжал делать наивный вид, будто это не так. Кареглазый слегка усмехнулся, пожимая плечами, как бы давая этой теме уйти. Ненадолго. — Федь, у тебя же нет больше никаких дел? — с детским воодушевлением бросил ему Гоголь, когда тот погрузил свой белоснежный костюм в кофр, чтобы тот не помялся и не испачкался. Брюнет покачал головой, мол, нет. — может, прогуляемся? Сегодня погода не такая уж холодная и зябкая. — предложил Светловолосый Первокурсник. И как можно было ему отказать, когда он это делает так мило? Тот вздохнул. — Я не против. — все же согласился Достоевский, сложив все свои вещи в сумку. — Вы с нами идете, вообще-то. — Остановил переглядывание Осаму и Накахары Скрипач, те оказались слегка удивлены и их лица были с неподдельной неожиданностью. Адресант приглашения рассмеялся, говоря: — А вы что думали, так просто сюда приволоклись? — с ребяческой улыбкой произнес Он же, глядя на Учителя и Ученика. Они ничего не имели, чем можно было бы возразить. Развлечься тоже надо было. Дазай был благодарен Николаю, что он предложил это им всем. Все равно Рыжеволосому сегодня он бы заниматься не дал. И без того все замусолит скоро до такой степени, что вообще отобьется всякое желание работать. И у Кареглазого сложилось подсознательное впечатление, что Николай это специально сделал. Этот Студент далеко не так прост, как может показаться на первый взгляд. Просто Скрипач чересчур латентен. Парни заметили готовность Фёдора, выходя из кабинета первыми. Остальные уже успели одеться, перед тем как выйти из зала, потому им оставалось лишь застегнуть их пальто и куртки. Было сложно объяснить, почему у всех, абсолютно всех пианистов такой своеобразный фетиш на удлиненные и классические вещи. Пальто, плащи, фраки и далее. Однако все выглядят как какие-то фрики. Федор отдал ключ от аудитории на вахту, после чего Юноши вышли из дверей колледжа. — Кстати, Федор, а ты где учился? — озвучил свой вопрос Кареглазый, когда они удалялись дальше. Парни планировали пойти по городу, а не поехать на метро. Как раз на людей хотя бы посмотрят, а то относительно редко они ходят по людным местам. Тот помолчал, как будто вспоминая, — как я понимаю, точно не в этом колледже. — Я учился в том, что в центре. Небольшой который. Мусоргского. — студенты единогласно посмотрели на него с небольшим замешательством, а если уж говорить правду, то вылупившись. Этот колледж не пользовался популярностью, но туда было довольно сложно попасть. Около 7 человек на место на бюджете. По крайней мере так там у пианистов. Это учебное заведение славится своей теоретической подготовкой, потому там больше именно теоретиков, чем исполнителей. Да и после него чаще поступают именно в консерваторию, где учится Аяцудзи. Имени Шопена. Странно вообще, что Достоевский потом попал именно в их консу. Даже Накахара, который в этом городе только второй год, знал об этом. Всегда ходили слушки, что у этого колледжа терки с консерваторией Шопена, а потому они передают учеников дальше только туда. Точнее, очень настаивают. И происходит часто добровольно-принудительный перевод именно туда, с кем у них контракт. Как Федор оказался с ними — непонятно. Он всегда был загадкой для всех. Своеобразная темная лошадка, о которой никто не знал ровным счетом ничего. Всего лишь молчаливый, трудолюбивый и способный Студент, ничего худого в этом нет. Парни молчали некоторое время, не зная, что и сказать. Брюнет усмехнулся: — Да ладно вам, этот колледж не соответствует слухам. Почти. — внес поправку в свои слова Федор, отмахиваясь от вопросов последующих: — Вынуждаете меня рассказывать. — Недовольно прокомментировал Федор, когда Парни так и не нашлись чего ответить. — Ходят слухи, что там все какие-то чересчур... — задумался Накахара, стараясь подобрать более культурное слово, потому что "задроты" звучит не очень. — Скучные и посредственные. Ну а еще немного поехавшие. — нашелся со словами Светловолосый. Вот и что бы они без него делали, а? Федор вздохнул, выпуская облако пара, так как на улице было около 10 градусов. — Я бы так не сказал. — Возразил Брюнет с улыбкой, которую можно было увидеть относительно редко на его лице. — там встречается много интересных музыкантов, этот колледж похож на "закрытую территорию" , куда просто так не войдешь. И там собираются настоящие умы в этом плане. Вы просто ни разу не видели, как там все готовятся к викторинам, анализу или гармонии. Если у вас, уверен, были темы для обсуждения помимо музыки, то там они даже в столовой обсуждали пару по гармонии. — с ноткой ностальгии стал вспоминать Федор. Тогда он не особо выделялся на общем фоне, впрочем, он и сейчас не изменился, просто в консерватории все более активные, лучше так выразиться. Там были все такие же, как он. В большинстве своем. Достаточно молчаливы о себе, но как только дело подходит к музыке, так у них тут же начинается огромнейшая дискуссия между собой или даже с преподавателями. Наверное, это было одно из лучших его времен. — Каждый дышит музыкой. Если в обычных колледжах, насколько я знаю, студенты часто прогуливают пары, нехотя готовятся к сессиям, то там все было иначе. Наоборот, бывало и такое, что ученики сами просили педагогов делать им билеты сложнее, потому что считали, что какие-то простые задачи по гармонии они и без того решают. Они требовали больше спорных моментов. Но и сессии проходили немного в ином формате. Это было подобие "круглого стола" , на котором открывался вопрос, а каждый должен был подготовить к нему свой ответ и аргументировать точку зрения. Но не все было так легко и просто. Задавался нестандартный вопрос, в котором ты должен заметно приложить усилий, чтобы сделать что-то достойное. И затем, по истечению некоторого времени, каждый начинал высказывать свою точку зрения и оспаривать другого. Каждый с такой страстью это делал, словно от этого зависит их жизнь. Педагог смотрел за всем этим, выслушивал наши предположения и ждал. А когда мы все сходились в единогласном мнении, он сам выносил финальную оценку. Да, были и обычные билеты, но своеобразное "голосование" за правильный вариант тоже было частью конкретного экзамена. — время колледжа было для него довольно теплым и комфортным, потому что там не было тех, кто срывал пары, не было прогульщиков. Поначалу все обходили друг друга стороной, скажем, нюхались, как кошки с собаками впервые. Но со временем их группа становилась разговорчивее, там царил покой и полная преданность своему делу. Специальность, возможно, и страдала от чрезмерной любви к теории, но не настолько, чтобы быть на сосем низком и неприятном уровне. Все равно сдавали все довольно хорошо, потому что преподаватели тоже умели входить в положение. И все же Достоевский поступил в его нынешнюю консерваторию крайне честным путем, потрудившись, чтобы сдать экзамены. И он сдал на один из высших баллов — выше него был только Дазай. Все остальные дисциплины он сдал на наивысший балл, как и Дазай. — там было множество творческих работ, потому сегодня мне не было трудно представить проект перед множеством людей. Мы проводили различные... Постановки, скажем так. Возвращали какие-то старые традиции, подходили к профессорам, брали разрешение у директора и завучей, организовывали все сами. Было очень интересно там учиться. И я не пожалел, что пошел именно туда. — закончил Федор, не снимая едва заметную улыбку с его лица. Воспоминания были действительно приятными. Как они пару раз ночевали прямо в аудитории, спали на фортепиано, под ним тоже спали, бегали от охранников, чтобы те их не заметили и не выгнали... Тогда была бурная жизнь. Достоевскому даже не верится, что когда-то он участвовал во всем этом. — А сейчас все более посредственное. — добавил за Брюнета Шатен, пока они двигались по людным улицам. Где-то пел под гитару какой-то Юноша, судя по всему, их ровесник. И как ему только не холодно в такую-то пору года? Достоевский лишь слегка кивнул, а улыбка медленно рассеивалась и спадала. — Давайте дружно признаем, что у всех колледж был самым лучшим временем. — провозгласил Николай, словно это само собой разумеется. Двое кивнули. Чуя остался задумчив. Гоголь осторожно окликнул его, спрашивая. — У тебя не так было, верно? — голубые глаза посмотрели на лицо Скрипача, а затем и на всех остальных. Он не был грустным, но и очень оптимистичным его слова назвать нельзя было. — Я просто выпустился экстерном. Всего два года отучился в колледже. Наверное, потому и не так. — произнес Накахара, вздохнув. Для него это не было проблемой, потому что в консерватории он, честно, наверстывает все то, что упустил. И он рад этому. Но Достоевский и Гоголь были удивлены такому повороту событий. Дазай уже знал об этом, так как Чуя где-то вскользь об этом упомянул в их разговоре. — То есть ты потерял еще один год колледжа? — не скрыл своего удивления Светловолосый, уставившись на Рыжего. Тот усмехнулся. — Почему же один, два. — поправил его Накахара, пока Студенты продолжали идти пешком. Надо ведь было как-то коротать времена. — в моем колледже надо было учиться четыре года. У нас не давали среднее специальное за три. Это здесь такое есть, а там — не было. — пояснил Чуя. Федор кивнул, добавляя. — Я тоже четыре года ведь учился. Наш колледж не принял трехлетнее обучение. Точнее, не получил право на то, чтобы давать его. — здесь Дазай посмотрел на Федора с неподдельным удивлением и подозрением. — Подожди, ты хочешь сказать мне, что ты старше меня на год? — с театрально обидевшимся лицом прервал медленно текущий диалог Осаму. — Получается, что так. — тоже об этом подумав, ответил Достоевский. И впрямь. Дазаю-то только должно было исполниться двадцать два. А вот Брюнету исполнится уже двадцать три. — Ладно, Чуя, а тебе тогда сколько, если ты экстерном выпустился? — нагнало осознание Кареглазого мгновенно, тот ответил так, будто это само собой очевидно. — Мне тоже двадцать два будет. — пожал плечами Накахара, не давая никаких подробностей, как бы держа это все в тайне. — Ну вы не переживайте, ребятки, самое главное, что я все равно младше вас всех. — с усмешкой на лице и беззаботно произнес Гоголь, когда Парни были на перекрестке, переходя дорогу. Небольшие кофейни светились изнутри приятным желтоватым цветом, можно было поставить что угодно, что там играла lofi музыка. — У меня много вопросов. — вздохнув, изрек Дазай, смирившись с тем, что даже второкурсник старше него. У того день рождения в апреле, если память не изменяет. Как ни крути, Осаму младше. Не сказать чтобы это его ну очень прямо ущемляло, просто больше как факт, что даже здесь он слегка младше остальных. — Все легко и просто. Я поступил не после 9, как вы, а после 11. — все же снял пелену неизведанности Накахара. Третьекурсники оба об этом, конечно, подумали, но никто не знал, можно ли так делать вообще. А когда оказалось, что можно, то оба были не по-детски удивлены. — А так разве можно? — первым озвучил вопрос Николай, задумываясь вместе с остальными. Рыжеволосый парень усмехнулся, кивая. — Да, можно, просто об этом мало кто знает, да и не каждый колледж берет после 11. — все же договорил Голубоглазый. Его сожитель слегка был в ступоре, а затем продолжил, говоря как бы в воздух. — И поэтому ты сказал, что у тебя всего сколько там? Десять с половиной лет опыта. — озвучил всплывшие в голове слова Осаму, а Второкурсник подтвердил. — Даже у меня его уже больше... — с легкой грустью сказал Гоголь, мысленно признавая, что для Накахары это очень высокие результаты с таким опытом. Да и все в принципе согласились, что для десяти лет мучений и корпений над инструментом — это очень значимые результаты. Наверняка если бы Чуя выучился еще и до конца колледжа, то все было бы совершенно по-иному и он бы составил хорошую конкуренцию Дазаю. Юноши замолчали на какой-то момент, просто созерцая улицы, по которым они шли, рассматривая витрины, которые еще по странной причине были с Новогодними украшениями. Никто не решался говорить что-то еще, а потому Николай продолжал разряжать обстановку, пытаясь свернуть с темы колледжей: — Кстати, Дазай, с тобой на концертмейстерском классе ведь Акутагава старший? Кларнетист который. — У этого Парня когда-нибудь генератор тем перестает работать? Но оно и хорошо. — Старший? У него есть кто-то младший? — С удивлением спросил у Беловолосого Шатен, уставившись на него. Он действительно не знал об этом. Рюноскэ такой закрытый и молчаливый, что его за лишним словом не застанешь. Николай воодушевленно ответил. — Разумеется! Его сестра, Гин, в моей группе. Она вокалистка. — третьекурсник, кажется, стал что-то припоминать, а затем его осенило. — Это та, что еще на мальчика похожа? — и впрямь, как-то раз Кареглазый видел ее, но тогда он подумал, что это, допустим, дальний родственник Акутагавы? Бредово звучит, ну да ладно. Просто они действительно были похожи, а вот в довольно темном коридоре рассмотреть фигуру крайне сложно. — Да! Она так одевается, когда нет ничего важного. Первое время преподаватели не могли совместить то, что у нее женское имя, с ее внешним видом. — продолжал заливать Скрипач, будучи воодушевленным, как и всегда, впрочем. Вот у кого слова нескончаемые. И стоит заметить — Достоевский вновь молчалив. — Честно говоря, не удивлен вообще. — Пожал плечами Дазай, когда Студенты стали подходить к их точке, с которой они расходятся, потому что у них абсолютно разные линии метро. Да и пройти здесь было не так уж и много до дома Осаму и Чуи, а вот Федору и Гоголю нужно было ехать. Потому Они попрощались, а Николай показал Кареглазому незаметно палец вверх, уходя вместе с Брюнетом и переводя свое внимание полностью на него. — Поражаюсь этим двоим все больше. — сказал Накахара, пребывая в более приятном расположении духа. Он выглядел заметно лучше, и Дазаю не кажется. — Удивительно вообще, как Федор его еще не убил за чересчур гиперактивное поведение. — немного закатил глаза Пианист, разводя руками. Чуя хотел было спуститься в метро, но Кареглазый того остановил. — давай пешком дойдем, чего зря ездить, тут недалеко ведь. — Накахара посмотрел на Педагога с ответным разочарованием и укором. — Но мне надо бы позаниматься, ты же знаешь. — произнес свои планы вслух Голубоглазый, лишь косвенно догадавшись о том, что Третьекурсник делает это все нарочно, потому тот неспешно и вальяжно подошел к Рыжему, глядя тому в глаза с уговором. — Послушай, не надо сегодня заниматься, — довольно мягко попросил того Шатен, Другой студент был в растерянности, — правда, сегодня не нужно это мусолить. Завтра у тебя концерт, дай самому себе отдохнуть. — с большей настойчивостью произнес Осаму. Но Второкурсник на него уже не смотрел, упорство и внутреннее сопротивление пересиливали желание так просто согласиться. — Я ведь мог не доучить что-то.— Предпринял слабую попытку защиты Накахара. И вообще, все его попытки отстаивать собственное упрямство с Дазаем никогда не прокатывали. И сейчас не прокатят. Почему так? Остается лишь гадать. — Чуя, это уже не так важно, — парень положил обе руки на плечи Чуи, слегка сгибая колени, чтобы быть на одном уровне с ним, и пытаясь найти зрительный контакт, заставляя того непроизвольно посмотреть на него. Карие глаза были упорны и настойчивы, но Голубые были не менее всего перечисленного, — во-первых, есть такая поговорка : "не наевшись, не налижешься" . Это больше как шутка. Но, во-вторых, музыканты не занимаются в день перед конкурсом или концертом, потому что до этого очень усердно работали. Нужно дать мышцам и сухожилиям отдых, а мозгу — собрать всю информацию, что ты когда-либо получал по произведению, в одно целое. Тогда и порядок будет с текстом и со всем остальным. — Осаму говорил крайне учтиво, пытаясь уговорить Рыжего по-хорошему, чтобы тот не делал себе хуже. Но тот, кажется, не совсем верил. Третьекурсник вздохнул. — Я понимаю, что ты так, возможно, никогда раньше не делал, но это правда полезно. Я тоже не занимался перед конкурсом, если ты заметил. — Голубоглазый хотел было возразить, но ему не дали. — И нет, дело не в том, что я знаю программу наизусть. Даже Шопена вчера я играл, когда в пятницу я даже не сел за фортепиано, а это новое произведение. И это не потому, что я не знал о том, что мне придется играть. Я бы в любом случае не сел, потому что, понимаешь, гораздо важнее продуктивная работа, чем биться как баран о новые ворота. — все же Чуя понял, что оказывать сопротивление сейчас бесполезно, потому лишь вздохнул, отводя взгляд, который был полон надежды на оказание сопротивления, но он этого не сделал. — Хорошо. — сомнения на этот счет еще оставались при Студенте, но он согласился. Кареглазый не убрал руки с плеч, удерживая того на месте. Сейчас он был крайне серьезен. — Если у тебя есть сомнения, то вспомни, что пока что мой опыт не подводил ни тебя, ни меня самого. — сказал напоследок Дазай без капли сомнения, все же выпрямляясь и засовывая промерзлые руки в карманы. — пойдем, мини-Рахманинов. — Голубоглазый постоял еще пару секунд, а затем они пошли дальше по направлению к дому безмолвно, словно их здесь и не было вовсе. Дазай просто дал ему время подумать и осмыслить это. Первый был уверен в силах Чуи: даже если он переживает, это не значит, что сыграет он плохо или что-то в этом роде. Да, не стоит быть чрезмерно самовлюбленным и самоуверенным, но и слишком сильно самого себя за это топить тоже не стоит. Те музыканты, что находят в себе золотую середину, становятся крайне успешными. Но перед этим они очень долго идут, чтобы найти гармонию. Прохладный ветер обдувал обоих, растрепывая волосы все больше. На улице было много людей, но ощущалось как-то пусто. Возможно, так кажется лишь Осаму. Но стоит взглянуть на Рыжего, как уже понимаешь, что это не иллюзия. Накахара тоже чувствовал это, если можно судить по выражению его лица. Странно это все до безумия. Хотелось бы сослаться на отсутствие сна в сегодняшнюю ночь, оттого-то они и чувствуют себя такими разбитыми. Всему можно найти объяснение. Атмосфера не несла никакого дискомфорта, однако и приятной ее назвать можно было с трудом. И найти причину этому тоже было сложно. Никто не хотел нарушать тишину, которая и без того была наполнена звуками мимо проезжающих машин, громко говорящих людей, шум деревьев, музыкой из колонок какого-то кафе или ресторана... Может быть она даже была живой. Сложно представить и сказать наверняка, но Дазай непроизвольно стал раскладывать джазовые аккорды на ноты, в который раз удивляясь примитивности данной музыки в плане разнообразия музыкальной последовательности и сложности ритмического рисунка в композиции. Затем музыка стала совсем почти не слышна, а потому и занимать свою голову было больше нечем. Юноши вошли в квартиру спокойно, без излишних слов и так далее. Оба лениво повесили верхнюю одежду на крючки, расходясь по комнатам, чтобы сменить одежду на домашнюю. Вау, Второкурсник даже решил нормально поесть? Удивительно. Именно так бы сказал Дазай, когда увидел, что Рыжий пришел на кухню. И произнес бы он это с сарказмом, что, несомненно точно, задело бы адресата слов. Потому он оставил их при себе, проглотив, лишь заваривая лапшу для двоих. Часы показали нечто в районе половины третьего дня, а потому впереди был еще целый день, чтобы сделать все необходимое по домашней работе. — Вообще, если ты хочешь себя чем-то занять, то лучше послушай много исполнений твоих произведений. И выбери те, что тебе больше понравились. Это как анализ того, что ты бы хотел видеть в конечном итоге. А еще слушать кого-то может быть тоже очень полезным, потому что на себя со стороны ты не посмотришь. — все же предложил Кареглазый, потому что он все еще размышлял об этом. Да, действительно, прослушивание произведения может очень помочь. Впрочем, это бы могло подтолкнуть к формулировке и запоминанию собственного текста? По крайней мере так казалось Шатену. — и слушай первые разы невнимательно, а затем придирайся к каждой ноте. — добавил еще Третьекурсник, на что Накахара кивнул, выглядя все еще слегка измотанным и уставшим. У них просто насыщенные будни, вот и все. Завтра у него еще и концерт, ему бы не помешало хорошо выспаться. — Понял. — подтвердил словесно Голубоглазый. — Если ты завтра будешь чувствовать, что тебе лучше поспать, — останься. Я объясню как-нибудь это педагогам, если они попытаются поставить тебе прогул. — Все же выдвинул свое предположение Осаму, будучи уверенным в своих словах. Он прекрасно понимал, что выступать в подобном состоянии, так еще и после нескольких пар, было бы не очень здорово. Мозг будет уставшим, а тогда все может обернуться не в лучшую сторону для него. — Посмотрим. — пошел на уступки Накахара, так как и сам прекрасно понимал, что ему, возможно, будет необходимо выспаться более-менее нормально. У него уже плохо соображает мозг, о чем можно говорить, когда у него сам концерт только вечером? Конечно оно не предвещает ничего хорошего. — Не парься, я раньше прогуливал гораздо чаще, чем ты можешь себе придумать. — шутливым тоном отмазался Чуя, так как он действительно парой месяцев ранее еще мог не прийти на пару просто потому, что не захотел. Ну, как не захотел. Он так говорил всем, кто спрашивал у него, почему он не явился. Но на самом деле вся проблема зачастую была в матери или отце, потому тогда он не выходил из дома вообще, а запирался в своей комнате, будучи не в силах что-то с этим сделать. — Только вот прошу тебя, не доводи себя. — с укором, за которым скрывалась доля беспокойства, произнес Дазай, глядя на Рыжеволосого парня, уставившегося в собственную лапшу, понемногу ее таская. Тот помолчал какое-то время, а затем кивнул. Третьекурсник чувствовал себя заботливой мамочкой, которая пытается втолковать сыну, что хорошо, а что плохо. Но Чуя — не ребенок, а уже вполне самостоятельный человек и личность. Он и сам все прекрасно понимает, но продолжает работать на износ. Как и любой другой музыкант, считающий, что он делает недостаточно. Именно такие люди зачастую не стоят на месте, а развиваются. И никаким образом не грязнут в тщеславии и гордыне, что они очень крутые и безупречные музыканты. Иногда каждому нужны "тормоза" или знак "стоп" . Иначе его сделает жизнь. — Спасибо. За всё это. — тихо произнес Голубоглазый, не глядя на Осаму, потому и не мог видеть его доброжелательной улыбки, которая была его напарником почти повсеместно. Не за что его благодарить, он ничего еще не сделал, чтобы получать слова благодарности. Но спорить и препираться Парень желанием не горел, потому промолчал. Хоть Накахара этого и не показывал, однако он умел быть вежливым, культурным, уважительным и прочее. Это в нем нужно разглядеть, и то, только если он не будет против продемонстрировать это. Либо до тех пор, пока его что-то не заставит продемонстрировать. По окончанию их трапезы, Парни выбросили коробки из-под лапши, так как они даже не удосужились переложить ее в миски или тарелки — да и кому оно надо, когда есть одноразовая посуда, которую ещё и мыть не нужно? Сплошные плюсы. Дошел ведь современный прогресс. — Юноши вновь разошлись по комнатам, Дазай вспомнил про свой проект, вновь загораясь идеей. Третьекурсник открыл ноутбук, запуская нужную программу и открывая проект, который был не готов и немного сыроват. Спустя какое-то время он услышал, что Чуя действительно слушает свои произведения, открывая самые различные исполнения пианистов. Шатен даже усмехнулся, когда Голубоглазый резко закрыл какое-то супер отвратное исполнение. И такие бывают. Не каждый ведь понимает и чувствует музыку. А даже если и не чувствует и не понимает, то не может сделать хотя бы малейший вид, что он претендует на это самое понимание. Осаму старался не отвлекаться от своего дела, составляя гармонии и периодически слыша звуки, которые должны быть на том или ином моменте мелодии. И это очень помогает. Вносит некую «свежесть» в мелодию, даже если нота, которую услышал Осаму, не вписывается в гармонию, то он имеет полное право ее изменить, так ведь? Все же это его творчество, его стиль. И никто его не осудит. А даже если и попробует, то ему все равно, он переступит и пойдет дальше. Это он вбивает себе в голову каждый раз, заставляя себя в это верить. У него получается, по крайней мере сейчас. Время шло крайне быстро, а проект оказался почти завершен уже к 7 часам вечера. И тут он вспомнил про домашнюю работу, которую собирался, очень усердно и упорно собирался сделать ещё около четырех часов назад. На улице стемнело, из-за чего пришлось включить свет, кладя на стол нужные конспекты, нотную тетрадь с задачами по гармонии и какие-то учебники, из которых ему предстояло выписать конспекты. Хороша жизнь, когда тебя не трогают так, как пытаются трогать того же Достоевского. Нет, он не то чтобы очень против помогать преподавателям, но тратить свое личное или свободное время на то, что толком никакого смысла для тебя не несет— как минимум необдуманно. Уже лучше позаниматься лишние пару часов, чем потратить эти же пару часов на то, что никоим образом не повлияет на твои результаты. Стоит всего лишь правильно расставить приоритеты, как все мигом образуется и заходит на отведенные им места. Крайне важное качество личности, кстати. И сам Кареглазый в этом убедился. Накахара все не прекращал слушать свои произведения, выискивая что-то получше. Кажется, он даже послушал какие-то лекции, в которых говорится о анализе и разборе посыла произведения. Трудолюбивый и прилежный прямо. Сам образец для подражания, можно было бы сказать так. Но судя по всему, к какому-то моменту он просто устал это все слушать и все же отложил прослушивание всех имеющихся исполнителей и лекций. Если Накахара за что-то взялся, то он должен идти до конца. И он не изменяет себе и своим четким устоям, которые смог сформировать или ему помогли с этим. Посему нет ничего плохого в том, что он стал так досконально относиться к музыке и в общем к своей игре. Щепетильность еще никому не была во вред в таких делах. В квартире воцарилась тишина, изредка прерываемая перелистыванием страниц в обеих комнатах и шуршанием листов тетрадей, некоторые из них были тоньше, а потому и высота звука была выше. Каждый сидел и занимался чем-то своим в тишине. Иногда музыка надоедает, потому так дорого слышать блаженную тишину, которая и без того наполнялась различными звуками с каждой проходящей секундой. Концентрироваться было несложно из-за этого, потому работа была довольно быстро завершена. Парни были уставшими, веки тяжелыми, следовательно, оба легли спать. И Чуя не смог противиться находящему на него сну, поддаваясь в его цепкие лапы и уходя в царство грез без колебаний. На душе висело небольшое чувство паники, проявляющейся время от времени, заставляя Рыжеволосого нервно сглатывать и чувствовать дискомфорт в области груди и желудка, но Студент старался как мог, чтобы отогнать различные мысли и дать себе спокойно провести эту ночь, а не в душевных метаниях, как это происходило обычно. Раньше он не спал ночами просто потому, что ему было тревожно. Он ходил у себя по комнате, пытался себя успокоить, иногда доходило даже до рвоты. Но это было чаще перед конкурсами, чем перед концертами. Обычно еще температура поднималась в таком случае, а после, утром, Голубоглазый делал вид, словно это не у него трясутся руки и это не он не может даже попить воды, потому что иначе ему дорога в уборную. Года так три-четыре назад, когда Чуя был в предпоследнем классе музыкальной школы, он выступал на конкурсе, который проводится раз в два-три года. Тот был очень важным, а потому он обязан был сыграть хорошо. Тогда ему пришлось поехать с педагогом, который вез еще двоих конкурсантов. Мать, разумеется, не ездила с ним на конкурсы. После заселения в отель, где парнишу ожидал однокомнатный номер, тот не спал почти всю ночь, поглядывая на экран телефона. Ему играть нужно было в 9:30, а он смог поспать только 4 часа. Тогда была игра не на жизнь, а на смерть. Встать нужно было в 7:30, а он смог лечь в постель только в 3 часа ночи, учитывая то, что Парень еще и долго не мог заснуть, а поговорить ему было не с кем. О школе думать не хотелось, а потому вариант с одноклассниками сразу отпал. Да и слушать про беды подростков, что кто-то кому-то не дал или не поделил — а бывает и такое, что слушать сопли о "невзаимной любви" тоже приходится — отвратительно, Накахаре это никогда не нравилось, хоть за ним бегало большое количество девушек, у него не было никогда отношений. Ни номинально, ни физически. Все девушки, которые учились в его школе, казались ему неинтересными, скучными, чересчур заносчивыми и пошлыми. Никогда не было того в них, что по-настоящему ценит Рыжий. Если бы он встретил кого-то, чьи разговоры не заканчиваются на поливе учителей дерьмом и обсуждении сплетен или игр с фильмами, то он был бы готов преклонить голову в почтении. Но, увы, такой не нашлось. Да и среди остальных его "друзей" таких тоже не было. Потому он еще давно сделал для себя вывод, что его круг общения ничему его не научит и не поможет. А, может, ему просто априори девушки не нравятся? О, нет, об этом думать уж точно не хочется. "Просто некогда" — вот лучший ответ на вопрос товарищей, почему до сих пор Чуя не в отношениях. Из музыкальной он тоже почти ни с кем не общался, так как мало детей были по-настоящему заинтересованы в том, чтобы жить музыкой. На групповых занятиях, например на сольфеджио, даже поговорить было не с кем. Мало того, что в группе были одни девушки, которые выглядели глупыми и таковыми и были, так еще и они были значительно младше Накахары, так что оставалось лишь беседовать с педагогом. Следовательно, написать во времена, когда ему хотелось бы поговорить о чем-то более серьезном, было некому. Приходилось сидеть в одиночестве, пытаясь унять это чувство, разверзающее плоть изнутри, давящее на горло и не отпускающее ни на мгновение. В тот раз он даже плохо слышал то, как его объявили перед выходом на сцену. Он буквально шел, прощупывая землю под ногами, так как те были неистово трясущимися, а голова предательски кружилась. Тошнота никуда не девалась. Было ужасно, если говорить откровенно. Парень не мог сосредоточиться на клавиатуре инструмента: все казалось ему не таким, все было неудобным, тяжелым, давило на плечи. Темп в первом произведении он тогда загнал и не выиграл все пассажи, которые превратились в одну сплошную кашу и мешанину из нот. Его рука слетела с нужного места, а потому он остановился, тут же собираясь и продолжая с того же места. Еще пару тактов он спотыкался, но затем его ужасное состояние его отпустило, а потому он смог мыслить здраво и доиграть остальные три произведения так, как он играет их в классе. Но нести такую колоссальную потерю ради того, чтобы сыграть остальные три произведения почти идеально — плохо. Тогда ему дали второе место, но с натяжкой. Были пианисты намного получше него, но, видимо, жюри что-то зацепило в нем. Сам Чуя не мог понять что, так что задаваться этим вопросом он не стал. Да, со временем это паническое волнение слегка поубавилось, но как ни крути, Накахара не стал абсолютно черствым по отношению к этому. В этом он завидует Дазаю белой завистью. Тот просто так взял и вышел на сцену, не игравши до этого его произведение на публике ни разу. Второкурсник понимает, что Шатен заплатил за это сполна и довольно высокую цену, но гораздо более заманчиво выглядит то, чтобы не испытывать неудобств, медленно перерастающих в глобальные, перед выходом на сцену. И все же нужно бы заснуть. Все потом. Завтра. Или никогда. Неважно.

***

— Дазай, у тебя все хорошо? — довольно внезапно спросил Фукудзава, когда Кареглазый завис на какой-то момент. Он должен был что-то сыграть... А что? Он и сам не помнит. Пропустил мимо ушей. — Да, у меня все замечательно. Как обычно. — с вежливой улыбкой отозвался Осаму, будучи в ступоре от резкого вопроса. Ах, да, играть, точно. Что играть? Какой такт... Где он вообще сейчас остановился? Не припоминает. Светловолосый мужчина слегка нахмурился, настаивая на своем. — Не заметно. — вставил довольно жестко Преподаватель, когда Шатен уже собрался играть, но его застали врасплох. Юноша покосился на Юкичи, словно отрицая его слова. Тот вздохнул обреченно, глядя прямо в глаза Дазаю. — за Накахару неспокойно? — скорее констатировал факт, чем спросил, Педагог, будучи как всегда проницательным. Да и сложить все в кучу не так уж сложно. Работа с Чуей всегда была полна сомнений, колебаний и страхов, потому никак уж не удивительно, что и сейчас с ним что-то не так. Третьекурсник сдержанно кивнул, хотя его подтверждения здесь и не требовалось. — После четверга он стал заметно осторожней и неуверенней. — пояснил Пианист, встречая очередное нахмурившееся выражение лица Фукудзавы. И опять он был прав. Каждый раз одно и то же, ничему жизнь не учит этого Рыжего. — я ему запретил вчера заниматься, потому что ему следует отдохнуть. — Осаму почти прокололся, говоря о запрете, потому добавил вторую часть предложения, чтобы первая не казалось странной и двузначной. Профессор вновь кивнул. — Каждый раз на те же грабли. Тц, ох уж этот Накахара. — Со скрытым сарказмом в голосе произнес Светловолосый, потому Шатен и не заметил этой саркастичности. Затем Педагог убрал эту манеру, продолжая. — в воскресенье он выглядел действительно подавленным. — Внес крупицу раздора, если это можно так назвать, Юкичи. — Вы тоже там были? — поинтересовался Дазай, будучи не совсем удивленным этому. Он был более удивлен тому, что не заметил Фукудзаву там. Внешностью-то он выделяется. — Разумеется, не оставлять же мне Федора на произвол судьбы. Мало ли что организаторы еще вытворили бы там, а этот меланхолик очень навряд ли стал бы ругаться и задвигать их на место. Он бы смирился с тем, что ему отводят какую-то каморку, а не аудиторию, ничего не сказав. Могу быть уверен в этом. — внес ясности Преподаватель, привычно стоя у окна, только будучи повернутым к нему спиной, опираясь руками на подоконник. — Я не вышел из зала после Достоевского, а послушал еще остальных. Там был и Николай тоже. Его сложно не заметить. — здесь даже не поспорить, его уж не заметить точно сложно. Не то что сложно — невозможно. Потому Шатен лишь усмехнулся.— а там и вы обнаружились. Оба как в воду опущенные. — с долей заботы произнес Профессор, как он это делал обычно. По-отцовски. Это не могло не пробуждать теплых чувств у каждого, кто хоть раз слышал этот тон. Он был искренним, а потому было сложно принять его звучание, когда снаружи у этого человека такая грозная оболочка. — Не выспались, скорее всего. Я после субботы кое-как отошел, а там еще и утром встать надо было. — с легкомысленным тоном отмазывался Осаму, да и отчасти это было правдой, так что он никак не лгал. Совсем нет. Просто выбрал тот фактор, который повлиял немного меньше. Скрывать — не значит врать. — а насчет Чуи, думаю, Вам и самим ясно. — Более чем. Ты в субботу играл Шопена, как мне сказали? — в голове у Дазая возник вопрос "кто сказал" , но он его, понятное дело, оставил при себе. — Да. Виртуозное ведь. — согласился Третьекурсник, выглядя таким невинным, словно он вообще ничего в этой жизни плохого не сделал. — Но Аяцудзи выбрался вперед... — задумчиво добавил за Кареглазого его же Педагог. Да, вышел вперед, оказался сильнее, обошел Дазая — называйте как угодно. Обскакал, в конце-то концов. — ты все равно постарался. Это дорого стоит. А что играл Юкито? — все по-прежнему теплым тоном заверял он Дазая, которому эти слова были не нужны. Его от них тошнит уже. Но он продолжает делать вид, что все отлично. — Рахманинова, кажется. Этюды-картины. До диез минор и... Ре мажор. Или что-то около того. — пианист плохо помнил, что за произведение тогда играл его Противник, но сказал что-то примерное, копаясь в собственном мозге и памяти, пытаясь найти момент объявления, но так этого и не смог сделать. — Интересный кадр, ничего не скажу. — добавил от себя Фукудзава, поставив собственную руку на подбородок, крайне философично уставившись в пол. Спустя какое-то время он поднял голову, так как в аудиторию зашел другой Пианист, у кого сейчас стояло занятие. Потому Шатен уступил тому место, собирая свои партитуры. Он уже начал разбирать еще и другие произведения, которые у него запланированы, пока другой Студент сел разыгрываться, Юкичи неожиданно промолвил. — Чуя сыграет хорошо, не волнуйся за это. На что Кареглазый усмехнулся с уверенностью, отвечая: — О, не стоит переживать, я тоже уверен в этом. — с небольшой ухмылкой на лице отрапортовал Третьекурсник, выходя из аудитории и двигаясь к своему кабинету, где проходит его пара. Накахара все же остался сегодня дома, хоть и не без сопротивления. Но уже через одну фразу он вспомнил, что пообещал сказать честно, если нужно будет поспать дольше, потому осекся, отходя от идеи сопротивляться дальше. "Само послушание" — именно так его подстегнул Осаму, отправляя обратно спать, встретив агрессивный взгляд со стороны, который лишь молча ушел в свою комнату, никак не комментируя сказанное Третьекурсником, давая тому мысленно отметить у себя в голове еще одну победу. Оставалось лишь уйти на пары и спокойно дожидаться концерта, к которому уже явно кто-то готовился, потому что в их главном зале на первом этаже было шумно. Там и обычно кто-то занимается, но сейчас там проверяли всю аппаратуру и прочее-прочее. В их корпусе не так часто проходят концерты, точнее, они проходят намного чаще во второй половине семестра, когда у Студентов уже готовы программы. Но бывает и такое, что совершенно никого не волнует, у кого что готово, потому бывают концерты, на которые мало кто хочет идти в качестве выступающего. И сегодняшний как раз один из таких. Вообще, в идеале, нужно было бы зайти к Чуе перед его выступлением. А потому Дазай как бы невзначай попросит закинуть ему в кабинет вещи. И почему только он так о нем переживает и печется? Хорошо, можно сказать, что это просто из-за того, что Накахара является первым учеником Шатена, причем и номинально, и практически. Обычно было только практически. Достоевский был как обычно спокоен, не задавал лишних вопросов, пока Кареглазый строил у себя в голове планы, отвлекаясь от пар. Да уж, сегодня он действительно навряд ли сможет думать на парах. С таким же успехом он мог их прогулять, но делать этого он не стал, ибо существует волшебное слово, именуемое "посещаемостью" . Именно так. И только оно заставляет каждого Студента, даже кому вообще по боку, ходить на пары хотя бы три раза в семестре. У Осаму закончилась его пара, оставалась еще одна, а потому он глянул на время. Что-то в районе 17:47. Если он пойдет еще и на последнюю пару, то он попросту не успеет на концерт. Значит, путь туда ему заказан. — Удачной пары. Скажи там что-нибудь, чтобы меня не отметили. — попросил Шатен, отделяясь от Брюнета, который следовал к нужной аудитории. Второй лишь усмехнулся, кивая. Ну конечно он прикроет, а куда денется? Раз уж такое дело... Достоевский лишь усмехнулся. Да так, действительно «ничего особенного». Кареглазый напечатал Накахаре сообщение, спрашивая его, когда он вообще будет, почти мгновенно получая ответ. Ч: «Как раз выходить собирался. Возьми аудиторию, будь добр.» Третьекурсник быстро спустился по лестнице вниз, взяв у вахтерши аудиторию. Сейчас выбор был маленький, так как многие тоже готовились к концерту, разыгрывались или распевались. Концерт-демонстрация ведь. Все отделения должны присутствовать. С каждого по два произведения. Ни много ни мало. Д: «207.» Шатен поднялся наверх, открывая аудиторию и заходя в нее, кладя свои вещи беспорядком на стул, открывая окно в крайне душной аудитории. Батареи шпарят, как ненормальные, и кому-то вечно холодно, что они оставляют окна полностью закрытыми. В свитере было жарко. Очень. Потому ему пришлось попытаться смириться с этим. Как раз пока у него есть время, он мог бы сесть позаниматься немного. Но ему не до того, что-то желания не находится. Решивши не тратить время попусту, он сел делать домашнее задание, ожидая Накахару. В соседних кабинетах было очень шумно, потому что остальные люди тоже готовились к концерту, а может у кого-то просто была специальность. Но отовсюду: справа, слева и сверху, доносились звуки разных инструментов. По правую стену — скрипка, по левую— фортепиано, а сверху слышался гобой. Ужасный набор, еще и когда каждый играет свое в совершенно разных, даже не родственных тональностях. Осаму вздохнул, пытаясь сосредоточиться среди этой какофонии звуков. Оттого-то он даже и не заметил, когда Рыжеволосый второкурсник вошел в аудиторию. Шатен дернулся, когда услышал, что с ним разговаривают. Неожиданно. — Не думал я, что ты из пугливых, я ещё до инфаркта никого не доводил. — усмехнулся Чуя, на что Дазай парировал. — Все бывает впервые. Голубоглазый снял свою верхнюю одежду, оставаясь в пиджаке, рубашке и черных брюках, а затем поставил ноты на фортепиано, начиная разыгрываться. — Ты знаешь, каким играешь? — поинтересовался Кареглазый, на что Накахара отрицательно покачал головой, понимая, что он забыл об этом. — Разыгрывайся, мини-Рахманинов, я пойду туда, узнаю у организаторов. — с привычной улыбкой произнес Кареглазый, встав из-за стола и удалившись из аудитории. Не сказать, чтобы Второкурсник был самим спокойствием и уверенностью, но и паника пока что не наблюдалась. О, это будет позже, когда ему останется один номер до выхода. Или два. Но будет. А пока он лишь ощущает неприятное покалывание в груди, делая вдох и ставя руки на клавиатуру инструмента. Не следует переживать. Хотелось бы в этом самого себя убедить, но у Чуи всегда были проблемы с самовнушением. Ганон… играть упражнения. Да. Играть. Разыгрываться. Именно это ему надо сейчас делать. А потому все остальное идет в сторону. На некоторое время. Позже это все обязательно вернется, начнет мусолить мозг и крутиться в мыслях, нагоняя панику на Рыжеволосого. Теперь же следует отдать внимание именно разогреву рук, хоть это и будет бесполезно. Пока Дазай где-то ходит, Чуя все же разыгрывался, заставляя пальцы бегать и подчиняться ему, зная, что уже через полчаса все будет совсем иначе. Неизбежность, вот как это называется. Ты заранее знаешь, что на тебя надвигается, а ничего, совершенно ничего не можешь с этим сделать. И тебе остается лишь смотреть на то, как паника понемногу укореняется в груди, начиная пробираться дальше, заполоняя все тело до самых кончиков пальцев. Когда все доходит до этого, дело становится совсем худо. От этого никуда не скрыться, но, впрочем, было бы скучно, если бы треволнения не было, верно? — Ты шестой. — отрапортовал Дазай, входя в аудиторию довольно быстрым шагом, садясь за стол, как и прежде. — я попросил, чтобы тебя позвали за один номер. — Голубоглазый кивнул, делая вид, что все в порядке и его ничего не тревожит, продолжая разыгрываться. Он знает, что если не будет слышать звук своего инструмента, то будет лишь больше шансов схватить крайне сильные эмоции, следовательно, у него нет выбора, кроме как продолжать играть. Говорить с Осаму? Ну уж нет, так не пойдет, лучше молчать, забивая голову всем остальным. По крайней мере признавать необходимость в этом ему не хочется. Всегда справлялся сам, потому и сейчас справится без чужой помощи. Наверное. Как карта ляжет. Время шло довольно медленно, а после Кареглазый взглянул на часы, вставая и направляясь к двери вновь. — Я посмотрю, на какой сейчас стадии концерт.— отчитался Кареглазый, прежде чем выйти из класса вновь. Накахара слегка отодвинулся с края стула, опуская руки от клавиатуры. Шестой. Он шестой. Не так далеко от начала. Вдох-выдох. Ещё раз. Руки лежат по бокам банкетки, слегка сжимая стык ее мягкой и деревянной части. Много звуков. Они все сливаются в единый поток, Чуя не может различить чего-то конкретного. Все такое неугомонно громкое, назойливое. Даже этот кабинет. Все давит, заставляя Накахару уменьшаться в размерах под этим давлением. Как же плохо иметь боязнь сцены, которую никогда не выходит перебороть. А если такие раритетные случаи и случаются, то крайне редко, что Рыжий уже и позабыл о них. Нет, он не может сидеть долго просто так, опустив руки. Нужно играть, иначе он накрутит себя ещё больше. Закрыть глаза. Не смотреть никуда. Чувствовать только инструмент и музыку. Ничего более нельзя. Все остальное должно, нет, обязано заткнуться… — Уже людей запускают в зал. — прокомментировал свои похождения Дазай, взяв со стола свой телефон, глядя Второкурснику в спину, выключая звук. Точно. Люди. — полагаю, я тогда тоже пойду. Если ты самостоятельно справишься, конечно. — сказал это Шатен как-то чересчур сухо, уставившись в телефон, но это вышло неспециально. Он это не контролирует. Накахара ощутил, как по его телу прошелся легкий холодок, заставляя его выпрямиться и попытаться вытеснить все ощущения, чувства и эмоции. Кареглазый окинул взглядом Второкурсника, задавая вопрос уже слегка помягче. — ты сможешь сам настроиться? — Чуя молчал некоторое время, борясь с желанием сказать «останься» и желанием сказать «иди». Но, в конце концов, он ведь не тряпка. — Скорее всего. — Тихо произнес Рыжий, все же выбирая размытый первый вариант. Слово «нет» не могло быть произнесено сейчас, оно лишь застряло в горле. Слишком критично звучит, да и Голубоглазый все еще хочет отрицать то, что он сейчас в волнении. Сперва Дазай не отреагировал на эти слова, но как только произошла его «обработка» данных, он отложил телефон в сторону, придвигая стул ближе к инструменту, садясь рядом с Накахарой. Тот был в легкой растерянности— это можно было заметить по выражению его лица, а тремор рук можно увидеть невооруженным глазом. Чувствовалось напряжение. И Осаму прекрасно понимает Чую в этот момент. Раньше сам таким был. — Сейчас у тебя все равно нет смысла разыгрываться дальше, ты и так час с лишним играл. — Осаму самостоятельно снял руки Второкурсника с клавиатуры, аккуратно взяв ледяные конечности Рыжеволосого в свои теплые руки, принуждая их Владельца повернуться к нему, что тот и сделал. Дазай старался выдерживать теплый тон голоса и взгляд, стараясь успокоить обладателя Голубых глаз, выдерживая зрительный контакт между ними. Спустя пару мгновений он все же заговорил. — обычно преподаватели говорят своим ученикам что-то вроде: «Ты должен сделать это! Ты обязан вспомнить то!», но я побуду «плохим» педагогом. И вместо того, чтобы говорить, что ты кому-то что-то обязан или должен, я хочу сказать, что тебе нужно играть так, как ты хочешь. — Кареглазый собирал внимание Пианиста на нем, говоря относительно тихо и уверенно. Его слова о «плохом» педагоге заставили слабо улыбнуться Юношу, борясь со своей паникой. Учитель улыбнулся в ответ, согревая руки Выступающего в своих. Накахара не тряпка, он вполне может справиться со своим паническим волнением сам. Но в чем суть этой пытки? Разумеется, его невероятно грызет чувство собственного достоинства, кричащее на него свысока: "Идиот, простой сцены боишься". Однако это делает ситуацию лишь хуже. Испытывать в один момент и стыд, и ненависть, и страх — это отвратительно. — Эти правильные ноты, чистые исполнения, эта «правильность» — все это такое ничто по сравнению с тем, как ты можешь играть. Это — концерт, самый простой и обычный, на котором ты должен получить удовольствие от своей игры, исполнив произведения так, как ты их видишь. Потому что это ты, Чуя. И никто другой. Зацепил ноты? Пес с ним, иди дальше. Споткнулся, не доиграл? Сделай вид, что так и надо. Кто-то, может, и поймет, что ты не сыграл все, но зал все равно будет тебе аплодировать. Потому что ты поборол себя, выступил на сцене. И, пойми, совершенно неважно, сколько тебе лет или сколько ты играешь на фортепиано. Ты все равно будешь победителем для самого себя, откуда бы ты ни выходил. Большинство людей даже не могут заставить себя выйти на сцену или выучить произведение, а ты делаешь это все и сразу. Это очень ценится. — продолжал спокойно и убедительно говорить Шатен, с железной уверенностью глядя на Накахару, который внимательно все это слушал, стараясь совладать с самим собой. Сейчас ему нужны были эти слова и внимание. — ты долго и усердно работал, чтобы выучить эти произведения, ты многое сделал, прошел. А выступление на сцене — это, знаешь, ещё одна ступенька к тому, чтобы ты понял, что чего-то стоишь в этом мире, а ты стоишь, потому это лишь ещё один этап к твоему становлению как музыканта. И все равно, какой это будет опыт: отрицательный он или положительный — итог будет одинаковый, хоть и с некоторыми изменениями. Ты все еще будешь музыкантом, ты все еще будешь Накахарой Чуей, ты все еще будешь играть свою программу и продолжать заниматься твоим любимым делом. И это главное. А этот концерт — такая мелочь по сравнению с тем, что ты уже прошел, что и свое внимание на нем зацикливать не стоит. — Рыжеволосый студент продолжал внимать словам Человека напротив, которого он мог бы квалифицировать как своего друга. Осаму говорил уверенно, даже не допуская малейших колебаний в своем тоне. Он продолжал внушать Голубоглазому, что тот уже многого достиг, что не стоит обращать внимание на подобные вещи. Затем он, взяв небольшую паузу, добавил откровенно: — Даже если ты сыграешь плохо, от этого тебя никто "любить" не перестанет. Никто не начнет тебя осуждать и говорить, что ты бездарность или тебе вообще не следовало соваться в музыку, а если кто-то так и будет говорить, то, поверь мне, это будут какие-то диванные критики, которые даже на сцене ни разу не были, а кое-как сдавали сессию на минимальный балл. Потому что все, кто действительно понимают, какой колоссальный труд вложен в произведение, понимают, каких усилий стоит преодолеть самого себя, сами тебе скажут, что эти мизерные выступления— полная ерунда. Никто не воспримет всерьез то, что ты где-то ошибся или прокололся. Всем будет все равно, потому что большинство знает, что скрывается за этой парой минут на сцене. — завершил свою мысль Дазай, все еще не отводя взгляда от Второкурсника. Было сложно сказать, что он сейчас чувствовал или думал, однако его руки действительно переняли какую-то долю тепла от Шатена, будучи готовыми к игре, несмотря на все еще имеющийся легкий тремор. Осаму не осуждает Накахару за такую паническую натуру, ведь осуждать он не умеет вовсе. Наоборот, полностью разделяет переживания Рыжего. Потому в голове самостоятельно выстраиваются предложения, которые стоило бы произнести, дабы они добрались до Голубоглазого Студента. Третьекурсник продолжал мягко глядеть на другого, пытаясь привнести ему спокойствия и уверенности. Сейчас это было необходимо, потому он старался. Если быть честным, то данный монолог действительно тронул что-то внутри. Казалось, что слова Дазая имели немалый вес, а потому им позволительно доверять. Убедительный голос и выражение лица лишь доказывали это. Было сложно поверить в наличие «безусловной любви» в данном случае, так как в мыслях тотчас всплывает мать, которая принималась истерить, как только Накахара делал что-то не так. Иногда казалось, что после конкурса, на котором он получил второе место, она его хотела убить. Фуку тогда долго вспоминала ошибку сына, нагнетая только больше, а произнесенные фразы в периодах действия алкоголя заставляли Рыжеволосого лишь больше запираться в себе, переживая самостоятельно оскорбления, глотая их. Он мог бы дать отпор. Но это родная мать. Из уважения к родителям, как его воспитал Отец, Парень не мог ответить что-то своей матери до 18-летия, так как понимал, что кончиться это может плохо. Буквально всем, чем угодно. Приходилось быть осторожным, держать язык за зубами и убеждаться в том, что уважение всегда надо заслуживать. Все в этой жизни нужно заслужить действиями, а если не можешь — никогда не получишь. Поэтому слышать Дазая, который говорил совершенно обратные вещи, было крайне непривычно. Они словно резали по сердцу, добираясь до него за пару миллисекунд, вырезая те опухоли и поражения, что появились вследствие его жизни годами ранее. Осаму однозначно знал, что нужно говорить, чтобы заставить Рыжеволосого его слушать. Шатен был единственным, кого Чуя подпустил к себе ближе, чем всех остальных. Он позволил прикоснуться к себе, открыть какую-то часть. И сейчас у него ощущение, словно Карие глаза стали слишком проницательными, видя его насквозь. Опасно. Во всех смыслах. Но Накахара понимал, что вредить ему никто не собирается. И этот «никто» — Дазай. — Тебе челка не мешает при игре? Может лучше ее убрать? — спросил Кареглазый, слегка нахмурившись, вопросительно рассматривая Рыжеволосого. Ну, вообще-то, мешала. Она отросла уже довольно сильно, из-за чего действительно мешала. Чуя кивнул, подумав, а Шатен встал со своего стула, достав из своей сумки расческу с длинным кончиком и одноразовые прозрачные резинки. Вещь универсальная, вот правда. Никогда не знаешь, когда пригодится. Именно поэтому он всегда таскал их с собой. Много места не занимают, а весят всего ничего. Осаму подошел к Второкурснику со спины, осторожно убирая пряди волос с лица, зачесывая их назад аккуратными и профессиональными движениями, так как делал он это не единожды. Рыжие волосы были довольно послушными, а потому не приходилось с ними долго бороться, чтобы те могли нормально лежать. Третьекурсник также убрал волосы с боков, зачесав их назад аналогичными движениями, но при этом сзади он оставил довольно длинные волосы Накахары распущенными. Осаму попросту не доверил владельцу рыжих волос с до безумия быстро стынущими руками пытаться возиться с этим. Чтобы Пианист не был прилизанным, Дазай добавил слегка небрежности, завязывая сзади довольно длинный хвост прозрачной резиночкой. Юный стилист отложил расческу на фортепиано, поправляя свою работу. — Представляю, как я с этим выгляжу. — усмехнулся Чуя со смирением в голосе, локтями облокачиваясь на фортепиано и слегка прикрывая глаза, пытаясь вообразить себя с зачесанными назад волосами. — Ой, ну не начинай, тебе очень идет, между прочим. — развел руками Осаму, складывая принадлежности обратно, говоря тоном а-ля «я ж мать». Рыжеволосый решил не пререкаться, а потому замолчал. — и вообще, надо хотя бы сделать вид, что ты как-то уважаешь композиторов. Рахманинов почти лысый был, а вот Лист с каре, потрепанным жизнью, ходил. У тебя симбиоз. — саркастично вставил Дазай, что действительно вызвало улыбку на лице Исполнителя этих двоих композиторов. — Такими темпами все поразбегутся, как симбиоз на сцену выйдет. — Буркнул Рыжеволосый в ответ, однако продолжать перепалку они не хотели. Слыша какофонию из звуков, которые смешивались, сливались воедино, раздражая слух своими диссонансами, Накахара все еще боролся за свое душевное спокойствие, пытаясь оставаться невозмутимым. Но прямо сейчас он никак не является взрослым человеком. На его месте сейчас жизнерадостный ребенок, желающий прочесть все известные книги и объехать все неизвестные страны, изучить все возможное, поглощенный красками этого мира, пытающийся мечтательно рассмотреть в облаках фигуру какого-то животного или существа, которого потом разорвали на мелкие клочки, собирая их так, как нужно было взрослым, а не так, как было нужно самому Ребенку. В мыслях пустота, какая присуща только детям, наверное, младших лет. Он уже и почти забыл, что сейчас сидит в аудитории в ожидании собственного выхода. Оба Парня молчали, пока на лице Дазая была легкая и заботливая улыбка, которая никогда не менялась. Разве что на его излюбленную "манерную" . Тяжко даже представить, сколько времени прошло, но в скором времени за дверьми послышались шаги, а затем организатор концерта вошла в аудиторию, оповещая о том, что только что пошел четвертый номер, который довольно короткий, а потому Чуе следует через пять минут спуститься к выходу на сцену. Само слово "сцена" в таких ситуациях вселяет волнение, однако после всего выслушанного это не оказывало такого глобального эффекта. Потому Накахара лишь еще пару раз сыграл гамму, чтобы вновь проверить, разогреты ли руки. Все было относительно хорошо в этом плане. Юноши встали со своих мест. Осаму взял с собой мобильный, а Рыжеволосый стал прогонять в своей голове ноты, унимая паническое волнение. Студенты вышли из аудитории, закрывая ее. Ключ был у Шатена, так как он придет потом сразу же, как Чуя отыграет. Слушать кого-то еще нет смысла. Двое спустились к залу, проходя к входу в закулисье. Дазай видел, как Накахара все равно был взволнован, засунув теплые и отчасти потные руки в карманы брюк, потому он положил свою руку парню на плечо в успокаивающем жесте, как бы предвещая, что все будет хорошо. Когда стало понятно, что пятый номер подходит к завершению, Чую позвали в небольшую полукомнату, закрытую партерами со стороны зала. — Все хорошо. — одними губами прошептал Кареглазый, проводив туда Рыжеволосого, а сам он удалился в зал, ожидая окончания пятого. Ария какая-то. Послышались аплодисменты. Можно было сделать вывод, что зал был почти полон. И Осаму не ошибся. Он прошел в помещение, взглядом находя место поближе к сцене. Тут он заприметил Беловолосую макушку, рядом с которой сидел уже знакомый Брюнет. Пары ведь кончились. Как прекрасно, как раз рядом с ними имелось свободное место. Шатен быстро прошел к ним, заставляя тех пододвинуться на одно место ближе к центру. Скрипач светло улыбнулся, тут же отводя взгляд от Шатена, переключив внимание на выходящего Накахару, что сделали и остальные. Произведения объявили, а затем назвали педагога. Осаму Дазай. Как же лестно было слышать это. Зал поприветствовал исполнителя. Тот слегка неуверенным шагом прошел к инструменту, кланяясь слушателям и садясь за рояль. Кажется, в пятницу Накахара ходил в большой зал и пробовал играть здесь, так что ему не будет сложно на этом инструменте. Второкурсник поправил под себя банкетку, настраиваясь на произведение. Первым он играл Листа. Понимая, что он может играть, Юноша водрузил руки на клавиатуру, делая глубокий вдох и вспоминая темп. Как только он его поймал за хвост, он начал играть. Чуя все еще волновался, переживал, но всезатмевающей паники у него не было. Это хороший знак. Руки были слегка прохладными, но это не мешало ему играть, так как в зале было недостаточно холодно, чтобы окончательно замерзнуть. Рыжий вспомнил слова, сказанные ему около 20 минут назад.

Сыграй так, как хочешь ты

О да, этот Юноша собирается так сделать. Были все еще некоторые предрассудки касательно его ухода в музыку полностью, ведь возможно он вновь выпадет из текста, но он решил принять на себя этот риск. Ведь это намного лучше, чем остерегаться каждого шага, не так ли? Потому под сотни взглядов Голубоглазый благополучно позволил себе отпустить ситуацию, привычно закрывая глаза. Так было намного легче "воссоединиться" с мотивом, мелодией, произведением. Нет, ему не нужно было смотреть на клавиатуру. Совершенно бесполезное занятие для него, Студента со всего десятью годами стажа как пианиста. Руки прекрасно помнили, куда им нужно идти, пальцы помнили свои места до такой степени, что не нужно было даже задумываться о том, какой конкретно скачок или разворот нужно совершить. Механическая память — это, конечно, вещь замечательная, но когда у тебя есть приблизительный рисунок в голове, еще и звучание каждой фразы у тебя в голове, то не составляет труда идти дальше, позволяя себе полагаться на мышечную память и собственные ощущения. Каждая нота — свой цвет. Каждый мотив — своя палитра. Каждый текст произведения — свой холст. А Чуя является художником, который придумывает средства выразительности для того, чтобы нарисовать перед слушателями намного более впечатляющую и запоминающуюся картину, чтобы запечатлеть ее в памяти других людей еще на огромное количество времени. Сейчас он в выигрыше. Была пара грязных нот, они и незаметные были... но это ведь совершенно неважно. Это отнюдь не центр Вселенной. Главное, что зал затих, будучи очарованным и захваченным игрой Второкурсника. Каждый зритель и слушатель устремлял свой взгляд к исполнителю, который прямо сейчас словно был освещен не софитами, а игрой. Звуки струились четко, но не грубо. Накахара дышал вместе с музыкой. Нет, не так.

Чуя дышал музыкой.

Он был на высоте прямо сейчас. Весь зал был где-то на земле, а он возвышался над ними всеми. Публика была в оцепенении от исполнения первого произведения, потому, когда он его завершил, совершенно не сразу люди стали аплодировать. А лишь спустя какое-то время, когда Рыжий снял руки с клавиатуры. Зал залился громкими аплодисментами, а Чуя выдохнул, встав из-за инструмента, поклонившись, и садясь обратно, перестраиваясь на второй произведение. Самое сложное позади. Теперь Рахманинов. Не прошло и двух минут, как Чуя поймал темп и стал играть. Руки стали теплыми еще в середине прошлого произведения, а потому совершенно ничего не мешало ему играть. Может в прошлом произведении он слегка и загнал, но это не страшно. Ничего уже не страшно. Все это мелочи. Теперь исполнитель мог с уверенностью продолжать играть, держа улыбку на своем лице, полностью погружаясь в экстаз от собственного исполнения музыки. Звук инструмента наполнял весь зал, еще и будучи усиленным благодаря микрофонам, каждый уголок помещения был заполонен звуком. Рыжеволосый наслаждался этим. Несмотря на всю сложность произведения Рахманинова для него — из-за диапазона растяжки руки, разумеется,— он играл все чисто. Аккордовая часть у него пошла просто на "ура" , Второкурсник не задел ни одной ноты, играя на фортиссимо и держа слушателей в напряжении. На лице у Накахары было множество эмоций, которые он переживал, играя его произведения. Теперь он смело может назвать их своими. И это не будет ошибкой. Однако же все оттенки были на фоне улыбки, которая никогда не сходила с лица Студента, хоть иногда и приглушалась, а все же оставалась заметной. Кульминация была позади, наступала кода. И это прекрасный конец. На фортиссимо, но никоим образом он не грубый и не вычурный. Всего было в самый раз. В этом весь Чуя. И Дазай ощущает кожей все то, что исходит от зала и от самого Пианиста. Впервые за долгое время Третьекурсник почувствовал то, насколько един был вместе со всем остальным. Эти мурашки по коже от игры его Ученика, это восхищение, которое действительно заставляло сидеть с открытым ртом... Нет, он этого не делал, но ощущения были именно такие. Осаму чувствовал, как его дыхание перехватил объем звучания, эхом раздающийся везде. Звуковые волны вытесняли воздух, заставляя ловить его между паузами. Это поистине прекрасные чувства. Когда от произведения щемит грудь, появляется необъяснимое желание стать таким же грамотным с инструментом в обращении. Дозвучал последний аккорд, а Пианист снял руки с клавиатуры, как зал взорвался аплодисментами и криками "браво" . Конечно же эти трое сделали то же самое, поддержав Накахару. Тот встал около фортепиано, пытаясь отдышаться и кланяясь публике. Он постоял на сцене еще пару минут, получая нескрываемое наслаждение этим моментом, а затем удалился со сцены, проходя в закулисье. Третьекурсник тоже встал со своего места, уходя из зала под провожающие взгляды. О да, он был доволен. Он был рад. Его знает большая часть консерватории, а потому сейчас он удаляется со зрительских мест под улыбки большинства слушателей. Разумеется, Третьекурсника узнали. Потому он выскочил из зала, надвигаясь к аудитории, достав ключ из кармана. Накахара просто вернулся той же лестницей, что они и подошли к закулисью. Встретились они только там, да и то, Чуя шел немного дольше, встречая Осаму, сидящего за столом, собирая свои конспекты. — У меня нет слов, Чуя... Это было слишком. Нельзя же так над слушателями издеваться, вдруг у кого-то порок сердца! — С нескрываемым восхищением, искрящимся отовсюду, произнес Дазай, через шутку выражая свое почтение. Осаму встал из-за стола, подходя к Накахаре, деловито протянув ему руку, мол, "так держать" . На лице Шатена была искренняя улыбка, точно такая же, как и у Второкурсника. Тот все еще не мог словить свое дыхание после стольких пережитых эмоций, потому был слегка запыхавшимся. Голубоглазый протянул руку в ответ, пожимая ее, а после оказываясь в дружелюбных объятиях Кареглазого. Педагог усмехнулся, комментируя: — Ты огромный молодец. Я горжусь тобой. — Чуя был несказанно рад после всего произошедшего, он неуверенно протянул руку, аккуратно обнимая Дазая в ответ. — Спасибо, правда. — относительно тихо сказал Накахара. Его голос был еще слегка дрожащим после сцены, но это нормально. Творческое волнение плохим никогда не бывает. В мыслях отчетливо всплыли моменты после концертов в колледже. У Парня был прекрасный Педагог, который всегда поддерживал его. И после концертов он всегда делал то же самое. Он просто протягивал руки к Рыжеволосому, не в зависимости от того, как он сыграл. Казалось, что этот вечер пытается пробить его на слезу. Но не тут-то было. Постояв так пару мгновений, Юноши отстранились, продолжая улыбаться искренне. Этот момент ощущался по-иному. Не так, как мог бы ощущаться с кем-то еще. Понимать, что твой ровесник, который по чистой случайности оказался твоим учителем, говорит тебе же о том, что восхищен игрой... Это очень выбивает из колеи. И причем это не кто-то, а сам Дазай Осаму, считающийся лучшим Пианистом во всей консерватории и за ее пределами. — Можем пойти дослушать концерт, там не так много осталось. Всего ведь там около 10 номеров. Если ты хочешь, конечно. — предложил Шатен, на что Чуя отрицательно покачал головой. Он не любит ходить в зал после своего же выступления. Вместо этого он взял телефон в руки, открывая камеру, чтобы посмотреть на себя вообще. — О боже мой, каков красавец. — с иронией и сарказмом в голове произнес Накахара, рассматривая себя. Как же давно он не убирал волосы назад. Второкурсник, мягко говоря, в шоке. Дазай слегка посмеялся, скрестив руки на груди и демонстративно надувшись. — Не нравится ему хвостик, видите ли. — Третьекурсник закатил глаза, делая обиженный вид, но ему было просто смешно с реакции Накахары. Тот усмехнулся, ничего не ответив, а Педагог добавил серьезнее. — тебе просто непривычно, вот и все. Тебе идет, на самом деле. — с некоторым укором произнес все тот же. — Возможно. — на лице Чуи красовалась лишь обреченная улыбка, однако он не спешил вновь распускать волосы. Окей, возможно в будущем он так будет делать чаще. Голубоглазый открыл инстаграм, видя уведомление. — Ты когда фотографировать успевал вообще? — уливленно произнес Рыжеволосый, глядя на свою фотографию у Осаму в истории. Он Исполнителя отметил, понятное дело, потому Выступавший репостнул к себе в историю тоже. Дазай пожал плечами по-детски, типа: "Даже не знаю" . — признаю, фото хорошее. — с долей высокомерности озвучил вслух свою мысль Второкурсник, отложив телефон в сторону. На него накатывало чувство некой меланхолии после такого. — То-то же. Я не делаю плохих фото. Это так, на будущее. — усмехнулся Кареглазый тоже, собрав свои вещи в сумку. Накахара неторопливо делал то же самое. — к слову, Достоевский и Гоголь тоже там были. Аншлаг был. — так, будто между прочим сказал Кареглазый. Чуя был слегка удивлен, так как он даже не смотрел в зал. Да и не предоставлялось возможности. Свет настолько сильно слепил глаза, что не было видно всего, что ниже сцены. Там просто тьма была. — Я уже потом понял, что там был почти полный зал. — пожал плечами Рыжеволосый, переобуваясь в привычную обувь, а не эту, концертную. Пока они собирались, прошло ещё минут 15-20. Итого на часах уже 20:20. Концерт должен был уже закончиться. Юноши оделись, закрывая аудиторию и сдавая ее на вахту. На самом деле они просто дурачились. Немного. Парни оказались правы, некоторые люди уже расходились, но в фойе ещё все равно стоял шум. Осаму сдал ключ, но им даже не давали выйти, так как огромное множество людей их поздравляли. Как оказывается, кроме второго курса про Дазая-Педагога знали почти все. Весь первый курс тоже. К Кареглазому не подходили его однокурсники, но они тоже были в курсе. Короче говоря, половина всей консерватории номинально это знали, а теперь они увидели результат. Конечно, были и те, кто слышал об этом впервые. Чаще это были педагоги. Они тоже подходили к Чуе и Осаму и поздравляли их. Юноши выждали Достоевского и Гоголя, все же двигаясь к выходу из консы. — Это было круто! — оптимистично произнес Николай, всплеснув руками к небу. Энергия из него била ручьем. Видимо, так на него всегда действуют концерты. Это в прошлый раз он затих. — Накахара, это действительно было нечто. — сдержанно поддержал Скрипача Федор, когда они шли к метро. — Называй просто Чуей. — попросил Рыжеволосый, будучи слегка смущенным этими комплиментами. Ему не приходилось ранее чувствовать на себе такое огромное внимание. Несомненно, на него и раньше обращали это самое внимание, но сейчас это ощущалось совершенно по-иному. И нет, Накахара не пытался завысить свое Эго. Сейчас в нем плескалась эта безграничная радость — он смог, он сыграл. Это огромный груз с плеч, просто неимоверный. Это, казалось бы, такая мелочь, но внутри это всегда ощущается победоносно. В особенности тогда, когда ты претерпеваешь огромные проблемы в выступлениях. Сейчас Чуя ощущает вдохновленность и приподнятость, потому что он это заслужил. Правда. — Вы хорошо постарались. — добавил Николай, пока они заходили в метро. На каждом ещё остался несмываемый эффект от того, как сыграл Чуя. Если Вы не можете поверить, что слушатели ощущают кожей игру выступающего— посетите один раз филармонию или театр. А если Вы имеете представление о том, какие эмоции ощущает каждый человек, сидящий в зале, когда Исполнителя можно назвать «феноменом», то Вы можете представить себе, какое впечатление остается после таких событий. У самого возникает желание сесть за инструмент, начать работать не покладая рук, чтобы хоть как-то приблизиться к подобному результату. Это до безумия важное и теплое чувство, которое заставляет двигаться дальше. Именно поэтому музыканты посещают различные заведения, где показаны виды искусства. Это действительно вдохновляет. Даже если это слово теряет свой смысл, кажется нам ложью и обманом, но оно всё ещё есть. Его нельзя описать четко, так как оно варьируется от желания переделать все возможные занятия, до стать композитором, допустим. Это сравнимо с топливом, подливаемое в автомобиль, чтобы тот мог дальше ехать. — Чуя сделал очень многое. Могу с уверенностью сказать, что мой первый ученик стал успехом. — с демонстративной гордостью произнес Дазай, продолжая забрасывать Накахару комплиментами по поводу его игры. Он уверен, что ему было важно это слышать, потому продолжал. Даже если его это смущало. Парень действительно стушевался, слыша эти слова и заходя в вагон. — Всем бы таких учеников. — слегка саркастично произнес Достоевский, продолжая держать легкую ухмылку на лице. Он понимал, что удовлетворен этим выступлением, как и все остальные. Потому мог позволить себе быть немного более свободным в выборе слов для другого. А ещё в его голове всплыла пара мыслей, которые он благополучно отбросил в дальний ящик, закрывая его на ключ, оставляя до лучших времен. Оба Юноши спокойно выдохнули. Между ними повисла тишина, разрываемая исключительно звуками метро, наполненная усталостью. — До завтра. — сказали оба, выходя на нужной остановке. Говорить ни о чем не хотелось, хоть каждый и был преисполнен чувством легкой меланхолии и эйфории. Для Осаму это было странным. Спустя годы, долгие-долгие годы, Шатен почувствовал это восхищение чужой игрой. И это было не банально: «Вау, круто!», а это была дотошно рассмотрена каждая деталь, каждая мелочь. К чему ни прикоснись— все хорошо. Все выверено. И это действительно была радость за Чую. Он смог. И Дазай повторит это ещё бесконечное количество раз, если нужно будет. Поэтому для Третьекурсника встает небольшой вопрос: «Почему сейчас?». Но ответа на этот вопрос нет. Вообще. И он не может об этом думать. Все слишком сложно. Почему именно этот Рыжий пианист смог пробудить какие-то мало-мальски человеческие чувства, заставив почувствовать Осаму живым человеком? Почему именно сейчас, сегодня, в этот месяц, год? Загадка. А что он вообще чувствует? — Как же выматывают такие концерты… Но это не отменяет того, что я доволен. — отрапортовал Накахара, когда те ввалились в свою квартиру, будучи действительно уставшими. Быть на людях всегда сложно. Всегда высасывает все жизненные силы, заставляя просто лежать в постели, пытаясь заснуть. Но именно из-за чрезмерной усталости в голове пустота. Абсолютная пустота. И ты уже не думаешь ни о чем. — Это хорошо. — слегка безучастно промолвил Кареглазый в ответ, уходя в свою комнату, дабы переодеться. Затем он пошел на кухню, включив чайник. Чуя тоже пришел. Не диво, что он явно был голодным. На часах было 9 вечера. Голубоглазый устало потер виски, пытаясь сопротивляться находящему на него сну. Парни предпочли просто молчать, употребляя пищу, необходимую для их функционирования. В квартире стоял аромат истощенности. Парни спокойно поели, убрав за собой со стола, разошлись по своим комнатам. Накахара с облегчением плюхнулся на кровать, делая выдох. Сегодняшний день был и впрямь хороший. После каждого подобного выступления словно гора с плеч, ведь Он успел. Чуя выучил эти произведения, сыграв их на сцене. Это крайне сложно, но оно того стоило. Поэтому его вырубило почти мгновенно, как только он положил телефон с будильником на тумбочку. Усталость никого не щадит. Осаму же сел читать книгу, изредка поглядывая на телефон, на который ему приходят уведомления от знакомых, отвечающих на историю в инстаграме. Много кто был на этом концерте, оно и немудрено, что все знают об этом. Поначалу Дазай не отвечал на уведомления, но затем краем глаза зацепил выскакивающее название аккаунта. Его мама, а затем и отец. Оба лайкнули историю. Можно быть уверенным, что они сейчас будут спрашивать об этом. Не прошло и пары секунд, как на телефон пришло уведомление, понятное дело, от родителей. М: "Как все прошло?" Верно, она ведь даже не знала о том, что Рыжий сегодня должен был играть. Что-то Дазай заносился, совсем уж и позабыл о том, чтобы поговорить с родителями хотя бы немного. Д: "Можете поздравить, теперь я явно буду не только лучшим пианистом в консе, но еще и преподавателем." М: "Папа тоже очень рад за тебя. Гордость семьи." Д: "Да ладно вам, еще не столько много всего я и сделал..." М: "О, ну да, мы и забыли, что ты еще не съездил на конкурс Чайковского. Точно." Д: "Все-то вы помните." М: "Ну а как еще? Сын же только об этом и говорит обычно." Д: "Ой, ну не начинай, мам..." М: "Ладно-ладно. Молчу. Но в любом случае мы тобой гордимся и безгранично за тебя рады. И за Накахару тоже." Д: "Спасибо большое. Он хорошо постарался." Третьекурсник отложил телефон в сторону, улыбаясь. Даже на расстоянии пытается контролировать. И он ведь уже совсем не маленький, чтобы напоминать ему об "отбое" в 10 вечера. Хотя, возможно, иногда это и нужно... Но Пианист и сам может о себе позаботиться! Не настолько это и сложно. Просто родители всегда все преувеличивают и гиперболизируют. Подумаешь, лечь в четыре утра... Ну ерунда ведь, правда? На улице темно еще в это время? Темно. Так в чем проблема? Вот и Дазай их не видит. Продолжая читать книгу, пробегаясь по строчкам глазами, он время от времени отходил от мысли, предпринимая попытки подумать о сегодняшнем концерте еще раз. Мысленно в голове прокручивались отрывки этого прекрасного вечера, который оказался одним из самых лучших за последнее время. Да и вообще в последнее время что-то очень все хорошо идет, даже подозрительно как-то. Но разбираться в этом уже не хочется. Хорошо — и хорошо. Но важен здесь другой факт. Осаму ощутил это восхищение, которое заставляет кровь в жилах стыть. А значит это, что Накахара слишком хорошо сыграл. Сложно в чем-то разобраться, когда толком ты ничего не чувствуешь, а здесь резко тебя накрывает из-за какой-то игры на фортепиано. Это просто... странно. Если так подумать, то за последнее время у него случилось относительно большое множество таких всплесков, когда за последние три года их было хорошо если два раза. И причиной этому служил лишь один и тот же человек. Почему? Что он вообще чувствует по отношению ко всем его знакомым? Опять он в это все лезет, пытаясь понять, по какой причине система дает сбой. Потому что это важно. Столько лет он различными способами предпринимал попытки возвратить свою человеческую натуру, а здесь все так легко и просто. Как это называется вообще? Ах да, возвращаться вниманием к книге, точно... Да, о чем там он читал последние 3 страницы? Ладно, придется пойти обратно. А что он чувствует к Чуе? «Так, нет, книгу читать сейчас плохая затея»— промелькнуло в мыслях у Дазая, а потому книга быстро захлопнулась, откладываясь куда-то подальше. С глаз долой. Ну не сейчас. Чуя. Кто он ему? Достоевский и Гоголь твердят, что Накахара… Нет, даже думать об этом сложно. Вообще представить это сложно. Но почему тогда он так безусловно доверился Осаму, да, не с первого раза, но сделал это? Почему он продолжает помогать Дазаю с тем, чем может? Действительно, почему он так легко согласился переехать в квартиру фактически незнакомого для него человека? Вопросы кажутся весомыми, а ответа на них нет. Возможно Достоевский и Гоголь правы, но Третьекурсник не хочет верить в это. Просто не желает. Гадать можно бесконечно, а что он сам по этому поводу чувствует? Тяжело решить. Не хотелось бы делать поспешных выводов. Вообще никакие выводы делать сейчас не хочется. Да, Накахара хороший пианист, светлый человек априори. Но разобраться с тем, что чувствует Третьекурсник — выше его сил. Слишком. Он понимает, что это нечто мутное, куда лезть не особо хочется, а надо. Вечно убегать ведь не получится, не так ли? Или ты так и собираешься забрасывать размышления на эту тему в дальний ящик, Дазай Осаму? Завтра вставать на пары. Хватит на сегодня рефлексий. Нечего портить самому себе и без того прелестный день. Будильник на 10 утра и в постель. Не стоит сейчас об этом думать. Все же можно ведь повременить…

***

— Чуя, вчера ты сыграл великолепно! — подошла к нему Луиза, вместе с ещё некоторыми ребятами из его группы. Накахара стоял у стены, никого не трогая, свыкнувшись с вечным молчанием. Но, к его удивлению, на него вновь обратили внимание. — Дазай явно хороший учитель.— произнес парень-духовик, стоя рядом с Пианистом. Тот лишь улыбался и молча кивал. Все это кажется таким лицемерием… Возможно, Луиза или этот парень не с плохими намерениями, но как знать, почему они так резко переключились на Рыжего вновь. — Спасибо, Дазай и впрямь многое сделал. — сдержанно отвечал Накахара, пытаясь улыбаться студентам, которые были весьма воодушевлены его игрой. Такое было у Чуи пару раз. Второкурсник привык к тому, что его исполнения могут заставить людей рыдать или ощущать вдохновение, а потому это не было удивлением для него. Через пару дней все утихнет, уляжется. Все забудут об этом. Все как обычно. — Что и ожидалось от гениального пианиста. — Буичиро Ширасэ относительно грубо и четко произнес эти слова, отталкиваясь от противоположной стены, держа руки в карманах. Сколько еще он будет вести себя настолько по-детски, хорохориться перед Накахарой? Будто он такая важная персона здесь. Но о своих мыслях Голубоглазый знать не давал, продолжая держать свое лицо перед остальными. — У него больше опыта, неудивительно, что ты сыграл эти произведения именно под его руководством. — важно продолжал заявлять Светловолосый парень, став напротив Чуи, скрестив руки на груди в некоторой защитной позе. Рыжий знает, что это значит. — Так и есть. — продолжал держать свой настрой Накахара, видя то, что Ширасэ настроен враждебно, но это лишь прикрытие. Его маска высокомерия является лишь отмазкой, чтобы не признавать свою ошибку. Как обычно. Этого Юношу читать ничего не стоит, он до того прозрачен, что любое пятно видно на нем, еще и в глаза бросается. — А сам Дазай что? Он же на конкурсе первое место взял не так давно...— продолжал кто-то из студентов. Вот нашли уже повод поговорить, будут цепляться за все, что только возможно. Но винить их бесполезно, абсолютно и совершенно точно. Что им от этого сделается, а? Ровным счетом ничего. Им лишь бы поговорить. Как и всем остальным. Потому все дружно закивали головами, вспоминая. Дазай всегда являлся своеобразной притчей во языцех, так как его игра никогда не оставалась без внимания у всех отделений — и даже хоровых — А потому знает о нем каждый. Отныне еще и Чуя является его "наследником" этой участи, судя по всему. Так как говорят много, говорят долго, все это не будет чем-то просто а-ля "шокирующая новость" , которая позже должна утихнуть. — Можем поговорить? — пока отвлеклись все остальные на разговоры об Осаму, Буичиро сказал тише, глядя прямо на Накахару с самоуверенностью. Это нормальное явление. Потому Рыжий кивнул, отходя в сторону от однокурсников, идя к той же лестнице, где они пытались поговорить в прошлый раз. Ширасэ успел лишь вздохнуть, дабы начать говорить, как Голубоглазый его опередил. — Не извиняйся. — отчеканил Пианист, стоя у окна. На вид он не был напряжен или агрессивен, просто констатировал факт. Заранее всегда можно знать, что скажет собеседник, уж тем более, если знаешь его довольно долгое время. Балалаечник поджал губы, отводя в сторону тяжелый взгляд. Упорство всегда в нем было, а потому даже сейчас он не хотел показывать, что признает свою ошибку. — Я тогда наговорил многое... — слегка незавершенно промолвил свои мысли Народник, пытаясь сказать то, что хотелось бы. Парень чувствовал вину за содеянное, так как он, даже не разобравшись в ситуации, стал предъявлять тогда Чуе. Ведь Пианист не в игрушки играл все время, а работал, чтобы его труды в будущем окупились. Но неделю назад Буичиро до этого не дошел; лишь когда он увидел результат, Студент сообразил, что к чему было. Накахара безучастно смотрел на Ширасэ, ожидая дальнейших слов. Если он хочет что-то сказать, то пусть говорит, а не надеется на то, что Рыжий его поймет и без слов. Размечтался. — я не ожидал, что так все выйдет. И я хотел попросить прощения за это. Был не прав. Признаю. — Парню сложно давались эти слова, так как самое ярое, что он ненавидел в жизни — это извиняться. Звучит даже противно. Но иногда это нужно делать. Так, хотя бы для общего развития. Рыжеволосый вздохнул, оставляя повисшую между ними тишину, затем вновь начиная говорить речитативным тоном. — Я не в обиде. И не обижался. Потому прощать тебя не за что. — Пианист тщательно рассматривал Светловолосого, выискивая приметы какой-либо реакции с его стороны. Казалось, второй был в легком замешательстве. Но именно этого Рыжеволосый и добивался. — Мы можем продолжать... дружить? — задал наивный вопрос Ширасэ, хоть и старался выглядеть серьезно, он был ребенком. Абсолютным ребенком, который ровным счетом ничего не понимает в этой жизни. У него все так легко, так просто, что весь мир прямо розовый, вокруг скачут пони и цветут круглый год цветы. Накахара ответил с легкой усмешкой: — А мы когда-то дружили? Не припоминаю такого. — Чуя лишь театрально делал вид, что его этот вопрос волнует. — Мы всегда были лишь знакомыми и однокурсниками. — затем внезапно серьезно произнес Рыжеволосый, вновь посмотрев на Балалечника, в глазах которого все еще читалась растерянность. Ей богу, как ребенок, лишившийся машинки и не получающий ее обратно. — Почему ты так думаешь? — не менее странный вопрос построил Парень. Какой же он простой, прямо плакать хочется. Но чужому свои мозги не вставишь. — Почему? Действительно, почему же... — в очередной раз использовал этот мимический рисунок Голубоглазый, словно он задумался об этом всерьез. — наверное потому, что друг — это немного другое. Не замечал? — без наезда вопрошал Накахара, но ему было все равно, ответит ли он. Потому позволил себе бестактно перебить Однокурсника, пытающегося выстроить догадку: — В общем, я на тебя не в обиде, но вновь возвращаться к вам я не собираюсь. Я не завишу от вас, вы не зависите от меня. Можете никуда не звать, мне вообще все равно. — достаточно сухо и скупо добавил Чуя, разворачиваясь и выходя с лестничной клетки, надвигаясь к нужной ему аудитории. На душе повисло некое разочарование и ликование одновременно. С одной стороны, его тошнило уже от этих лиц, которые при любой удобной возможности спешат слинять, лишь бы подгадить другому репутацию, а с другой... Накахаре уже не нужны его однокурсники, они слишком посредственные, скучные, однообразные, ленивые и так далее. Большинство из них буквально как дети малые, что он, когда компания ходила куда-то выпить, постоянно присматривал за ними, так как многих могло развезти уже от двух шотов. Благо Рыжий перерос этот период, когда ходил бухать с ними. Уже как почти год. Пианист редко появлялся на подобного рода тусовках, только если они организованно шли в нормальные места. А так — не-а. Студенты тем временем уже зашли в аудиторию, а Голубоглазый лишь пошел на свое привычное место, в надежде, что никто его трогать не будет. Да, пару студентов завело диалог с ним, но он так же быстро закончился, не успев начаться. А затем началась пара. Буичиро так и не сел к Чуе, что было ему в радость. Несомненно, отношения налаживать с кем-то нужно, но теперь Накахара посмотрел на это все с другой стороны, понимая, что не так уж оно ему и нужно. А, если быть точнее, вообще не нужно. Встречи с ними не идут ни в какое сравнение с тем вечером в игровом клубе. Поэтому теперь должно стать понятно, как именно Рыжий расставил приоритеты. Спустя его две пары, на телефон пришло сообщение от Дазая. Д: "Фукудзава попросил зайти, у тебя когда форточка?" Ч: "Как раз прямо сейчас." Д: "Встретимся у его аудитории." Второкурсник положил телефон в карман, спускаясь с четвертого этажа на второй, где был кабинет Юкичи. Он неспешно выдвинулся к ней, вальяжно идя по ступенькам, проигрывая какой-то уж больно знакомый мотив у себя в голове, но Юноша не мог вспомнить, откуда он вообще. Вероятно, из какой-то оперы. Наверное. Он не уверен. Сойдя по лестнице вниз, он повернул к знакомой аудитории, где уже стоял Дазай. Парни постучали в дверь, заходя в кабинет, за столом привычно сидел Фукудзава, копаясь в бумажках, которые ему постоянно нужно было заполнять. Они вообще кончаются хотя бы когда-то? — Рад вас видеть. — заметил Педагог вошедших Студентов, поднимая голову и поправляя свои очки. Юноши стояли около дверного проема, уставившись на Преподавателя. — вчерашнее выступление было замечательным. Вы оба очень много сделали. — слышать эти слова в -надцатый раз было странно, однако они уже привыкли, а потому были серьезны. Светловолосый мужчина продолжил: — Я думаю, что в таком случае вас стоит оставить как Педагога и Ученика. Так держать. — с гордостью произнес Фукудзава, по-отцовски улыбаясь. На самом деле он не переживал ни за то, что это у него нагрузку снимут, ни за то, что Дазай и Чуя еще лишь студенты. Если Накахаре помог двигаться дальше Осаму, то Накахара может сделать то же самое для Дазая. Почему-то это кажется правдой. В это хотелось бы верить. Студенты переглянулись между собой, по-прежнему стоя у дверей, улыбаясь. — Это все, что я хотел вам обоим сказать. — Премного благодарен. — произнес Шатен, а сразу после него это сделал и Рыжий. — Спасибо Вам. — парни откланялись Юкичи, собираясь выходить из кабинета. — Дазай, ты ведь помнишь, что у тебя самого в следующий четверг концерт? — окликнул того Педагог, когда они уже почти покинули кабинет. Точно, концерт. Замерши на секунду в исступлении, Кареглазый произвел "загрузку" данных, все же отвечая. — А, да. Помню. — с прежней улыбкой отозвался Третьекурсник. — Всего доброго. — И вам тоже удачи в работе. — пожелал Фукудзава, провожая взглядом этих двоих. Кажется, они выглядели счастливыми прямо сейчас. Судя по всему, правильно все же было поставить их вместе. А Студенты тем временем вышли из аудитории, давая друг другу пять. Справились ведь. Даже заслужили признание и похвалу Профессора, а это было наравне с заоблачными фантазиями для всех и каждого. Потому что Шефу редко можно угодить, так еще и заслужить уважение. — Ты сейчас пойдешь заниматься? — спросил Осаму, когда они дошли до лестницы, каждый думая о своем. — У меня форточка пока что. Думаю, что надо сходить куда-то, проветриться. — Поразмыслил Чуя, озвучивая свои мысли вслух. И впрямь. Сегодня погода благоприятная, почему бы и нет, собственно? Кареглазый понимающе кивнул. — У меня самого сегодня концертмейстерский класс и одна пара. Так что потом будем заниматься дальше. — констатировал факт Дазай, уходя на свой третий этаж, отпуская Накахару на первый, чтобы чем-то заняться в перерыве. Действительно можно было бы погулять, но на улице все еще довольно прохладно. Впрочем, не беда. Холод — не жара. Потому Голубоглазый взял свое пальто, одеваясь, и вышел из консерватории, идя к выходу за ограждение. Куда он собирался пойти — не придумал еще. Но где-то походить надо было. Просто сиюминутное желание, которое хотелось бы удовлетворить. А Осаму зашел в аудиторию, где они обычно встречаются с Рюноскэ. Сейчас там было еще пусто, потому Дазай решил изъявить желание и позаниматься хотя бы немного. Но разбор сделать не выйдет. Очки нужно надевать. Потому придется делать то, к чему уже есть заготовки. Продолжить делать Шопена. Почему-то сейчас Парень чувствовал необъяснимую тягу к тому, чтобы играть. Вообще априори все. Вот так ему захотелось. Если быть точным, то это Чуя заразил его данным энтузиазмом к игре. Такое часто происходит и бывает после концертов. Когда Кареглазый был еще ребенком, он часто ходил по концертам, а потому лишь сильнее воодушевлялся и собирал силы в кулак, начиная работать с какой-то немыслимой обучаемостью. И если кто-то начинал твердить о "выгорании" , то Осаму плевал на все это с высокой колокольни. Хотелось играть? Играл. Не хотелось? Тоже играл. Все время играл. Так было привычнее. Никакой стимул не сравнится с дисциплиной. Надо бы пройти все технические места в балладе, если выйдет. Все-таки она большая и длинная, страниц много, а мест для работы и того больше. Ведь при отработке весь текст произведения можно смело умножать на два, так как сначала всегда прорабатывается какой-то такт, а потом он вписывается в общую картину, ибо зачастую случается такое, что отдельно такт играется, а вместе с контекстом — нет. В этом вся проблема каждого музыканта. Бывает, конечно, и наоборот, но намного реже. Потому Дазай быстро разыгрался, приступая к работе. "Не откладывай на завтра того, что можно сделать сегодня" — святое правило, по нему и стоит работать. Всегда помогало да и сейчас помогает. После прихода Акутагавы старшего, Осаму быстро сложил свое полотно, кладя его в сумку, чтобы не забыть в случае чего. — Шопена играешь? — не ускользнуло от глаз Рюноскэ название нот, которое было в самом верху страничек. Обычно он не задавал таких резких вопросов, но сейчас, кажется, был удивлен. Очень. Шатену даже не нужно было отвечать, как Второкурсник добавил: — Сил и терпения. — О, они мне явно понадобятся. — без сарказма, но с самоиронией произнес Кареглазый, достав нужную партитуру и вновь возвращаясь за фортепиано. Кларнетист достал свой инструмент, собирая его и проверяя. На самом деле у них такое произведение, в котором играть особо нечего. До середины. А дальше начинается модуляция, после нее идет несколько вариаций, прежде чем выход на глобальную аккордовую часть все завершает. Но вся проблема в том, что здесь с ритмом крайне странно все, потому из-за невнимательности кого-то из ребят они сбивались, но не ругались. Вообще никогда. Каждый из них прекрасно понимал, что всякое бывает, невозможно совершенно всегда следить за нотами, потому что так или иначе ты отвлечешься в какой-то момент, а в эстраде такого не терпится. В голове у Обоих крутилась шутка, которая ходит среди многих композиторов: "Учебник по эстрадно-джазовой импровизации: играй все что хочешь, лишь бы звучало. Учебник по гармонии: Не звучит? Неважно, играй по правилам" . И это было правдой. Потому учить эстраду сложнее, чем классику. В особенности если попадаешь в дуэт. Парни пытались сыграть первую цифру, которая длилась около 7 тактов, так еще и в супер-медленном темпе, около получаса. Потому что там эти чертовы паузы не давали им покоя. Да и было слегка непривычно слушать гармонию, пытаясь вступить в нужный момент, потому что идет синкопированный ритм. А если ты не сделаешь это смещение долей — пиши, пропало. Горе-музыкант ты. Рано или поздно, но участь играть джаз или эстраду настигнет каждого. В кабаках-то тоже играть можно, мало ли навык пригодится? И педагоги тоже так считают, ибо совершенно не щадят студентов, давая им замысловатые произведения. Не то чтобы все были так уж недовольны... Пожаловаться хочется, хоть и претензий как таковых нет. Затем Студенты продвинулись до 28 такта. А это кое-как переваливает за четверть произведения. Благо Акутагава пришел раньше, как и всегда, что является причиной, почему Дазай не опоздал на пару. Третьекурсник посмотрел на время, замечая, что до пары пять минут. Потому он быстро попрощался с Кларнетистом, убегая на свою пару. Еще и у Фукудзавы она. Нет, он бы простил ему опоздание, но все же пользоваться его добротой душевной не очень хотелось. Негоже это делать. Лучше прийти во время, сохранить себе плюсик в карму, на всякий случай. Куда-то попозже. Осаму быстрым шагом прошел в аудиторию, видя бесконечно посещающего пары Достоевского. Тот меланхолично смотрел в окно и далеко не сразу заметил присутствие соседа. Шатен разложил вещи, садясь за парту, вздыхая из-за того, насколько же утомительно учить концертмейстерский класс вместе с кем-то. Вот честное слово, играл бы на треугольнике каком-нибудь, и этого всего бы не было. Хотя что ему мешает играть на треугольнике прямо сейчас? Статус гениального пианиста и третий год консерватории. Ой, да, точно. А мог бы сидеть в оркестре за копейки. Тоже как вариант. И все же хорошо, что он не скрипач... Пара по транскрипции и импровизации уже началась, надо бы мысленно вернуться туда, а не сожалеть о том, что стал пианистом, а не каким-то ударником. Хотя это тоже ничем не лучше. Ну и ладно. Хоть на паре посидит. Шатен сосредоточился на материале, что им давал Фукудзава. Время пролетело совершенно незаметно. Осаму попрощался с Достоевским, видя сообщение с номером аудитории у себя на телефоне. Даже несмотря на удачный концерт, заниматься все же надо, так как профессия музыканта это не про "достиг и забыл" , а это долгий процесс, в котором нет предела совершенству. Сыграй ты одно произведение в 14-летнем возрасте, потом забудь про него и возьми заново в какие-нибудь 18-19, так ты уже будешь играть совершенно по-другому, потому что изменится очень многое за эти четыре года. В этом одновременно плюс и минус профессии музыкантов. С одной стороны, у тебя никогда не заканчивается работа над произведением, а с другой — ты не можешь просто оставить игру на неделю-две, потому что твой прогресс благополучно откатится назад. Потому совершенно не многие люди продолжают учиться в музыкальном направлении. Большинство попросту не выдерживает, вот и уходят. Дазай в очередной раз постучался в аудиторию, заходя к Накахаре, который уже занимался. Кажется, теперь он не будет настолько щепетильно относиться ко всему, что он делает. Это нормально. Когда ты чего-то достигаешь, в большинстве своем тебе хочется отдыха, в то время как кто-то другой будет продолжать работать. И продолжать работать совсем не потому, что тебе это нравится или ты горишь, хотя и такое случается. А потому, что если ты попытаешься дать себе слабину, влезешь в недельный, допустим, отдых, то затем тебе будет крайне тяжко собрать свои силы в кулак и вновь начать работать. Конечно, не у всех и каждого так происходит, но такое имеет место быть. Поэтому Шатен всегда продолжает работу. Это в консерватории он дал себе "раздолье" , потому что понял, что сила воли уже железная, следовательно, если ему нужно будет что-то сесть и выучить, он без проблем сядет за инструмент. — Технику добиваешь? — спросил Кареглазый, кладя свои вещи на стул, садясь рядом с Рыжеволосым. — Да, все же вчера я не все выговорил в нотах. Видимо, заболталось немного. — пояснил Второкурсник, отрываясь от игры на пару мгновений. — Ничего, ты относительно мало играл в медленных темпах в последнее время, так что ничего страшного здесь нет. — Чуя и сам это знал, потому что произведения имеют свойство забалтываться, а пальцы — "скручиваться в фигу" . Конечно, до второго лучше никогда не доводить, так как после этого предстоит очень много времени провести с текстом, чтобы снова "распутать" и заставить пальцы играть. У кого-то забалтывается быстрее, у кого-то медленнее, у кого-то никогда, а у кого-то уже после пары проигрываний произведения в быстром темпе. Простая физиология, ибо у каждого разные физические параметры. Невозможно ведь всем быть одинаковыми. — Да, я последнюю неделю в медленном темпе максимум три раза играл, остальное по мелочи отрабатывал. — с легкой самоиронией произнес Голубоглазый, вновь водружая руки на клавиатуру и приступая к отработке. И впрямь, этот этап всегда был особо важным. На самом деле, Кареглазый сейчас не был нужен, он просто сидел и следил за Накахарой, дабы тот по чистой случайности не сделал себе хуже, если вдруг заболят руки. Наверное, только для этого преподаватели в консерватории и нужны. Подкорректировать что-то по мелочи, поправить, подсказать, направить. А все остальное зависит от Студента. Никто в шею тебя гонять не будет. Если ты хочешь заниматься — делай это самостоятельно, потому что всем на тебя, откровенно говоря, плевать, но лишь до тех пор, пока ты не покажешь интерес к чему-то. Профессора всегда готовы помочь, подсказать и научить, но только в том случае, если тебе это будет нужно. А иначе какой смысл напрягаться? Уже давным-давно прошел тот период времени, когда на учеников можно было как-то повлиять. Это, к слову, еще одна из причин, по которой множество людей, горящих музыкой, просто теряли интерес. Ведь такое огромное количество прекрасных исполнителей загубили себя, перешедши в консерваторию. В колледже с тобой еще работают, возятся, объясняют, гоняют. А в консе на тебя всем абсолютно плевать. Студент чувствует раздолье, начинает переставать регулярно садиться за инструмент и прочее, прогуливает пары, а затем, когда приходит время сдавать государственный экзамен, все тотчас хватаются за голову, в попытках выучить нужные произведения. Но это не увенчается успехом, однако на первые разы может и прокатить. Потому что Музыкант отвыкает работать, он не видит перед собой цели; ему кажется, что все так легко и просто, радуется тому, что стал фактическим козлом отпущения. А после выясняется, что он не может нормально выучить даже свою программу, потому что все время просто гонял балду, отнекиваясь, мол, "да потом все выучу" . Впрочем, это не единственная из всех причин. Крайне много различных абсолютно не нужных предметов, допустим, как пара у ректора, на которую голова с плеч, однако ты обязан быть. Самое ужасное, когда это еще и теория музыки, а тетка отвратительная, как на нее ни глянь. Благо парням повезло — ректор обошла их стороной. Огромное множество чудесных исполнителей похоронили свои возможности и сноровку во времена учебы в высшем учебном заведении, так как не смогли выдержать себя в тонусе, не смогли уберечь в себе азарт к игре. И чем старше курс, тем дальше Студенты выглядят немощными, пессимистичными и амебными. Стоит лишь взглянуть на пятый курс — самый забитый — каждый там играет слабую программу, которую кое-как смог осилить к концу года, понимая, что ничего не изменить, так как уже стало поздно. И за экзамен им можно выставлять низший балл. Но кто это будет делать, скажите на милость, когда у Профессоров сразу возникнут проблемы? Ведь если поставить низший балл на выпускном экзамене, то этих "музыкантов" нельзя даже допустить к работе в каком-либо месте. Даже в доме искусств в поселке городского типа. Соответственно, сразу поднимется шум: "как так, почему столько студентов получили двойки?" , — а после этого всех ждет крайне жесткая проверка. Тогда никому не будет хорошо. Приходится ставить даже самым бесполезным Студентам минимальный балл, дабы их могли допустить к работе и выпустить из консерватории. Становится вопрос, который волнует всех Педагогов: а почему студент потерял интерес настолько, что он даже ничего не выучил к экзамену? У каждого причина будет разная. Кто-то потерялся по дороге, а преподаватель не помог. Кого-то не научили работать самостоятельно, а никто не хотел заниматься этим. У кого-то изначально не было самодисциплины, а кто-то с самого начала оказался в музыке не по своей воле. Но итог у всех одинаков. Да, есть все же выходцы, сохранившие в себе пылающий огонь, становясь полноценными музыкантами, посвящая себя всецело этому делу, но их очень мало. Это фактически считанные единицы, которые буквально появляются с вероятностью один к тысяче. Может, к десяти тысячам. Многие исполнители после окончания консерватории становятся растерянными. Потому что им больше не кладут произведения в руки; у них нет цели работать; их не заставляют заниматься; их не курируют, как играть правильно. Всё, они полностью свободны и в своем владении. Остается работать самому по себе, ища способы, где бы ты мог заработать себе на жизнь. Именно поэтому свое "имя" ты должен заработать еще во время учебы, чтобы потом вдруг не очнуться в реалиях и испугаться того, что ты остался совершенно ни с чем, кроме твоего инструмента. Когда у тебя есть база, остальные будут за тобой следить и тебя видеть. Возможно, пригласят учиться дальше, может быть пригласят стать Профессором в каком-то учебном заведении, будут вылавливать тебя, чтобы сделать концерт с твоим участием. И все это, разумеется, небесплатно. И именно ради этого нужно было проделать такую огромную работу, именно для этого нужно было не бояться пробовать, даже если знал, что шанс облажаться намного больше, чем взять вершину. Если ты изначально получил себе имя, поработав еще в музыкальной школе и колледже, то, считай, все остальное у тебя в кармане. Это как инвестиция: сначала вкладываешь, а затем, спустя долгое-долгое время, получаешь результат, в несколько раз превосходящий первоначальный вклад. А многие этого не понимают. Потому становятся посредственными музыкантами, сидящими в своем болоте. Да даже если ты просто пойдешь работать в оркестре, то очень уж мала вероятность, что возьмут человека с буквально нулевыми способностями. Впрочем, их и музыкантами уже назвать сложно. Это говорит о том, что не стоит терять свои шансы. Кто-то хорош в дуэте, кто-то хорош сольно, кто-то хорош в теоретической части, а кто-то — в практической. Кто-то эмоционален, а кто-то рационален. Кто-то исполнитель, а кто-то композитор. Кто-то выделяется, а кто-то посредственен. И абсолютно во всем есть свои плюсы. Главное — вовремя их увидеть, как это сделал Чуя и Осаму в свое время. У каждого ведь был период, когда хотелось бросить музыку. Но кого-то сдержали родители, за что теперь эта персона благодарна им, хоть раньше поливала грязью в недовольстве. Кто-то был до мозга костей рационален, из-за чего прекрасно понимал и осознавал, что это пройдет, что без музыки он просто не протянет дольше. Разные есть ситуации. Очень много разных. Но тратить на них время нет смысла. Стоит быть благодарным, что прямо сейчас Дазай — гениальный пианист — наблюдает за игрой Накахары — не менее гениального пианиста, просто немного в иной области—, ведь все могло бы сложиться иначе. Ничего из этого могло бы не быть. А все из-за мелкого шага, который мог бы стать роковым. Сидя в излюбленной консерватории часами, Осаму не страдает. Аналогично и Чуя. Хоть и для кого-то это место является самым ненавистным, что только существовало на земле когда-либо. Самое отвратительное — это когда ты не любишь свою профессию, но у тебя нет пути избежать этого. Таких людей действительно стоит лишь пожалеть, поставить им памятник, что они стоически это все вытерпели. Глядя на ноты в желтоватом свете, слушая звуки фортепиано, наблюдая за Голубоглазым Юношей, который всецело погружен в свое любимое дело, Третьекурсник понимал — все то, что было, то прошло. Есть настоящее, есть "здесь и сейчас" , а оно намного важнее чем прошлое. А если бы он действительно завершил свою жизнь в один момент, до которого он бы дошел? Но уже и неважно это все. Самое главное, что сейчас он действительно признателен за данные мгновения, которые ощущаются действительно бесценными, вызывая легкую приподнятость и меланхолию. Остается лишь смотреть на аккуратно двигающиеся по клавиатуре инструмента пальцы своего Первого ученика, если так можно сказать, ловя себя на мысли, что Дазай ощущает себя на своем месте. Из всей череды событий, из всех времен, что у него были, прямо сейчас он доволен. Всем. Спустя долгое время на него проецируется чувство комфорта, которое разливается по телу. Похоже, ответ на вчерашний вопрос в его голове понемногу формируется. Хоть и неосознанно, но паззл начинает собираться в единую картину. Прошло около полутора часа, когда Накахара снял руки с клавиатуры, чтобы те слегка передохнули. Да и он все равно уже почти завершил все, что хотел сделать сегодня. — Будешь заниматься? — вырвал из мыслей Осаму Рыжеволосый, вставая из-за фортепиано и складывая свои ноты. И без того около двух с половиной часов занимался. Консерватория через час должна была закрыться. — Да, нужно разбор сделать другого произведения. — произнес Шатен, взяв из своей сумки необходимые партитуры и очки. Он уже давно смирился с тем, что Чуя его видел в очках не раз, а потому водрузил их на нос без зазрений совести или ощущения дискомфорта, как это обычно происходило с другими людьми. Накахара лишь пробежался взглядом по нотам, понимая, что это в очередной раз техничное произведение. Сергей Рахманинов, шесть музыкальных моментов. — Ты все их играть будешь? — Поинтересовался Второкурсник. Он вообще довольно редко слышал, чтобы их кто-то играл. Этюды-картины более популярны. Кареглазый вздохнул, поправляя под себя банкетку. — Фукудзава хотел, чтобы я сыграл все. Но я не думаю, что вынесу часть адажио-состенуто и анданте-кантабиле. Андантино еще ну как-то, а те две... Соответственно, пока что я начну учить первый, второй, четвертый и шестой, а там, если повезет, добавлю те два. И без того выйдет это на 15 с лишним минут. — Пояснил с некой обреченностью Дазай. Он и сам прекрасно понимал, что даже здесь ему не избежать того, что вновь будет борьба за эмоции в игре, но в технических частях это хотя бы было реально сделать. Это вам не кантилены играть, где если ты не будешь буквально дышать каждой нотой, то она не прозвучит. Судьба у Шатена такая. — Да я сомневаюсь, что настолько медленные части вообще кто-то сможет вынести. — усмехнулся Накахара. Да, он мог бы сам это сделать, все же медленные темпы тоже любить надо. В них своя прелесть. Но это было бы сложно. На самом деле, играть какие-то кантилены или пасторали намного сложнее, чем сыграть этюды Шопена или кого-то еще. Вот правда. Технику ты можешь сделать, а вот вытерпеть каждую ноту, когда она тянется бесконечно... Ну нет. Этому никак не научиться. Кареглазый безмолвно стал пытаться разобрать произведение. Он дошел почти до конца первой части, как по динамикам в консерватории объявили, что она уже закрывается, и попросили всех людей покинуть аудитории. Осаму лишь вздохнул, закрывая фортепиано и складывая ноты в сумку. Парни быстро оделись, приводя класс в порядочный вид, выключая свет и закрывая дверь ключом, уже привычно спускаясь по лестнице вниз. Не так уж и много людей уже работало, потому что выходили из аудиторий через две, а то и три. Впрочем, это было ожидаемо. Ничего не сказать. Все же сегодня вторник, а работают больше по субботам или пятницам. Хотя здесь смотря кто и как. — И что, по итогу, делать с балладой будешь? — осторожно спросил Голубоглазый, когда Студенты спускались уже по улице, выходя за ограждение территории. — Оставлю ее в репертуаре, конечно. Сыграю в четверг концерт, а потом, думаю, отложу на дальнюю полку. Все равно ничего с этим не поделаю. — с задумчивостью и легкой обреченностью ответил Дазай. Он уже смирился с этим, нечего пытаться что-то изменить или сделать по-иному. Все равно не вышло за столько лет, навряд ли получится сейчас. — сейчас не могу понять реакцию Фукудзавы на мои действия, так что не скажу наверняка, позволит ли он мне это сделать. Мало ли начнет дальше ее везде пихать, чтобы я продолжал играть, — пожал плечами Третьекурсник, понимая, что Юкичи может действительно делать все, что он только пожелает, не думая о том, что хочет или может Шатен, — он и не разочарован, и не рад. Нейтрален. Не могу понять его реакцию. — внес ясности Кареглазый. В ответ Накахара кивнул, продолжая идти к метро по слабо освещенному переулку. Да уж, не очень здорово. Благо это почти центр города, так что никаких алкашей здесь не встретишь. Наверное, потому здесь и нет огромного количества фонарей, несмотря на оживленность улицы. — Фукудзава всегда был странным. Помню, когда он сидел в приемной комиссии у меня на поступлении и пытался завалить меня вопросами на собеседовании. Начал задавать терминологию, которая очень редко используется. Это была такая подстава, что просто до невозможности. Кое-как я ответил, правда, привел примеры, чтобы было понятнее, о чем я говорю. Надо было видеть мое лицо, когда я увидел, что меня зачислили к нему в класс. — усмехнулся Рыжеволосый, вздыхая. Интересная ситуация вышла. — не думал я, что он возьмет меня к себе. Таким грозным изначально показался. — спустя какое-то время до Дазая дошло, а потому он удивленно задал вопрос. — Стой, ты хочешь сказать, что ты шел к нему не целенаправленно? — покосился на Второкурсника Кареглазый, который был очень удивлен этим. Правда удивлен. Обычно в консерватории все уже знают педагогов, а потому идут к кому-то конкретному. Очень уж редко бывают те Студенты, кто вообще не в курсе даже того, кто работает в этом учебном заведении. И таких обычно дают каким-то слабеньким педагогам. — Ну да. — прозвучало больше вопросительно, нежели утвердительно. — а должен был? Я же сюда приехал, даже не зная ничего. Переезд был неожиданный. Пришлось идти к тому, кто попадется. Колесо фортуны. — ответил Чуя, оставляя Осаму все еще в легком исступлении. — И фортуна явно повернулась к тебе. — тише, словно и не Накахаре, добавил Третьекурсник, задумавшись. Затем он вновь отвлекся. — Просто насколько я знаю, Юкичи очень редко берет к себе тех, кто вообще не в курсе чего-либо. У него всегда забита очередь поступающих, ибо он много где появляется часто. — прокомментировал Кареглазый, поясняя свой неподдельный ступор, когда Парни сели в метро. — видимо, ты ему уж очень понравился, раз он не отдал тебя Учителю Федора. — продолжал Дазай, глядя куда-то перед собой. Действительно ведь странно, что Юкичи взял Чую к себе, даже не зная его. — Сразу видно — профессионал в своем деле. — слегка подстегнул того Накахара, вставляя после этого: — Он, не я. — исправился Рыжеволосый под усмешку Кареглазого. — Да я понял. У него и впрямь много опыта, потому он так сделал. — затем Третьекурсник смахнул задумчивость с себя, понимая, что об этом размышлять вовсе бесполезное занятие. Да и каков смысл? Просто Голубоглазому несказанно повезло, что Фукудзава так смиловался. Нет, ему не повезло, он явно заслужил это. Юкичи высмотрел в нем какие-то задатки, потому забрал себе. Это как увидеть на улице копейку, чтобы ее подобрать, так как возможно она когда-то пригодится. Хотя, конечно, сравнивать такие две вещи — глупо, но это что-то немного ближе к истине, чем все остальное. — и я уверен, что Он не пожалел в своем выборе. Он никогда не жалеет, по-моему. — улыбнулся Кареглазый, пока локомотив благополучно приближался к нужной им станции. — Фукудзава всегда в выигрыше, насколько я успел понять. — вздохнул Голубоглазый, осознавая, что так оно и есть. Зачастую именно Профессор остается в выигрыше. И он умеет работать, а не бросает Студентов на произвол судьбы. — Мне тоже так кажется. — согласился Шатен, вновь затихая. Затем ему в голову пришел вопрос, который он не задал в прошлый раз, а потому решил его озвучить: — К слову, а почему ты не поступил в колледж на третий курс, раз уж первые два ты закончил? — Там долгая история, но с одной стороны был колледж, который не хотел меня принимать, а с другой была мать, которая настаивала на том, чтобы я шел в консерваторию сразу. Ей выгодно, чтобы я быстрее отучился и смог работать, чтобы себя обеспечивать. — честно ответил Накахара, буркнув под нос в негодовании, не глядя на Дазая, а уставившись куда-то под ноги. Что уж тут, он уже смирился. И впрямь долгая история, о которой не хочется и вспоминать. — Все как обычно. — Осаму понял, что эту тему лучше не развивать прямо сейчас да и ответа Чуи ему вполне достаточно. Если не хочет говорить об этом— не нужно, не столь важно. Он от этого точно не умрет. Хотя Третьекурснику было интересно, почему Рыжего не хотел принимать колледж. Но можно сделать предположение, что просто нельзя переводиться из колледжа с четырехлетним сроком обучения в трехлетний, потому что программы будут отличаться. Накахара лишь кивнул, после чего тема была закрыта. Юноши покинули метро, идя домой по хорошо освещенным улицам. Машин было много, да и большинство людей еще не вернулись домой. В метро хотя бы было уже не так многолюдно, как на улице позади него. Студенты лишь дошли до дома, заходя в квартиру, понимая, что оба были уставшими. Даже готовить не хотелось, а надо было бы. Было решено обойтись каким-то перекусом, так как все были слишком уставшими, чтобы что-то нормальное сделать. Темнота за окном всегда нагоняла сонливость на любого, кто пытался работать вечером. И Студенты не являлись исключением, потому даже употребляли они пищу отчасти медленно. Ничего не сказать — выматывает это все. Другим людям кажется, что у творческих профессий все так легко и просто: пришел, поиграл, ушел — а ничего подобного! Пока все нормальные люди в университетах пошли на пары, а потом свободны, так как чаще всего никто ничего не делает после пар, почти каждый человек в консерватории идет заниматься, потому что надо. И так каждый день. Пока нормальные люди отдыхают, музыканты или художники пашут. Юноши помыли посуду, расходясь по своим комнатам. Осаму хотел попытаться прочесть что-то или сделать конспект, но понял, что у него и без того все слишком давит на виски, чтобы воспринять хотя бы какую-то информацию. Потому Третьекурсник взял в руки телефон, листая социальные сети. Парень улыбнулся, видя пост на аккаунте Чуи с фотографиями, которые он делал вчера. На самом деле у музыкантов обычно крайне аккуратные аккаунты со своей атмосферой, впрочем, Накахара не был исключением. Просто у Дазая больше были какие-то фотографии с местами, где ему нравилось. Разумеется, он сам тоже был, но не так много. К тому же он выкладывал еще и новые композиции, которые пишет. О, бинго! Нужно выложить ту, самую последнюю. Она явно удачная. Шатен оперативно перебросил себе на телефон необходимый файл, выгружая его со своим привычным оформлением. На все про все ушло около 15-20 минут, посты оказались загружены, а Кареглазый тем временем понял, что уже даже текст в глазах начинает плыть. Сидеть дальше было бы не очень хорошей затеей и бесполезной вовсе, потому он окончательно погасил свет, залезая под одеяло. Рыжий еще сидел со светом в комнате, видимо, спать не собирался пока что.

***

— Утро доброе. — произнес Кареглазый, заходя в аудиторию, где сидел еще только Федор. На утренние пары мало кто ходить любит. Даже сам Достоевский. Он зевнул, лениво отвечая. — Утро. — Брюнет перевел взгляд на Осаму. Было заметно, что сон одолевал Федора, но тот благополучно с ним боролся. — Обычно ты не такой вялый. — усмехнувшись, прокомментировал Кареглазый, раскладывая вещи на парте. Его сосед тем временем фактически лег на парту. — Да раздражают эти алкаши под окнами, они устроили разборки, так там скорая и полиция половину ночи вертелись, пытаясь их разнять. — жалобно произнес Достоевский. Ему оставалось только посочувствовать. — с двенадцати до четырех утра. Боже, надо покупать беруши или съезжать с того района... — Парень вздохнул, чувствуя тяжесть из-за явного недосыпа. Не сказать, чтобы Федор всегда ложился до 12. Наоборот, бывало, что он сидел до двух часов ночи. В большинстве своем так и было. Но как назло именно вчера он решил лечь слегка раньше своего привычно сбитого режима, но судьба посмеялась над ним. Ирония на высоте. Брюнет очень хорошо посмеялся тоже. — Нужно было им включить классику на колонке. Знаешь, из модерна или позднего романтизма. Они бы в страхе разбежались. — посоветовал слегка саркастично Дазай, садясь за стол. Но вообще-то он был вполне серьезен. Далеко не каждый может слушать того же Малера. В особенности те, кто вообще далеки от музыки. Затем его осенило. — можно и не оттуда... Бах на них повлияет намного сильнее. — В действительности, Иоганна Себастьяна очень мало людей могут понять и выдержать, так как в его прелюдиях и фугах крайне специфическая гармония, которая обычному уху далека. Нередко люди, впервые услышав мировые шедевры этого композитора, начинают говорить, что это невозможно слушать. Все же слух обычного человека привык к более мелодичному и консонансирующему со всем, чем к более резкому в каком-то плане и с различного рода отклонениями в тональности. — В следующий раз обязательно воспользуюсь этим советом. — вздохнул Сосед, кладя голову на руки, даже не пытаясь себя как-то растрясти. — только вот в таком случае приедут уже за мной. И там будет не только бело-синяя машина, а еще и желтая. — с серьезным лицом и усталостью на нем продолжал Федор. Как же замечательно, когда ты предпринимаешь попытку пошутить в совершенно обычном тоне, а другой это поддерживает. Осаму задумчиво кивнул, не смея отрицать эту мысль. — Ну, подумаешь. Ты бы им сказал, что у тебя викторина по музыкальной литературе. — пожал плечами Шатен, добавляя: — Еще и продемонстрируешь им свои навыки анализа произведения. Поверь, они даже подойти к тебе будут бояться. Там уже желтой машине понадобится еще одна такая же. — кивая в такт серьезности своих мыслей произнес Кареглазый, словно это само собой очевидно. А в аудитории все еще было пусто, когда начало пары было через 3 минуты. А нет, даже двое пришли. Прогресс. — И превратилась бы моя квартира в сборище людей, работающих в гос. службах, уже бьющихся в конвульсиях от трагичности произведений. — немного улыбаясь, завершил мысль Брюнет, на что Дазай много значительно кивнул, гордо выпрямляясь, мол, так и есть. Так прекрасно иметь Однокурсника, который тебя понимает. Прямо жизнь красками наполняется. Преподаватель зашел в аудиторию, обводя взглядом всех присутствующих. — Негусто сегодня. — с легким разочарованием констатировал факт Куникида, садясь на свой стул за кафедрой. Не все время же стоять. В аудитории насобиралось целых шесть человек, включая Двоицу на второй парте. — Как есть. Зато самые стойкие сразу видны. — будучи по-прежнему дружелюбным и разговорчивым, Дазай часто заводил с Профессорами такие незамысловатые диалоги, просто чтобы развлечься. И неважно кого, себя или Преподавателя. Зачастую Студенты попросту не слишком разговорчивые, так почему бы не скрасить пару Профессорам? — Третья неделя второго семестра, а все уже ранены. — покачал головой Лектор, глядя на время. Он всегда был слишком пунктуален, потому сейчас он встал за кафедрой, начиная пару. Время летело быстро и не ощущалось так, как обычно. Потому Осаму что-то помечал себе в конспект, аналогично и Достоевский. Затем они подошли к концу, попрощались с Преподавателем и покинули кабинет, почти сразу встречая Гоголя, что было ожидаемо. — Утречко! — лучезарно произнес Николай, который всегда выделяется из общей компании своим внешним видом. Сегодня на нем был цветной свитер, который был действительно пестрым до невозможности, а снизу были белые брюки. Можно было бы сказать, что он одет немного не по погоде. По крайней мере зимой люди стараются одеваться потеплее. Только ближе к апрелю месяцу начинают сменять зимний гардероб на летний. Но не суть. — И тебе привет. — с прежней улыбкой ответил Кареглазый. Достоевский был как всегда до предела спокоен. Кажется, он уже успел смириться с участью того, что Николай чересчур громкий и энергичный. Уже и не сопротивлялся. — Пойдем в то же кафе, что и в прошлый раз? — поинтересовался Светловолосый, пока они спускались к гардеробу. — Да, наверное. — Федор тоже безмолвно кивнул, а потому все оделись, кутаясь в собственную верхнюю одежду. Дазай не мог не поинтересоваться: — Николай, как тебе не холодно вообще? — Первокурсник посмеялся, легкомысленно отвечая. — Так уже ведь почти весна. Всегда было интересно, как люди летом в +19 спокойно находятся в шортах и майке с коротким рукавом, а весной все еще ходят в плащах или пальто. Сейчас на улице +10, не настолько уж и холоднее. К тому же ветер начинает понемногу становиться летним. — по-детски отвечал Гоголь, спускаясь по ступенькам вниз, дыша тем самым "не настолько холодным" воздухом. Дазай слегка нахмурился. — Мало ли заболеешь? — прозвучало не то вопросительно, не то утвердительно, на что Скрипач сразу же ответил, смеясь. — О, это у нас Федина прерогатива! — Парень глянул на Достоевского, который был одет чересчур уж тепло. Мерз постоянно. Ничего не сказать, он был прав. — Я буду искренне удивлен, если Он умудрится заболеть. Наверное, тогда Земле придет конец. — вздыхая, подтвердил слова Гоголя Брюнет, пожимая плечами и сильнее ежась в своем длинном и теплом пальто. Он явно очень уж скептически относился к холоду. И старался не болеть, дабы не пропускать пары. — Николай однажды пришел в консу, когда было -15 примерно, в довольно тонких кедах, самых обычных брюках, рубашке и куртке. Без шарфа, без шапки... — осуждающе произнес Федор, вспоминая его удивление, когда напарник по концертмейстерскому классу зашел в кабинет в таком "легком" прикиде. — Вот не надо мне здесь! Кеды были с мехом внутри! — воскликнул Гоголь, многозначительно качая пальцем из стороны в сторону. — ага, а ты, Федя, как мне припоминается, был в теплом пальто ниже колена, высоких ботинках, супер толстых штанах, водолазке, рубашке и свитере! Я молчу про тот шедевральный шарф, из-за которого твоего лица даже не видно. — продолжал выбрасывать аргументы Скрипач, в то время как Федор шел, делая вид, словно это не ему говорят и вообще он не знает этого вопящего Первокурсника. — Мне было тепло зато. — возразил Брюнет, держа руки в карманах, дабы те, не дай бог, не замерзли. Он и сейчас был одет не лучше, но хотя бы без такой многослойности. Все же -15 и +10 имеют разницу, знаете. — Я помню, как мы однажды всем курсом хотели поздравить Профессора с днем рождения, вышли на улицу без курток, а там было от силы 5 градусов тепла. Что ты думаешь? Федор на следующий же день кое-как дополз до консерватории. — поделился этой историей Кареглазый с Светловолосым, плутовато улыбаясь. Да, дискредитация, и что? Достоевский же слегка фыркнул, защищаясь. — Любой нормальный человек бы после такого заболел. — на что Шатен еще раз усмехнулся, переигрывая Брюнета. — Но почему-то со всего курса заболел только ты. — парировал Осаму, получая презрительный взгляд другого Третьекурсника, прежде чем они зашли в здание. — Ты не можешь знать наверняка. Я же на пары пришел? Пришел. Так почему остальные не могли прийти в таком же состоянии? — не уступал Федор, пока Парни сели на свои привычные места, снимая верхнюю одежду и ставя сумки на свободное место. — Другие не сидели и не кашляли, не шуршали блистером от таблеток через каждые полчаса и не были в маске. — передразнивая, ответил Шатен, отходя от своего места, дабы сделать заказ. То же самое сделали и остальные, а потому тема была закрыта и забыта. Они бы еще долго пререкались, но обсуждение как-то соскользнуло. Юноши оплатили свою еду, вновь уходя за столик. Позже им все принесут. — Кстати, сейчас все на моем курсе продолжают говорить о том, каким образом Дазай успевает и заниматься с Накахарой, и учить свою программу, и все пары посещать. И мне сразу вспоминается, как этот же Дазай может себе позволить отдохнуть в течение рабочей недели. — расслабленно откинулся на спинку кресла Светловолосый, поглядывая на Осаму, который сидел напротив него. — поделись секретом! — Просто достаточно лишь уметь распределять свое время. Тайм-менеджмент называется. — все было так легко и просто для Шатена. Как можно не выделить для себя какое-то время? Даже учась в колледже, будучи загруженным под завязку, что, казалось бы, ему даже спать некогда было, он умудрялся выкроить время для того же чтения. Или для похода куда-нибудь вместе с одногруппниками. Это было само собой разумеющимся, потому что Кареглазый с самого начала обладал таким навыком. Еще со школы его приучили делать все сразу, а не откладывать, как это делают остальные. Да и его плотный график самостоятельно намекал Дазаю, что пора бы учиться рационально распределять время, а не просто там цап, там цап, а по итогу ничего. — Студенты этого не понимают, как видишь. — вставил Достоевский довольно тихо, скрестив руки на груди и глядя в окно, за которым он рассматривал проезжающие мимо машины и людей. Небо было хмурое. В последнее время очень мало солнечных дней. Но для февраля это нормально, ничего не поделать. — даже глядя на наших однокурсников возникает вопрос, а умеют ли они думать вообще. — довольно радикально и коротко изрек Федор, будучи как бы не в диалоге, но при этом участвуя в нем. — Здесь я даже не поспорю. Мне нравится, как каждый раз люди начинают думать о том, как же это невозможно, а на самом деле ответ легок и прост. — пожал плечами Кареглазый, философски произнося эти слова, так же уставившись в окно. — успешным по-другому не стать. Если ты изначально не можешь собрать себя воедино, то и пытаться бессмысленно. Редко что-то меняется. Такой вывод я сделал, глядя на большинство музыкантов, кто хотя бы чего-то стоит. И продолжаю смотреть. Тот же Чуя делает все абсолютно так же. Поэтому у него тоже есть свободное время. И это не плохо, наоборот, даже полезно. — довольно грубо продолжал отзываться о Студентах Шатен. А что поделать, если это чистая правда? Не все время ведь выгораживать их и говорить, какие они молодцы, что вообще не покинули музыку. — Ну так это нормально. Невозможно быть постоянно занятым. Это ж с ума сойти можно. — согласился Николай тоже, глядя куда-то в потолок. Он придерживался той же точки зрения, ничего не поделать. Ведь так отвратительно слушать игру скрипачей, которые едва ли в тон попадают. Как так можно играть вообще? Чему они научились за все их годы? Держать скрипку в руках, кое-как владеть смычком? И такие экземпляры тоже есть. — Люди до безумия ленивы стали. И при этом равняются на знаменитых исполнителей. Вздор полный. — не менее кратко излагал свои мысли Федор. Просто раздражало это не только его, а всех присутствующих знакомых здесь прямо сейчас. Оба Юноши согласились, кивнув после его слов. — Ко мне подходило много людей, все говорили, мол, как много я делаю, что Чуя стал играть только лучше под моим руководством и прочее... Но это так тошно слышать. По сути я всего лишь дал несколько советов Накахаре, а дальше он все сделал сам. И моей заслуги тут, как таковой, нет. — разочарованно произнес Дазай. Действительно, слышать о том, что он "прекрасный педагог" было так отвратно со стороны, что даже представить себе жутко. Да, номинально он его учил, но это больше подобно на мастер-класс. Несомненно, ему приятно знать, что его труды не присвоил себе кто-то другой, однако все же его вклад не настолько велик, чтобы хвалиться этим. На самом деле от педагога зависит многое только в колледже и музыкальной, потому что там действительно нужно работать, научить ученика работать независимо от любых факторов. А здесь уже все постольку-поскольку. — Нет, ну ты сделал правда многое, но немного не в этом смысле. Ты дал Чуе много советов и уделил ему свое время, показывая, как верно. Это тоже дорогого стоит, сам понимаешь. — ответил Федор, переводя взгляд на Осаму. Тем временем им принесли их заказы. Из всей компании только Дазай пил кофе. Почему-то неудивительно. Зато предпочтение шоколадному пирожному отдал и Шатен, и Брюнет. — Возможно и так, но для меня это так не ощущается. С учетом того, как я помогал однокурсникам в колледже... — слегка притих Шатен, вспоминая, как к нему приходили часто, показывая произведения или озвучивая проблему, с которой они столкнулись в разборе. Это одна из причин, по которой тогда с Осаму общались все до единого с кафедры фортепиано. И он им просто давал какие-то наводки или подсказки. Много времени на это не уходило, потому что он никогда с ними не нянчился и не сидел по невесть кто знает сколько часов. — все равно. Я был бы "хорошим педагогом" если бы учил кого-то с нуля полного. Вот тогда можно было бы оценить, насколько хорошо или плохо я могу преподавать. А здесь, когда уже есть определенная база и уровень знаний, оставалось лишь подкорректировать. Ну помог я ему с техникой, я его лишь курировал, а все делал он сам. Не я же за него выучил и сыграл произведение. — продолжал Дазай, по факту он был прав в какой-то степени, но лишь какой-то небольшой. Достоевскому не хотелось спорить, потому он лишь кивнул. — Кстати, вы ведь продолжаете работать дальше вместе, как я понимаю? — спросил Николай, параллельно употребляя свою сладость. На что Осаму подтверждающе махнул головой. — Фукудзава сказал, что да. Мне самому еще предстоит программу сделать, так что, наверное, сейчас будем разделять работу. Все равно сейчас Чуя работает над техническими моментами, в то время как мне еще целый разбор делать полноценный. — затем Третьекурсник вздохнул, демонстративно процеживая следующую фразу сквозь стиснутые челюсти. — и играть вторую балладу. — Его этот факт не особо угнетал, но недовольство было. Ради чего он ее учил? Просто чтобы один раз сыграть? Даже жаль потраченного времени, коль ничего не меняется. — А вдруг в один прекрасный день все изменится? — как бы между делом задал вопрос Коля, глядя на Осаму с нескончаемой надеждой. Сам Дазай давно уже перестал в это верить. — Не думаю. — Пессимистично произнес Кареглазый, будучи полностью уверенным в своих словах. Он уже давно не верит ни в дедов морозов, ни в чудеса. — я знаю, ты сейчас попытаешься доказать обратное, но просто оставь это. Бессмысленно будет мне что-то говорить и доказывать. Не утруждайся. — опередил Николая Он же, призывая его прекратить. Тот понял, потому не стал говорить об этом. Шатен все еще оставался манерным и спокойным, хотя подобная тема для него не является приятной. — Просто надежда умирает последней, я считаю. — безобидно добавил Светловолосый, в очередной раз переводя тему на что-то иное. Он пытался придумать, что конкретно лучше сказать, чтобы окончательно уйти. Парни посидели пару минут, затем Гоголь все же нашел следующую тему. — у нас на паре было 8 человек. Из 24. Преподавали вечно вздыхают, ставя н-ки. — У нас всего 6 пришло. Профессора уже смирились. На пятом курсе вообще пару человек ходит, говорят. — поддерживал диалог Дазай, отпивая свой кофе из стаканчика, в то время как Достоевский был безмолвен. Явно сидел в своих мыслях. С наибольшей вероятностью. Он всегда был наиболее отстранен от остальных. — Ну в принципе им уже и не нужно ходить туда. По сути, что им педагоги еще дадут? А поступать в магистратуру навряд ли все будут. — поразмыслил Гоголь, отвечая слегка неуверенно, а затем добавляя отсебятины: — Но я бы все равно ходил. Просто из интереса. — Им неинтересно, вот и не ходят. — пояснил Кареглазый, доедая свое пирожное. — да и у нас на курсе уже мало кому это интересно. Ходят просто ради галочки. Иногда смотришь на группу, а ты не видишь ни у кого этого огонька в глазах, который можно встретить почти у каждого ученика колледжа. — констатировал факт Дазай, так как он не раз уже брал в сравнение Студентов колледжа и консерватории. — Ну да, согласен. Но у нас еще есть люди, кому это интересно. Для кого музыка— не просто пустое место. — слегка опечалено подхватил Светловолосый. Все это было действительно грустно, если тебе не плевать на людей априори. И если ты в них еще не разочаровался до такой степени, что уже и без разницы на все это. — После колледжа мало кто остается таким же резвым и амбициозным. — завершил за Николая Достоевский, все же краем уха слушая их беседу. Сам он разговаривать не любил, потому лишь делал вид, что ему это неинтересно, чтобы его не приплели. — Именно поэтому мы сейчас сидим здесь, а не вместе с нашими однокурсниками. — с неким чувством собственного достоинства произнес Осаму. Так и есть. Если бы они все угасли тогда же, когда и остальные, то засели бы в этом болоте по уши, не имея ни сил, ни желания, ни возможности выбраться из него. — Мне на конкурс предложили поехать, через месяц, кажется. Заявку я подал, да сам что-то запамятовал. — сообщил воодушевленно Светловолосый Первокурсник. Ему нравились конкурсы. Очень. Потому что он не был тем, кто боялся сцены до такой степени, чтобы трястись от одного лишь ее упоминания. Да и играл он прелестно. Николай был действительно хорошим скрипачом, потому Достоевскому оставалось лишь радоваться, что с Гоголем ему вдвое, если не втрое, меньше работы, чем со всеми остальными. Даже у Дазая возникают проблемы с Акутагавой, хотя у них не такие уж и сложные произведения. Рюноскэ внимательный очень и думающий, попросту не всегда все делает правильно. Винить за это его нельзя, так как раньше просто не научили. Больше всего было жаль Накахару и Ацуши, потому что для всех остается загадкой, как педагог вообще допустил, чтобы они стояли в одной паре. Чуя же Накаджиме глотку перегрызть готов, если тот робкий парниша продолжит так тупить. — Сколько произведений нужно играть? — проявил интерес Шатен, допивая свое латте. — Кажется три. Этюд, крупная форма и произведение по выбору. — вспомнил Николай, понимая, что ему это все нужно будет повторить, так как крупную форму он что-то забросил в последнее время. Ну не здорово. — Временное ограничение есть? — задал еще один вопрос Кареглазый, глядя на Гоголя. И ведь, несмотря на его эксцентричную внешность, манеры и характер, он является действительно достойным скрипачом. Интересно, каковым он будет дальше. Сойдет с пути или останется таким же трудолюбивым? — До 20 минут, если я не ошибаюсь. Там какой-то глобальный конкурс, на самом деле. — характерно махнул рукой в воздухе Первокурсник, мол, я не вникал. Да и не нужно было, если заявку подали и ее приняли, значит все хорошо. Запариваться не стоит. — Успехов тебе в таком случае. Думаю, что надо будет мне тоже потом найти какой-то конкурс. Я все думаю махнуть на конкурс Чайковского в Россию, да никак с силами не соберусь. Кажется, что там и без того много людей, но попытаться все же можно. — сделал небольшую вставку о своих намерениях в ближайшем будущем Дазай, вспоминая возрастные ограничения. — но здесь, знаешь, выгодно на самом деле. Исполнитель же должен быть не младше 16, но и не старше 32. Так что на попытки у меня есть еще десять лет. За это время сколько там должно пройти конкурсов... Ну как минимум два. Потому всегда можно попытаться подать туда заявку. — Николай кивнул в понимании. — Я тоже как-то раньше думал о том, чтобы туда податься, но засомневался в своих возможностях, вот и пробросил. В последнее время смотрю на все происходящее и думаю, почему с каждым годом конкуренция все слабее и слабее. Кто-то не доходит, теряясь на полпути, кто-то просто перегорает. И если еще в музыкальной школе у меня были те, кого я опасался как конкурентов, а сейчас... Их нет. Все, кто играл со мной на конкурсах, теперь исчезли. У всех свои причины. — продолжал понуро Гоголь. Ему было жаль, что такие перспективные конкуренты просто взяли и в один миг испарились. Осознавать, что ты один дошел до этого этапа, когда все остальные бросили эту затею, конечно, радостно, но в чем смысл, когда нет той азартности, что была прежде? И Дазай его прекрасно понимал. У пианистов это распространено намного меньше, но все равно уровень заметно упал. Это не субъективное мнение. Так говорят буквально все. — поэтому я считаю, что в консерватории шанс пробиться в люди гораздо выше, чем в колледжах, допустим. Если ты работаешь, то в этом нет ничего сложного и сверхъестественного. — Осаму вздохнул в одобрение слов. — Ты прав. Главное — просто уметь работать. — завершил в очередной раз Шатен, зевнув. Погода нагоняла сонливость, которую так просто было не убрать. Странно это все. И как-то чересчур печально. Ведь на земле столько красивых композиций, столько прекрасной музыки, а люди не могут это даже сыграть и насладиться прекрасным. Вот что обидно. Тем временем Студенты закончили есть, допивая напитки в кружках или стаканах. Как раз время подходит к тому, чтобы вернуться в консу. — К слову, может в пятницу выберемся куда-то? — предложил Гоголь, когда троица уже собиралась уходить. — Было бы славно. — первым отозвался, как ни странно, Достоевский, а за ним уж и Дазай дал положительный ответ. — Я думаю, что Чуя тоже будет не против. — опередил вероятный вопрос Николая Шатен, взяв сумку на свое плечо, выходя вместе с остальными. Первокурсник одобрительно кивнул, так как его поняли и без слов. Прекрасно, ну чудно ведь. После этого Юноши выдвинулись обратно к излюбленному и слегка пошарпанному зданию. — Как представлю, что у нашей консерватории еще и второй и третий корпуса есть, так даже сложно вообразить, сколько здесь людей вообще учится. — мечтательно и по-детски восхищенно Произнес Николай, Осаму кивнул, а Федор впервые задал вопрос. — У нас есть еще и другой корпус? — кажется, он действительно об этом не знал, ибо в "первом" корпусе никогда не говорили о существовании второго. Или, возможно, он просто не слушал. — Разумеется есть, Федь. А ты думал, куда делись все народники? Баянисты, аккордеонисты, цимбалисты, гитаристы? Они все во втором корпусе учатся. Некоторых духовиков даже в третий перенесли. У них свой зал, свои педагоги. — с улыбкой на лице открыл "тайну" Гоголь, идя рядом с Брюнетом. который выглядел задумчивым прямо сейчас. Ого, даже его можно чем-то удивить в этой жизни! Неужели? — Теперь буду знать. — сдержанно ответил Достоевский, пока Студенты надвигались уже ко входу в консерваторию. На улице было сыро и зябко, несмотря на эти "+10" . Затем Парни повесили вещи в гардероб, расходясь по нужным им аудиториям. Теперь у Третьекурсников эстетика. Странная дисциплина, вот честное слово. Но учить ее тоже нужно. Никуда от нее не деться. Хотя бы преподаватель нормальный, с чувством юмора, скажем так. Да он и сам ходячий юморист. Потому с ним не соскучишься. Время пролетело быстро, Федор и Дазай молча спустились к гардеробу, чтобы забрать свои вещи, а Дазай еще и взять аудиторию должен. Потому он, взяв наиболее симпатичную ему, попрощался с Достоевским, идя к своему кабинету на ближайшие пару часов. Открыв его, Юноша даже не стал открывать окно, так как оно было и без того слегка открыто, чтобы не было настолько душно. Кареглазый написал Накахаре номер аудитории, в которой он находится, быстро разыгрываясь и приступая к разбору. Вчера он посмотрел только первую часть, а потому сегодня у него в планах закрепить ее и начать разбор второй и четвертой. Хотя бы так. Третьекурсник надел очки, подписывая в некоторых спорных местах аппликатуру, начиная смотреть произведение дальше. У него в голове то и дело успевает мелькать "какой шедевральный ход... А переклички!" , впрочем, такая реакция при разборе у большинства людей, но не у Осаму. Потому для него подобные мысли стали чем-то странным и новым, и он не стал этому сопротивляться, лишь продолжая по-детски восхищаться всем, что написал этот гениальный композитор — Сергей Рахманинов. Это ведь нужно было иметь фантазию такую! Нужно же было это все придумать и записать... Не зря многим композиторам стоят памятники. Они их уж точно заслужили. Дазай кое-где проставлял себе аппликатуру карандашом, затем вновь проигрывая то же самое место, чтобы нигде не ошибиться, продолжая восхищаться тем, насколько же многогранно это произведение. Шатен безмерно благодарен Фукудзаве, что тот дал ему именно это произведение. "Здесь хочется пиано сделать, как-то загадочно. Здесь тема завуалирована, вот ее бы скрыть во всем остальном по характеру, но звуком выделить" — Промелькнуло в голове у Дазая, когда он играл очередное место, делая у себя мысленно в голове разбор произведения. Стоп, что? Хочется скрыть тему по характеру? Дазай, это точно ты? Пиано сделать? Его нет в нотах. Черт, вот действительно, нет в нотах. Но можно ведь? Конечно можно. Поэтому Кареглазый его, несомненно, там сделает. Зачем себе отказывать, если у тебя вдруг появилась идея? Вот именно, и Третьекурсник тоже не видит смысла этого делать прямо сейчас. Потому он без колебаний себе помечает в нотах звуковой оттенок, который он хочет сделать. И это слово повисло у него в мыслях. "Хочет" . Он действительно это хочет сделать? Хорошо, пока что стоит счесть это на то, что по смыслу здесь подходит больше пиано, нежели форте. Порой разные редакции нот имеют абсолютно разные оттенки по звуковым нюансам. Так и проходил разбор дальше, Осаму продолжал ощущать это желание играть дальше, что он и делал до прихода Чуи. Когда тот зашел, Второкурсник застал Кареглазого за крайне интересным занятием: самостоятельно подписывал звуковые оттенки. Рыжий усмехнулся, положив сумку на стул, туда же сбросив ненужное пальто, а после подошел, становясь за спиной Шатена, рассматривая ноты и то, что он делает. Каково было его удивление, когда некоторые моменты не совпадали с тем, что было написано в нотах, но он промолчал. Нет, там, разумеется, не было абсолютно безграмотных нюансов, однако же... Осаму не отгонял его, продолжая разбирать. Он действительно дошел до четвертой части. Накахара сел рядом с фортепиано, немо наблюдая за всей этой картиной. — Понаписывали тут всякого. — с легким раздражением разъяснил ситуацию Третьекурсник, на что Голубоглазый кивнул, усмехаясь. — В нотах пишут совсем не всегда то, что должно быть на самом деле. — самодовольным видом Рыжеволосый показывал, что неужели Кареглазый может не придерживаться сугубо того, что написано кем-то на листе бумаги. Это явный прогресс. Тот лишь кивнул, продолжая свое занятие. — Я не могу, здесь такие шикарные переклички, что я за них душу продам скоро. — неподдельно умиляясь и восхищаясь, Третьекурсник наиграл этот момент, демонстрируя всю его прелесть. Накахара поддерживал. Вообще, есть хоть один человек, кому такое не понравится? Назовите его Чуе или Дазаю, и он уже полетит разбивать кому-то лицо. А может они оба и сразу. Никто не знает. — При разборе Шопена у тебя такой реакции не было. — в голосе слышалась безобидная насмешка и легкий укор, а потому Осаму перевел взгляд на Чую, демонстративно хмурясь и отвечая с притворной обидой: — Это другое. — Юноша театрально закатил глаза, делая себе пометки в нотах и разбирая дальше. Его действительно захватил этот процесс, так как произведение было прекрасным само по себе. Оно попросту не могло быть иным. Накахара лишь вскинул руками, мол, как знаешь, однако на деле он ликовал, что Дазая затянуло хоть какое-то произведение, чтобы он мог с ним работать с азартом и желанием, а не былым холодом и сухостью исполнения. Накахара сидел рядом с Осаму, аналогично наслаждаясь музыкой, которую издавало фортепиано под умелыми движениями Пианиста. Ничего нельзя сказать, Рахманинов всегда был прекрасным композитором. Хоть и с гигантской рукой. Прошло еще около часа, прежде чем Кареглазый завершил разбор четвертой части, а потому уступил место Чуе. Во взгляде первого читалось удовлетворение и своего рода радость. И почему только? Вопрос хороший. Ответа на него Накахара не видит, но есть лишь предположение. Чуя вновь разыгрался крайне четко, внимательно и осторожно, приступая к работе над Листом и своим Рахманиновым. Наверное, единственный плюс того, что они не очень долго держат их программы заключается в том, что она не успевает надоесть, а потому восприятие каждый раз как новое. Пока Парень делал технические моменты, Дазай сидел рядом, точно так же наблюдая за Рыжим, как тот делал пару минут назад. Все-таки уже было шесть вечера. Осаму продолжал присматривать за учеником, дабы тот случайно что-то не утворил. Время медленно шло, стрелки часов все бежали вперед по своему привычному направлению, медленно, но верно подходя к восьми вечера. Накахара, в принципе, все нужное отработал, а потому решил вновь сыграть произведения от начала до конца в быстром темпе, а не супер медленном, как он делал это вчера. Играть в одном и том же темпе всегда — вредно. Шатен внимательно слушал игру, глядя за выверенными движениями рук по клавиатуре инструмента. Теперь все было действительно на высшем уровне. Чуя всегда играл эмоционально и музыкально, а теперь у него есть еще и безусловная техника, которая очень навряд ли его когда-то подведет. Можно сказать, что теперь он был ничем не хуже Аяцудзи. Потому Кареглазый выдвинул предложение, когда тот доиграл. — Может на конкурс заявку подашь? Как раз будет в конце марта или начале апреля тот, который проходит раз в два года. Никто в гробу не перевернется от твоего исполнения. — задал вопрос Кареглазый с некоторым смешком, глядя на Чую, который, кажется, сам был не против. Наверное, он так и сделает. Сам Накахара чувствует, что готов к тому, чтобы вынести эти произведения на конкурс. Никаких препятствий. — Хорошая идея, думаю, надо. — задумчиво произнес Рыжий в ответ, зная, что он собирается это сделать в скором времени. Остается лишь найти тот сайт, где заполнять это все нужно... Документы-документы, их нужно немало. Опять к завучам бегать. И в канцелярию. От одного воспоминания о тех неприятных тетках, которые вечно всем недовольны, инстинктивно хочется сморщиться, отвернуться и больше никогда там не появляться. По возможности. — а сам-то планируешь подаваться куда-то? — Наверное, на тот же конкурс. — Шатен взял небольшую паузу, представляя следующую картину, сразу же ее озвучивая: — Представь лицо жюри, когда сначала выйдет Дазай Осаму, а потом Чуя Накахара, у которого педагог Дазай Осаму. — Будет иронично, если потом нам еще придется за гран-при соревноваться. Ученик с Учителем. Жюри будет считать, у кого больше композитор в гробу перевернется: недо-Шопена или мини-Рахмаинова. — В ответ произнес Накахара, улыбаясь. Ему пришлась по душе эта идея, если быть честным. Будет крайне забавно, если на пьедестал станут ученик и учитель. Все равно у всех одна возрастная категория. — Уверен, что после такого нас точно запомнят. — гордо продолжал Третьекурсник, не снимая улыбку с лица. Это ведь гениальный план, чтобы развлечься самим и развлечь слушателей. Конечно, в таком случае остальным конкурсантам очень мало что светит, но это не столь важно. Главное — зрелищность. И это будет весело. — Тогда подаем заявки оба? — с уверенностью переспросил Рыжеволосый, встряхивая руки, чтобы те не болели после игры. Наверное, пока что стоит закончить. Все равно технику он уже сделал. С каждым разом это происходит все увереннее и увереннее, так что в скором времени Чуя должен будет играть с любого места и задом-наперед с закрытыми глазами. Хотя, впрочем, второе он выполняет и сейчас. — можем пойти домой. — предложил Голубоглазый, а другой согласился. Он со своим разбором тоже покончил. Потому Парни привели аудиторию в порядок, одеваясь, собирая вещи и закрывая ее. Они стали спускаться, как Накахара первым заговорил: — К слову, Ширасэ даже извинился передо мной, мол, не ожидал, что все так выйдет. — Осаму положил ключ на вахте, уходя вместе с Рыжим. — Но что-то мне подсказывает, что он не изменится. — серьезно произнес Юноша, кладя руки в карманы, чтобы они не мерзли. Парень уставился на Чую, а тот кивнул спустя какое-то мгновение, подтверждая слова Дазая. — Поэтому я с ними больше не собираюсь общаться. — без какого-либо намека на грусть или печаль все же разъяснился Накахара, а затем еще добавил? — Это явно не те люди, с кем я бы хотел поддерживать контакт. — Ты сам-то не сожалеешь, что таким образом и так резко оказался вне коллектива? — осторожно уточнил Осаму на всякий случай. Обычно трудно так резко терять то, что было привычно. Но, возможно, Второкурсник уже попросту прошел этот этап, потому смирился. — Если они готовы ополчиться из-за любой мелочи, то нет и смысла с ними возиться. —уверенно заявил Рыжий, заходя в метро. Было довольно людно, приходилось пихаться, чтобы не потеряться в толпе. Локомотив шумно гудел и двигался по рельсам, останавливаясь у перрона. Пусть эта толпа зайдет туда, там толкается дальше, а Студенты подождут следующего. — Правильный вывод. — Усмехнулся Третьекурсник, стоя рядом с Чуей. Порой нужно уметь отпускать неактуальные вещи.