Imponente.
1 августа 2025 г., 23:33
Примечания:
Imponente — решительно, выразительно.
Необыкновенно большое количество людей на улицах в вечернее время вызывает подозрение. Куда они все? Сегодня только среда. Затем Дазай прокрутил у себя в голове весь сегодняшний день, щелкнув пальцами в озарении.
— Николай предложил в пятницу всем развеяться. Нет возражений?
— Нет. Отдыхать тоже полезно. — Произнес прямо теми же словами, что предсказал Осаму, Накахара, на что Шатен тихо прыснул, так как оказался прав.
Больше он не проронил ни слова. Не сказать чтобы Оба были слишком молчаливы в жизни, просто говорить не было желания. И без того звуки их окружают повсюду, а под вечер хочется тишины.
— Ты выложил свой проект вчера, — достаточно резко произнес Накахара, чтобы завладеть вниманием Кареглазого, — не думал делать адаптацию или аранжировку для фортепиано? Дуэта, трио. Другим пианистам однозначно было бы интересно видеть ноты. — Выдвинул предложение Второкурсник, когда его голос начинал заглушаться едущим поездом. Адресат вопроса ответил уже после того, как они вошли и сели в вагон.
— Не знаю; я не настолько уверен в своих произведениях, чтобы к ним ноты прилагать. — без энтузиазма отозвался Парень, вздыхая и чувствуя на себе презрительный взгляд Голубых глаз. Потому инстинктивно повернулся, недоуменно глядя в ответ. — ну что? Говорю как есть. — с небольшой обидой изрек Осаму, разводя руками: — И аудитории у меня нет. Какой смысл?
— То есть твои полторы тысячи подписчиков в инстаграме для тебя — шутка? — недоверчиво вопрошал Чуя, не сводя взгляда с профиля Педагога.
— Там консерваторские одни. И те, кто знают меня как конкурсанта. — возможно, даже чересчур сухо дал ответ Кареглазый, выглядя поникнувшим отчасти. Причину назвать было сложно, но он не терпел, когда его отчитывают за подобные вещи.
— Они и будут играть. Кому еще нужны ноты, как не им? — Накахара искренне не мог понять Дазая. Его композиции были более чем достойными внимания, как можно их недооценивать? Тот покачал головой.
— Если быть объективными, то есть намного более хорошие композиторы, чем я, — шатен усмехнулся слегка, отрезая в ответ: — У меня ни формы произведения, ни грамотности. Я не на композиторском обучаюсь. Да и кто станет тратить время на чтение с листа, чтобы сыграть сложную партитуру моего произведения? — Третьекурсник покосился на Рыжего, но тот все еще не уступал, слегка нервно вздохнув.
— Вспомни себя в колледже. Разве ты сам никогда не открывал ноты какого-то произведения, которое тебе нравилось, просто чтобы его сыграть? — не оставлял своих попыток назвать весомую причину Дазаю с целью отбить эту четкую установку, но получалось слабо. Откуда в нем столько пессимизма?
Впрочем, Накахара не может понять, для чего он это вообще делает. Но не пропадать ведь таланту и трудам товарища, верно? Среди огромной кучи одинаковых произведений, постоянно повторяющихся аккордов и отсутствия всякого смысла и символики в композиции, его так называемые "недостойные" фантазии являются глотком свежего воздуха.
— Не припоминаю такого. — непреклонно ответил Шатен, действительно стараясь вспомнить, был ли в его жизни подобный период. У остальных был. А у него... Где-то потерял по дороге, так и не дошедши. Обычно так начинают делать люди в более осознанном возрасте, а потому он его крайне феерично потерял, так как весь свой "осознанный" возраст он делал опору на технику и не маялся ерундой.
— Значит, у остальных был. Если мелодия сама по себе красивая, то любой студент и вообще музыкант-любитель захочет ее сыграть. — с умным видом констатировал факт Рыжеволосый. Несомненно, он был прав, ибо большинство людей часто находят такие ноты, что неизвестно, откуда их вообще вытащили, делают записи, чтобы пополнить социальные сети. Увидев, что Дазаю нечем себя защитить на данный момент, он продолжил: — И твоя аудитория будет как раз кстати. Намного сложнее, когда ты являешься каким-то творческим деятелем, который поднимается с нуля. Тебе трудно набрать нужный контингент и круг интересов, а здесь у тебя уже все само собой есть. Попытаться стоит, хуже от этого точно не станет. — Парень вновь замолчал, наслаждаясь тем, что его слова не просто сотрясали воздух. Потому он добавил "вишенку на торте" , заявляя: — К тому же я в курсе, что ты часто не спишь до часу-двух ночи. И не отрицай. Так что время на это у тебя есть. — слова Голубоглазого нельзя было оспорить, он это запретил сделать своими двумя последними фразами, а потому Шатен оказался побежденным в этом маленьком споре. Он не умеет защищаться тогда, когда дело касается непосредственно его творчества. Так уж повелось. Потому в этот раз победа закрепилась за Чуей.
— Уговорил, я попытаюсь. — Закатив глаза, подписался Дазай на эту авантюру. Зачем она ему? Да черт его знает. Вроде же ничего плохого не произойдет — земля вдруг не остановится и не взорвется — если он действительно запишет ноты. Правда, будет это долгий, нудный и муторный процесс... Но без этого уж никуда. Записывать ноты на, допустим, бумаге, всегда сложнее, чем писать в программе. — Мне ведь придется переписать сначала это на бумагу, а потом уже внести в сеть через приложение... — Шатен демонстративно запустил пальцы в волосы, делая вид, что на него все это давит и вообще он страдает тут, видите ли. Накахара цокнул языком, мол, не прибедняйся.
Люди в метро смотрели на них так, словно эти двое — враги всего народа. Им просто повезло, что они как раз собирались выходить на станции, потому что какая-то бабка явно уже собиралась "напасть на свою добычу". Юноши вышли, смеясь.
— Ты видел ту бабку старую? Мне показалось, что она нас сейчас убить готова. Не дай боже в старости таким же стать. — С некоторым пренебрежением и взглядом, а-ля: "фи, что это вообще такое?" произнес Голубоглазый, идя рука об руку с Дазаем.
— Бывают же обиженные жизнью люди. — Прокомментировал более легкомысленно Третьекурсник, поднимаясь по лестнице наверх, к выходу из метрополитена. Интересно, если бы они так и продолжили их театр, то как быстро их бы выгнали? Или накричали. Безрассудный, но такой манящий поступок... Надо будет когда-нибудь это повторить. — Зайдем лапши купить? мне так лень готовить... — Взмолился Кареглазый, еле волоча за собой ноги, будто ему тяжело идти.
— Я на что с тобой живу? Просто так что ли? — Будучи оскорбленным, Чуя всплеснул руками, показывая, что его недооценивают. Потому он стал говорить больше самому себе, нежели Осаму. — Я у него в квартире живу, деньги он не берет, со мной занимается, а даже доверить не может собственную кухню... Чем я заслужил такое отношение к себе? — Где-то в глубине души у Рыжеволосого проснулся литератор. — Сам из себя важный, самостоятельный, а меня ни во что уже не ставит! Пустое место. — Он трагично смахнул слезу со своего лица, говоря воодушевляющим тоном: — Нет, так жить нельзя, пора прекращать! Все самому, все самому... Иначе от него ничего не дождешься! — Голубоглазый стиснул руку в кулак, волевым движением показывая все свои намерения изменить, пока Шатен подбирал нужный тон, дабы подыграть.
— Как ты только мой подумать, друг мой, что я так бесстыже тебя обесценил?! Неужто такая малость способна посеять в твоем разуме крупицу раздора, дабы ты подставил под сомнение все былое?! — Кареглазый продолжал идти рядом с Голубоглазым, активно жестикулируя, слегка пригнувшись, чтобы быть на одной высоте с Чуей. На лице отражался весь спектр эмоций: сожаление, гнев, недоверие, разочарование, боль...
— И не проси меня изменить свое мнение! Словами ты ничего мне не докажешь, я вижу все благодаря твоим действиям. Я твердо убежден во всех сказанных мною словах, так что ты даже не сможешь пошатнуть мою веру своими речами! — Продолжал трагично молвить Накахара, гордо слегка задирая голову к небу, не глядя на Осаму, который продолжал играть переживающего супруга какой-то капризной главной героини мыльной оперы.
— Свет очей моих, не нужно пускать в свои думы сей темные мысли! Коль они войдут туда, то легким путем ты их оттуда уже не прогонишь, покамест некто не прольет на них свой свет, озаряя ночную мглу в твоей голове! Поверь моим словам, я ни за что не стал бы так нагло лгать тебе, неужто все наше доверие было лишь враньем? — Не менее смазливо завывал Дазай, отчаянно стараясь переубедить отвернувшуюся от него супругу. Каких же огромных усилий им стоило, чтобы продолжать играть так, словно здесь целый сюжет разворачивается перед глазами. Похлеще Титаника.
— О нет, душа моя, я оскорблен тем, что ты первым разрушил это доверие! Тем, что не доверил мне кухню! — Накахара едва ли договорил это, сдерживая улыбку и смех. Чтобы остаться серьезным, ему пришлось один раз кашлянуть, делая совершенно устрашающее лицо. — Ты так беспощадно вонзил нож в самую спину, я разочарован. И навряд ли это можно чем-то починить вновь! — Рыжий приложил тыльную сторону ладони к своему лбу, прикрывая глаза, выражая все свое горе. Действительно, так велика проблема...
— Ужасные речи ты говоришь, дорогой мой! Однако, что ж ты безнадежен столь! Позволь лишь попытаться вновь натянуть крепкую струну доверия; я клянусь своей отчизной — не допущу такой оплошности вновь! — Умоляюще следил взглядом Дазай за истеричным Рыжим, продолжая причитать быстро и взволнованно, пока они подходили к дому:— Прошу, смилуйся, драгоценный, кухня будет целиком в твоем распоряжении на сей раз! — Накахара остановился, с нескрываемым недоверием глядя на Осаму.
— Ты полагаешь, что так просто можешь переубедить меня? Да ни за что! Не на того ты напал! — Фыркнул Голубоглазый, скрещивая руки на груди, делая максимально высокомерный и обиженный вид, словно это был ребенок, которому не дали пульт от ядерной ракеты, чтобы тот мог поиграться и потешиться.
— Как предлагаешь загладить мне свою вину? Или, о боги, ты хочешь отправить меня в потусторонний мир? Как жестоко! — Настала очередь прикладывать ладонь ко лбу и у Третьекурсника, перед тем как он открыл подъезд первым пропуская Чую, который продолжал причитать, не обращая внимания на то, что тут сидят охранники.
— Только это ты и заслужил, друг мой! Только таким, и не иначе, способом ты можешь искупить свою вину! Я не жесток, а справедлив, а ты сошел с пути праведного. — Принялся обвинять Кареглазого Накахара, упорно тыкая в него пальцем, пока они проходили мимо стойки с охраной, кивая и улыбаясь, произнося лишь одними губами "здравствуйте" , а затем продолжали всю эту демагогию.
— О нет, это ты здесь сошел с пути светлого, милостивый! В твой душе поселилось семя раздора и тьмы, которое ты в упор не замечаешь, ибо укоренилось оно уже в тебе давно, а сейчас ты показал свое нутро! Стоило бы приглядеться мне к тебе получше ранее, а не обнаруживать твою опухоль лишь в данное мгновение... — студенты стояли и ждали лифт, не прекращая играть их прежнюю трагичную комедию, пока Охранники пытались вслушаться в суть разговора, но те, судя по всему, поняли, что здесь серьезностью и не пахнет, а потому лишь слушали это все со стороны, наблюдая за активно двигающимися и жестикулирующими Юношами.
— Еще и обвиняет меня в том, что я нечист! Горе с таким жить! Как невыносимо. Судьба карает меня за мои поступки... — выставил себя жертвой Второкурсник, делая слегка испуганное и отчаянное выражение лица, пока лифт звякнул о готовности их впустить.
— А как иначе, душа моя? Порой в чужом глазу соринку видно, а в своем и бревна не заметишь! Я лишь даю подсказки тебе, освещаю твои напрочь мрачные думы! — уже более гордо провозгласил Юноша, заходя в лифт и нажимая на нужную кнопку этажа, не сводя взгляда карих глаз с профиля "обиженного и оскорбленного" Накахары.
— Я и не просил тебя этого делать, милый мой! Ты уж совсем меня за человека не считаешь, словно я не способен не то что еду приготовить , уже и не могу сам за собой присмотреть! Какой срам, как только я с таким живу... — Опустил голову Чуя, потирая переносицу с отчаянным видом, пока кабина двигалась на нужный им этаж. Он все еще жаловался на жизнь, причитая очень уж тихо, так, что слов было не разобрать. Оба вжились в свои роли, а потому им сейчас было не до смеха. И не до охранников, которые совершенно точно подумали, что они больные.
— Потому я с тобой и живу, отрада для очей моих, чтобы случайно ты не заплутал по темени, не сбился со своего пути! Я твой маяк, освещающий мглу бережливо и заботливо, не щадя самого себя! — Пианисты вышли из лифта, надвигаясь к своей квартире, Рыжий тем временем придумывал обратные ответы, дабы перебороть Шатена вновь.
— Лжешь ты все, твои действия твердят мне об обратном! Не могу лицезреть я того, что ты, по твоему мнению, делаешь для такого затерявшегося во тьме меня! Уж не обессудь, привык верить я себе и очам своим, а не сладостным речам какого-то самолюбивого юноши! — Заявлял уверенно и довольно громко Чуя, заходя в квартиру и снимая верхнюю одежду вместе с обувью.
— Даже мой язык не повернется соврать тебе хотя бы на миг — да что на миг? — на мгновение, друг мой! Уж такой как я, да солгать? Ни в жизни! Я исключительно из добрых и чистых побуждений предотвращаю твое обращение в нечистивый лик, таки уж позволь не отрицать очевидного! — Слегка пригрозил Кареглазый, пока Студенты разошлись по комнатам, чтобы сменить одежду на домашнюю.
— Отчего ж я должен тебе поверить, коль ты подставил мое великолепие под сомнение? Увы, так легко ты не отделаешься. — продолжал истерично Голубоглазый, не выходя из роли. Он оперативно сложил одежду в шкаф, уходя на кухню, открывая шкафчик с крупами и бакалеей. Осаму аналогично пришел на кухню, садясь на табурет, на котором по обычаю сидел именно Накахара, просто потому, что он ближе к выходу. Мало ли Рыжеволосый вдруг вздумает побежать за Дазаем с поварешкой, в таком случае он хотя бы избежать участи быть избитым успеет.
— Ох, вижу я, не искупить мне вину свою перед моим прекрасным другом! За что ж я такую оплошность непростительную допустил... — в очередной раз взмолился Кареглазый, наблюдая за тем, как Чуя достал кастрюлю, набрав в нее воду и поставив кипятиться на плиту, а затем достал из морозильника рыбные наггетсы, разогревая сковороду таким же способом. Второй поджал губы, полностью вошедши в свою роль, а потому лишь отвечал, параллельно делая все необходимые приготовления.
— Судьба тебя покарала, милый мой товарищ. Увы, обречен ты отныне на муки вечные под весом тяжести собственных грехов. Молись небесам, дабы они ниспослали тебе благословение. — речитативным голосом произносил Накахара, словно давал Дазаю наставление на эту жизнь, как священник или пастор, наливая немного масла на сковородку и кладя на нее замороженные полуфабрикаты. Затем он добавил: — Возможно, тогда тебе удастся заслужить прощение.
— Как же так, неужто я нынче буду странником без пристанища? Ни тьма, ни свет боле не готовы принять меня под свое крыло? Однако не значит ли это, что я на распутье дорог? Еще не все потеряно! — Восклицал Дазай, будучи очень воодушевленным, с плескающейся надеждой в его словах. На что Чуя нелюбезно усмехнулся.
— Не стоит обольщаться, друг мой дорогой, ты вышел за грани понимания тьмы и света. Они недосягаемые для тебя. Теперь для них ты — чужак, как и для всего остального. — Увлеченно отвечал Второкурсник, наслаждаясь их прекрасным спектаклем, который они по чистой случайности устроили не только для себя, но и продемонстрировали еще и охранникам, и прохожим. Наверняка в скором времени здесь пойдут слухи, что на районе появились какие-то совершенно поехавшие ребята.
— Отныне эти два мира для меня чужды... И я им чужд... Не следует ли из этого, что я имею право сделать выбор самостоятельно? — С оттенком грусти в голосе не уступал Кареглазый, позволяя взять основную роль диалога именно Чуе, который крайне усердно продолжал все деяния. Он не прочь иногда стоять у плиты, впрочем.
— И каков же выбор твой, коль два мира тебя отвергли? У тебя нет абсолютно никаких надежд на то, чтобы вновь вернуться в их владения, а других миров перед тобой нет, увы. — Голубоглазый сел на табуретку рядом с Дазаем, глядя на него с все еще притворно обеспокоенным выражением лица.
— Если б только знал ты, как свобода бывает хороша! Без границ, без рамок, в абсолютной свободе действий, где ты никому не принадлежишь, кроме пространства-времени. — В голосе возникла мечтательность и легкомысленность, так еще и нотки нескончаемого наслаждения проблескивали между тем. Он с надеждой смотрел прямиком в голубые глаза, в которых плескалась насмешка.
— Друг мой, раз уж выбираешь ты быть как птица, обретя свободу, так изволь тебя огорчить, что в жизни твоей не появится боле неожиданный летний бриз в знойную жару, не свалится на голову как снег в июле. Ты и впрямь желаешь отказаться от прелестей быть в черно-белых мирах ради этого? — У Накахары слегка закончились идеи, потому он загнал сам себя в своеобразную ловушку этими словами, но понял слишком поздно.
— Увы, нет выхода у меня. Я взаперти и метаюсь меж своих мыслей, покуда не смогу отыскать ту спасительную, способную меня вновь возвратить к жизни! — Печально повествовал Дазай, делая шах в это браваде. Теперь у него в орудии лишь одна фраза, которую он должен сказать, иначе выйдет еще большая несостыковка в репликах. Рыжий тоже осознал свою безысходность, стиснув зубы на мгновение.
— В таком случае придется мне стать твоим проводником ко тьме! Я смилуюсь, так и быть, дам тебе желанный ночлег под покровом мира тьмы. — Он вновь произнес вдохновленно и благословленно, широким жестом руки показывая свои намерения. — Из жалости к существу живому, ты заслуживаешь прощенья моего. — гордо и слегка высокомерно провозгласил Накахара, завершая сея представление для них обоих.
— И допустил он Чую к кухне в собственном доме. Финита ля комедия. — подвел итог "голосом рассказчика" Дазай, расслабляясь и прислоняясь к стене, вздыхая и посмеиваясь. — Интересно, что охранники тогда подумали.
— Какие мы конченные, конечно же. — усмехнулся в ответ Второкурсник, встав со своего места и перевернув наггетсы на сковороде, в очередной раз помешав макароны. Из него тоже, между прочим, повар неплохой. Самому себе приходилось готовить время от времени.
— В общем-то, они правы. — Задумчиво и серьезно произнес Третьекурсник, глядя на холодильник, который стоит напротив стола, слегка подвисая.
— Понятия не имею, как я живу с таким наглухо законченным, — в привычной манере пробубнил Накахара себе под нос, — зато им весело живется, когда есть такие шуты. — Это было уже аксиомой. Каждый из них так или иначе является шутом, который развлекает остальных, да и делают они это, в большинстве своем, осознанно. Ничего плохого в этом нет, иногда ведь нужно вести себя немного безрассудно.
— Даже сложно представить, кому веселее. — тихо усмехнувшись, ответил Осаму, выравниваясь на табуретке, сидя в позе лотоса. Ну а как иначе?
Чуя тем временем отключил макароны, проверив готовность почти обжегшись, сливая воду и водружая кастрюлю обратно. Рыжий отключил и сковородку, просто чтобы они там дошли сами. На кухне стало душно, потому он открыл окно, впуская пар с улицы домой из-за перепада температур. Ночи-то еще холодные. Всего до трех градусов тепла. Дазай умиротворенно и меланхолично наблюдал за клубящимися облаками пара, так как за запотевшими окнами мало что было видно. А что? За него всю работу сделали, услужили, еще и поставили тарелку под нос, лишь бы ел. Иногда хочется так просто сидеть, как принцесса на выдане.
— Спасибо большое. — все же озвучил свои мысли Шатен, принимаясь есть то, что подали.
— И как ты раньше без меня жил, немощный, — цокнул языком Рыжий, закатывая глаза, садясь рядом со своей порцией. Это был очевидный сарказм, но подколоть очень уж хотелось.
— Вот не знаю, — Третьекурсник лишь усмехнулся. Юноши неторопливо ели приготовленную Чуей еду.
Что сказать, Накахара не промах. Идеальное аль денте. Теперь рядом с ним есть на одного больше человека, кто умеет варить нормальные макароны, а не делать так, чтобы они все слипались. Не каждому дано, между прочим. Потому Студенты поели без жалоб и слов, полностью удовлетворенные сегодняшним днем и вечером. Накахара еще не был так вымотан, в нем почему-то плескалась энергия, а потому он не позволил Дазаю помыть свою посуду, забирая ее у него из-под носа. Не без возмущений, но все же.
— Иди ты спать, а. — не выдержал Рыжеволосый, когда Шатен в очередной раз зевнул, сидя за столом.
— Ну так неинтересно. Книгу за меня читать кто будет? Или конспекты делать? — здесь парня настигло озарение: — Твою мать, конспекты... — Кареглазый вспомнил, что ему нужно сделать несколько конспектов, а уж особенно щепетильно относиться к предмету Куникиды. Иначе ему несдобровать.
— Сделаешь их потом. Если я тебе скажу прочитать, что тут написано, ты не прочитаешь. — Настойчиво и слегка угрюмо отозвался Чуя, демонстрируя первую попавшуюся под руку коробку с надписями, делая акцент на физической усталости, затем вытирая руки полотенцем и вешая его обратно на крючок. Владелец квартиры вздохнул, качая головой. — Если ты опять собирался сидеть до 12, то твои планы не прокатят явно.
— И что ты сделать собираешься? — раздраженно произнес Шатен, распластавшись по столу, хрустя шеей. Может себе позволить лежать, где ему заблагорассудится. А кто запрещает, собственно?
— Предлагаешь тебя привязать к кровати? — Двусмысленно произнес Второкурсник, понимая, что сказал, но исправиться, опять же, уже не может. И ладно. Не очень-то и хотелось. Дазай усмехнулся в который раз:
— Обязательно. Будто это поможет. — он медленно выпрямился, вновь сидя за столом прямо.
Сопротивляться сейчас сил у него не было, возможно, действительно стоило пойти спать, хотя время кое-как перевалило за 9 вечера. Здоровый детский сон, видимо, его ждет. И все же он встал из-за стола, уходя в свою комнату, потягиваясь.
— Спасибо за ужин еще раз.
Шатен лег на кровать, взяв в руки телефон. Может и впрямь написать ноты? У него относительно много друзей в ВК, так что туда файл выгрузить будет легче легкого, в инстаграме нужно будет запостить историю с ссылкой или прикрепить ее к посту с самой мелодией. И все равно нужно в историю бросать. Ладно, об этом он думать будет уже на следующий день. Сейчас он слишком утомлен, чтобы о чем-то думать и что-то предпринимать. У него на сердце какая-то легкость, наверное это просто так сказывается то, что он не делал все сам на этот раз.
***
Очередное привычное утро, когда Накахара просыпается за пару минут до будильника. В четверг ему нужно встать немногим раньше, чем Дазаю. Рыжий сонно выбирается из своей комнаты, прикрывая дверь в комнату Владельца квартиры, дабы не разбудить по какой-нибудь оплошности. Шатен сладко посапывает — устал, бедняжка.
Второкурснику пришлось даже включить свет на кухне, так как за окном было почти полностью темно. Восемь тридцать утра. Приглядевшись, все небо оказалось затянутым темными облаками. Верно, пойдет дождь, а из этого следует, что надо бы взять с собой зонт. Голубоглазый включил чайник, уходя в ванную для приведения себя в адекватный вид, а не невесть что. Но на этот раз ему повезло, так как волосы не оказались всклокоченными до такой степени, что его смело можно было бы испугаться, если увидеть ночью.
В подобную погоду по утрам казалось, что время вокруг останавливается. Словно никакие машины не спешат на работу, никакие люди не толкаются в метро или общественном транспорте. Да и в самой квартире стояла тишина. Что успел отметить Накахара за третью неделю жизни в доме у собственного Педагога, который уже даже не временный, так это прекрасную шумоизоляцию. Наверняка уж соседи под ними не являются какими-нибудь бабушками или дедушками, потому достаточно забавно, что не слышно ровным счетом ничего. Второкурсник должен отдать этому должное — отныне его редко тревожат какие-либо звуки, исходящие от соседских квартир. Именно поэтому он стал намного меньше просыпаться ночами, да и в общем его качество сна значительно возросло после внезапного переезда к Шатену. Можно даже сказать, что жизнь значительно наладилась.
Чуя сидел на кухне, уставившись в какую-то неопределенную точку на небосводе, на котором даже не было намека на проблеск лучей солнца или надежды увидеть его синеву, а потому было даже сложно заметить, когда Кареглазый тихо, почти что бесшумно, словно кошка, вошел в комнату, механически отработанными действиями включая кофеварку, доставая молоко из холодильника. Судя по всему, он тоже обратил внимание на черноту неба, а потому остановился на пару секунд в некотором исступлении.
Накахара не пытался говорить о чем-то, парень продолжал наслаждаться утренней тишиной, которая являлась спутником исключительно их квартиры. Третьекурсник стал сонно заваривать себе кофе, пока Сожитель доедал свой завтрак. Звуки работающей кофемашины, разумеется, как-то разбавляли отсутствие иных звуков, заставляя не теряться во времени, а со спокойной душой внимательно следить за ним, дабы по случайности не прошляпить начало пары. Рыжий помыл свою посуду, удаляясь в комнату чтобы переодеться в его "Студенческую" одежду, оставляя Кареглазого один на один со своим утренним ритуалом пришествия в себя и возвращения в этот мир. Торопиться никуда не нужно было, все равно до пары еще целый час.
Признаться, Чуя сам не понимает, зачем он просыпается так рано, если занять себя нечем. Хотя Юноша делает это уже подсознательно, так как много сна ему не требуется. Решив себя потешить, он открыл приложение для убийства времени, ибо скоротать его как-то надо. Особых увлечений, как таковых, у него и не было. Все время уходит на музыку, потому что если изучать что-то, то копать нужно глубоко, окунаясь с головой. А иначе проку не будет. Он бы мог играть в игры, но сейчас нет желания особо туда вновь заходить. К тому же телефон у него не шибко тянет все то, в чем он развивался долгое время. Так, по мелочи. Именно поэтому играть в карты периодически было прекрасным решением, несмотря на то, что не особо силен в них.
Дазай наслаждался своим прекрасным утром, впрочем, такое утро у него почти каждый день, но не суть. Главное, что оно вообще есть. И он был безмерно благодарен, что Голубоглазый его не трогает и не пытается разговаривать. За все время, пока Чуя жил у Кареглазого, сам он не испытал никаких неудобств, да и он не ощущает себя скованным в своих действиях в своем же доме. Это существенный плюс, который на самом деле заметен. А еще это можно причислить к одной из причин, по которой Шатен никогда не жил в общежитиях или лагерях. Ему просто там не нравилось. Когда живешь в комнате с кем-то еще, то волей-неволей, а осматриваешься, боишься сделать лишнее действие, даже не зная, почему. Просто как данность, что присутствие кого-то еще зачастую тебя грузит, этот кто-то мешает тебе или прочее-прочее. Но сейчас Осаму абсолютно не жалеет в том, что забрал Студента к себе. В какой-то степени они друг друга понимали без слов, наверное, будет правильнее сказать "чувствовали" , когда, что и кому нужно сделать. Такой своеобразный коннект действительно бесценен.
— Я ушел, аудиторию напишу позже. — отчитался Накахара, выходя из квартиры и защелкивая замок. Самому Шатену уже в скором времени нужно было выходить, так как специальность у него в 10:45, а сейчас 10:00. Рыжий до боли пунктуален, следовательно, ни минутой раньше, ни минутой позже 10 утра он ушел. Третьекурсник лишь угукнул, оставаясь в своей квартире в одиночестве.
Юноша включил музыку на полную, переодеваясь и собирая сумку в консу. Пианист забросил к себе необходимые партитуры и тетради, который всего пару штук, потому таскать с собой много чего не приходилось.
По истечению и своего времени, Владелец квартиры надел пальто, вступаясь в обувь, захватив с собой наушники, закрыл дверь, оставляя квартиру теперь пустовать полностью. Парень вставил наушники в уши, спускаясь вниз, здороваясь с дневными охранниками, которые не застали их вчерашней трагикомедии. По наитию он сел в метро, доезжая до консерватории без каких-либо задержек, заходя в кабинет Фукудзавы. Первой парой у него являлась именно специальность, почему она стоит утром — неизвестно. Но Юкичи часто старается ставить ему занятия в утреннее время.
— Здравствуйте, — со своей улыбкой произнес Дазай, снимая верхнюю одежду и кладя ее вместе с сумкой на стул, доставая партитуры и водружая их на пульт на фортепиано, подгоняя банкетку под себя.
— И тебе доброе утро. Ты разбирал уже новое? — уточняюще спросил профессор, дабы построить план работы и как-то сообразить, что, где и как. Кареглазый кивнул. — тогда отлично, начнем с них, в конце еще раз пройдемся по балладе. — Шатен едва ли подавил обреченный вздох, который должен был выказать разочарование. Ну зачем им возвращаться к балладе, а? В этом нет необходимости. Но и перечить Преподавателю он не хотел. Потому молча и беспрекословно разыгрался, открывая первую часть, где была в некоторых местах подписана аппликатура, так как во всем остальном не было сложностей. Фукудзава сел рядом, пододвинув стул к пианино, поправляя очки, надвигая их на нос в очередной раз. — До какого ты дошел?
— До четвертого. Вчера его немного коснулся, но не прямо основательно. — честно ответил Дазай, ибо Педагог все прекрасно понимал. Он тоже не бессмертный, чтобы делать разборы за два дня полностью. Это нормально, невозможно все время работать в подобном ритме.
— Хорошо, разберешь тогда дальше сам, или сейчас это сделаем? — уточнил Фукудзава на всякий случай, ибо ответ был очевиден, что Кареглазый сделает это потом. Всегда так было. Он старался не разбирать произведения с педагогом, потому что ему нужно было надевать очки, а когда он уже немного ознакомлен с текстом произведения, то прежние сложности пропадают.
— Сам позже посмотрю. — подтвердил предположение Преподавателя Третьекурсник, открывая первый музыкальный момент, проходясь по нему разными руками в отдельности, но не настолько сухо, как он делал это обычно.
Кое-где он неосознанно сделал цезуры, на что Светловолосый мужчина ничего не сказал, лишь вздохнув. Осаму сам этого не заметил, а, следовательно, останавливаться не стал. Звуковые оттенки далеко не все оказались соблюдены — в некоторых местах они полностью противоречили тому, что написано в нотах,— но Юкичи не оспаривал это. Для него было отчасти удивительно и непривычно слышать, что Кареглазый до чего-то дошел сам, так еще и в плане музыки, а это слишком несвойственно ему. В некоторых местах Парень делал ошибки, потому что попросту не видел какие-то ноты, затем он вспоминал, как они звучат, слегка прищуриваясь и исправляясь, извинившись.
Профессор привык к тому, что Дазай на разборах ошибался в чем-то элементарном, но не обращал на это внимания, раз уж через какое-то время Парень сыграет все верно. Фукудзава догадывался, что у Шатена есть проблемы со зрением, потому совершенно не видел никакой проблемы в том, чтобы тот носил очки. Непонимание не рассеивалось, но спрашивать Педагог не хотел об этом. Раз уж Осаму считает, что может обойтись и без них, то это сугубо его право. Не будет же Преподаватель лезть в жизнь Студента. И тот продолжал стоически делать вид, будто все нормально и он все прекрасно видит.
Но сейчас не это приковывает мысли Светловолосого мужчины, а факт того, что Дазай не играет так, как обычно. Заметны отклонения от обозначений в нотах, причем довольно-таки многих, но темп все еще остается железным. Интересно получается. Наверное, им действительно стоит пройтись по балладе еще раз. Осаму завершил демонстрацию первого момента, перелистывая на другую часть произведения, которая была короче из-за темпа, но читать ее было затруднительнее. Третьекурсник смирился со своей участью прищуриваться и слегка криво сидеть за инструментом, дабы все видеть, но очки он брать не хотел. Все еще какой-то барьер, который вопит ему "нет" . Во второй части Педагог увидел аналогичную картину, уже более заинтересованно наблюдая за Кареглазым, начиная гадать, что с ним происходит. В хорошем смысле, разумеется. Но Кареглазый был как закрытая книга, а потому даже предположение выдвинуть его Профессор не мог. Доиграв и второй момент, Учитель посмотрел на часы, понимая, что в скором времени придет еще один ученик, а потому сам прервал Студента.
— Молодец, продолжай разбор. Но еще раз хотелось бы пройтись по балладе. — напомнил Учитель, пока на Шатена накатило понимание, что он не отвязался от него. А очень надеялся, старался и хотел. Потому Парень закрыл лишние ноты, раскладывая свое полотнище и ставя его на пианино. — Сыграй ее полностью, будь добр. — озвучил задачу, которую предстояло сделать Кареглазому, Педагог. Юноша не имел права сопротивляться, потому стал играть с самого начала. Ему не нужно было повторять произведения каждый день, а, следовательно, и сейчас он мог сыграть все так, словно занимался перед этим крайне усердно и упорно.
Вступление, развитие и экспозиция, кульминация, спад — все это Пианист уже выучил наизусть, таким образом, что все подряд уже возможно для него сыграть, хоть с закрытыми глазами, хоть задом-наперед, хоть лежа под фортепиано и играя руками-перевертышами. Только теперь добавляется немного собственного видения произведения. Незаметно для Дазая, он стал играть фактически совершенно другое от того, что он сам себе помечал в нотах до этого. Оттяжки, которые до этого были идеально отточены механически, теперь выглядели более исходящими от самого исполнителя, цезуры делались вовремя — Осаму о них больше не забывал. Кульминационные ноты звучали громогласным ревом, кисти рук упорно вдавливали клавиши на клавиатуре в инструмент, издавая звуки с силой и величием, наполняя весь кабинет ими. Он еще не добился нужного звукоивлечения, однако это уже что-то. Да, возможно все это не было заметно для самого Третьекурсника, но это гигантский прогресс для него самого.
Парниша явно не замечает, как, сам того не осознавая, стал играть по-иному. И, наверное, мало кто заметит такие детали, если слушатель будет наблюдать за Кареглазым впервые, но Фукудзаве это видно прекрасно. Зная этого Студента уже третий год, он впервые проявляет подобные качества в игре. Их нельзя назвать эмоциональностью или музыкальностью в полной мере, но можно оставить отсылки на них. Если сослаться на то, что у Дазая еще не все потеряно, то определенно данные слова станут для него чем-то странным или несуразным, ибо Студент абсолютно не видит того, как он сейчас играет. И навряд ли заметит.
Парень не может видеть, как внутри себя Мужчина рядом с ним ликует, понимая, что его многоуважаемый и любимый Третьекурсник сдвинулся с мертвой точки, но если бы Фукудзава это показывал своим видом, то второй бы это точно заметил. Смысла в подобных телодвижениях нет, отчего Педагог вздохнул после того, как Шатен завершил произведение. Кажется, он был далеко не в восторге от того, что ему пришлось играть Шопена, который почему-то стал для него врагом номер 1, но и не протестовал. На лице Ученика не читалось удивления или чего-то подобного, его прежнее спокойствие не поколебалось ни на миг, оттого Юноша лишь снял руки с клавиатуры, приковав свой взгляд с долей непонимания к Светловолосому Преподавателю. Тот был в небольшом замешательстве, но, заметив на себе пристальный взор, он махнул рукой, мол, ничего.
— Хорошо. Тогда на сегодня закончим. — произнес Профессор, когда в аудиторию постучался другой ученик. Дазай застыл в абсолютной растерянности, тотчас взяв себя в руки, встал с места, собираясь. Что
это вообще, черт его возьми, было? Юноше не понять явно. Учитель непредсказуемый, вот ей богу. — Дазай, у тебя все в порядке? — заботливо спросил Старший, заставляя Кареглазого обернуться на него, чтобы одарить все еще удивленным взглядом.
— Да, у меня все прекрасно, как обычно. Что-то не так? — по обычаю поинтересовался Осаму, искренне не понимая смысла сея вопроса. Вроде ведь он выглядит так же, как и всегда? Играет так же. Говорит и ведет себя так же.
— Нет-нет, просто решил спросить. — лтмахнулся Юкичи, но, разумеется, так просто ничего не бывает, но переспрашиваться он не будет. Во-первых, из этикета этого лучше не делать, во-вторых, если Фукудзава что-то надумал, то он все равно ничего не расскажет. И сколько ты ни пытайся — все попусту. Учитель всегда был непреклонен. Потому Шатену пришлось проглотить свой интерес, уходя из аудитории, привычно прощаясь с педагогом. Тц, одни сплошные загадки.
У Третьекурсника остается 20 минут до пары, идти некуда, придется постоять под дверью нужного ему кабинета в гордом одиночестве, слушая музыку. Благо кабинет оказался пустым, да и уже спустя полторы минуты Федор зашел туда же, идя к нужной ему парте, садясь рядом с уже привычным соседом, с которым они неразлучны уже третий год подряд. Никаких конфликтов, никаких возмущений. Как они на первом курсе спелись, так и по сей день сидят вместе. То один ходит простуженный, то второй заявится кашлячий-соплячий. И оба никогда не возражают. Всякое в жизни бывает, кому-то, вон, и четыре слоя одежды не помогают, что вечно мерзнет. А кому-то на месте не сидится просто. Вот Осаму именно второй тип. Думаю, кто первый, пояснять не требуется.
— Выглядишь неважно. — прокомментировал Дазай, глядя на забитого в край Достоевского, у которого были видны синяки под глазами. — Опять алкаши? — догадавшись, озвучил предположение Юноша, видя подтверждение в виде кивка.
— Представляешь, да! Вчерашних похождений им не хватило, так они оставшейся компанией, что в прошлый раз не забрали, в очередной раз устроили мордобойню. На них уже жалобы стали подавать, так они умудрились еще что-то разбить, кажется, фонарь. Господи, где я только живу... — взмолился Брюнет, сев за стол и положив голову на руки. Как ему это все было дорого — можно было лишь вообразить. Однако, даже это сделать было трудно, — там уже все соседи на них взъелись, потому что спать просто невозможно. И получилось так, что полиция приехала именно в тот момент, когда какой-то мужчина с пятого этажа благополучно одарил пьяницу ударом в лицо, когда тот попытался прикоснуться к его жене. У полиции возникло много вопросов. — гевесело усмехнулся Достоевский, оплакивая свой сон. Оставалось только посочувствовать.
— Да у вас там похлеще сериалов. — Посмеявшись с представления этой ситуации Шатен, получая в ответ лишь раздраженный вздох со стороны Соседа, который попытался выпрямиться за партой. Время бежало незаметно, а потому вскоре началась пара, которая так же быстро и закончилась. Кареглазый лишь попрощался, поднимаясь в аудиторию к Чуе, который уже занимался. Сегодня пары у него заканчивались раньше лишь на полчаса, потому тот только-только успел разыграться.
— Я тебе потом инструмент уступлю. — произнес Накахара, не оборачиваясь на Преподавателя, угукнушего в ответ. Тот расположился рядом и стал ожидать, пока Голубоглазый закончит свои занятия, размышляя о своем сегодняшнем занятии.
И почему только Фукудзава так выглядел? Даже словами не описать, как именно Мужчина выглядел внешне, но подсознательно чувствовалось, что что-то не то. Ну вот просто не то. Не должно так быть. Может быть дело в его взгляде? Он обычно редко смотрит с отцовской теплотой. На то должна быть какая-то причина. Как найти эту причину? Нет, ну если он его не ругает, значит все хорошо... Но что именно хорошо? Кто-то бы сказал, мол, "Дазай, если не ругают, так кинь дурное, не думай об этом" , но Студент так не может. Если происходят какие-то изменения, то причина обязательно должна быть у Осаму в голове, перед носом, чтобы в случае чего он мог соединить два плюс два. Никогда не знаешь, что может произойти в любой момент, а потому, если хочешь попытаться предвидеть возможный исход, нужно понять, с какого момента произошли эти изменения. Аргх, черт, как же все это сложно!
Третьекурсник даже не слушал игру Рыжего, полностью погружаясь в свои мысли и утопая там. Ну не может он так! Он просто обязан разобраться в том, что в его игре не так... А если попытаться отмотать события назад? Вчера он разбирал Рахманинова, подписывая аппликатуру. Еще восхищался произведением. И зачеркнул некоторые звуковые оттенки. Исправил их на свои.
Стоп. Исправил? На свои? — данные вопросы тотчас возникли в голове у Шатена, когда к нему пришло осознание, что он это действительно сделал. Обычно же всегда играл просто так, как было написано в нотах. Неужто в этом дело?
В том, что он многое изменил под себя, адаптировав под его хотелку? Бинго. Когда у него хотелка-то появилась вообще? Не может припомнить, с каких пор он вообще таким образом играл произведения. Возможно, это случилось после концерта, где играл Чуя. Но все равно Дазай как таковых перемен не может заметить, вроде ведь все обычно, как и прежде. Но если Фукудзава обращает на это внимание, то что-то изменилось...
Да не знает он! Может изменилось, может нет, черт его знает, в любом случае ломать над этим голову прямо сейчас было бы опрометчиво. Осаму никогда не понимал себя, а свои чувства и эмоции он давно где-то выкинул, похоронил. Сейчас он в тупике. Для него все как обычно, никаких новшевств, а для других они, видимо, есть. Этим мыслям Дазай фыркнул, отметая прочь. Его терпение иссякло.
За тонной размышлений Юноша и не заметил, как Чуя закончил работать. Кареглазый достал очки, карандаш и ноты, намереваясь разбирать следующие части. Нужно поковыряться с четвертой и шестой. Он даже не разыгрался, а приступил к исполнению задуманного, проходясь сначала правой рукой, затем левой, выявляя, что кое-где есть перекрест рук. Спасибо, здорово. Любимое у всех пианистов. Там с аппликатурой все немного сложнее. Пришлось потратить немало времени, чтобы со всем определиться. Но чем бы дитя не тешилось, лишь бы не думало. Для Дазая это звучит именно так.
Но окунуться с головой в музыку не оказалось проблемой, потому через какие-то пару жалких мгновений он отказался от своих рассуждений, полностью отдавая разум на растерзание музыкального произведения, параллельно успокаивая резко вспыхнувшее раздражение, которое слишком уж странно нависло над ним. Все это как водой смыло, пока он читал ноты и помечал себе кое-где аппликатуру, кое-где менял штрихи напрочь. Почему? Да потому что ему так захотелось. И сейчас разбираться с причиной, почему ему так захотелось, он не собирается. Что хочет — то и творит. В пределах разумного, само собой разумеется. Нюансировка кое-где полетела прочь, ничего страшного, там ерунда и полнейший бред в нотах написан.
Чуя наблюдал за довольно резвым Дазаем, который вносил правки в ноты, будучи в легком удивлении. Вот правда. Но если сделать правильный вывод, то можно прийти к тому, что Осаму не такой уж и черствый, каким он был все эти годы. Просто сейчас что-то проскреблось наружу. Но говорить ему самому об этом не стоит, мало ли потом станет обратно это давить просто по той причине, что испугается резкого появления его давно утерянных качеств.
Когда он это поймет, станет довольно поздно, чтобы можно было так легко подавить, а до этого момента Накахара просто будет наблюдать со стороны.
Наверное, можно было причислить этап, на котором сейчас находится Шатен, к победе. Накахара искренне не хочет разбираться, строить причинно-следственные связи и быть детективом во всем этом. Если Дазай начал действительно воспринимать музыку как что-то живое и дышащее, то это прекрасно, это хорошо. А почему он так сделал и что его натолкнуло — абсолютно и совершенно точно не дело самого Накахары.
— Красивое произведение, — прервал Дазая Чуя, пока тот пытался понять, какие пальцы поставить на определенном моменте в нотах. Тот остановился, отвечая с явным воодушевлением.
— Не то что ваши Шопены,— на полном серьезе произнес Осаму, вызывая этим самым смех у Рыжеволосого. Какой абсурд, неужто Третьекурсник считает, что он не сможет сыграть Шопена, если с такой охотой играет Рахманинова? Какой же он глупый. Действительно, хуже ребенка. Но ничего не поделать, ему тоже нужно пройти через стадию отрицания.
— Да ладно тебе, недо-Шопен. Прозвище-то действительно оправдалось. — с ехидной улыбкой на лице констатировал факт Голубоглазый, но Дазай этого видеть не мог, так как не повернулся. Вот действительно, как ребенок малый. Впрочем, Чуя не будет его трогать дальше. А зачем, спрашивается? Пусть делает так, как ему больше нравится. Потом поймет, что наговорил странных вещей, исправится...
Конечно, сейчас Накахара на его фоне выглядит самовлюбленным и высокомерным, но а как иначе, когда у Осаму действительно сейчас поведение ребяческое? Да, он не виноват, что не понимает этих вещей, но это никак не мешает Рыжему над ним посмеиваться где-то у себя в глубине сознания.
А пока тот Третьекурсник продолжает разбирать свое произведение, проигрывая то или иное место по нескольку раз просто потому, что оно ему понравилось. Чтобы настолько много уделять внимание этому... У Кареглазого подобное впервые за многие-многие годы. Как бы он ни хотел это отрицать, но он и сам понимает, что сейчас выглядит как дитя, которое первый раз в его жизни посадили за инструмент и дали потыкать на клавиши. Вроде взрослый и самодостаточный Пианист, а ведет себя подобным образом. Иногда полезно. Это единственный аргумент, которым Осаму может себя оправдать.
И вообще, его никто за это не осуждает, а если и будет, то Дазаю откровенно все равно. Когда он, мать его, так захвачен произведением, то ему вообще уже на все все равно. Имеет право.
Неизвестно сколько Парни сидели, пока Пианист разбирал четвертый и шестой музыкальные моменты, а как он завершил работу — вздохнул, снимая очки и кладя их в футляр, удовлетворенно вставая из-за инструмента. Часы показали шесть вечера. Как раз еще весь вечер впереди.
— Может, сходим прогуляемся? Или посидим где-нибудь. Сегодня Гоголь и Федор заняты оба, так что с ними встретимся уже завтра. — предложил Третьекурсник, понемногу отходя от этого запала, который в него конкретно так забросило произведение. Они привели аудиторию в порядок, одеваясь.
— Ничего не мешает сделать это одновременно. — Констатировал Голубоглазый, покуда они собрались и закрыли аудиторию.
— Не спорю. — Дазай оживленно сдал ключ на вахту. Было занятно наблюдать за ним со стороны. Обычный бы человек сказал, что ничего не изменилось, что Осаму все такой же. А те, кто знают его хотя бы немного ближе, чем на уровне одногруппников или тем более просто знакомого, однозначно увидят эту перемену. И Чуе нравилось, когда Шатен был в таком "живом" состоянии, а не до автоматизма доведенном притворстве. Студенты вышли за пределы консерватории, вдыхая свежий воздух улицы, обжигающий легкие своей прохладой. — Тогда в парк, что недалеко отсюда?
— Когда замерзнем, пойдем в то кафе, которое по проспекту. Там не так дорого, как в остальных. — согласился Рыжеволосый, глядя на профиль Кареглазого, который выглядел действительно намного лучше, чем ту же неделю назад. Это не могло не радовать.
— Как думаешь, Чайковский действительно был педиком? — задумчиво спросил Третьекурсник, размышляя над ответом на свой же вопрос. Господи, с каких пор он так серьезно задается каким-то настолько глупым вопросом? Впрочем, черт его знает — он на самом деле может попросту угорать. — Шутки про голубизну глаз Чайковского есть, а доказательств — нет. И как так только можно? — с некоторым возмущением продолжал Парень, пока они шли через улицы к нужному им парку, который находился около очень многолюдного района. Не сказать чтобы Дазай жил в другом районе, просто рядом с консерваторией намного прекраснее, потому что сама консерватория находится в центре их города. Вокруг их окружают культурные памятники, а рядом с ней, около пяти минут езды на общественном транспорте, находится Филармония, в которой некоторые работают. Не каждый в консерватории идет работать, но в большинстве своем Студенты берут себе распределения еще в колледже, а уже учась в консерватории бегут куда-то, где можно будет заработать.
— А почему нет? Теории же из воздуха не берутся. — Огромное множество людей любят смеяться над подобным утверждением, но проблема в том, что его уже нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить. Просто как данность, что подозрения есть. Навряд ли кто-то на полном серьезе будет заниматься работой, пытаясь доказать то, что великий русский классик был нетрадиционной ориентации. — Это как и Лев Толстой, который над своей женой измывался постоянно. Вроде и не признан геем, а вроде и такое отношение объяснить нечем. — вспомнил Накахара, как они раньше проходили по литературе его биографию, когда еще прочли трилогию "Детство. Отрочество. Юность." , тогда у него и появились извечные сомнения в этом авторе. Не приглянулся он ему. И не зря.
— И не поспоришь... Хотя бы Есенин не скрывал своей ориентации. — Дазай продолжал вспоминать всех ярчайших представителей, действительно задумываясь об этом вопросе. Просто интересно даже, как они жили. Ведь в церквях православных мужеложество считается тяжким грехом, да и не только в православных. Во всем христианстве. И если кто-то прознает, то на них должны были наслать кого? Людей со святой водой? Или заколоть вилами? Все равно ведь Чайковский, Есенин и остальные продолжали агитировать своим творчеством, не наталкивая людей на конкретные сюжеты их жизни. Они никого и не призывали.
— Очень навряд ли кто-то будет рад, если на него будут косо смотреть из-за этого. — с усмешкой добавил Рыжеволосый, пока Студенты подходили к необходимому для них парку. Утром дождь и вправду пошел, но тогда, когда все были на занятиях, так что зонт не пригодился. А потому сейчас они рассматривали иллюминации, которыми окружены здания вокруг парка.
— Конечно. Есенин один, видимо, не был скромным и зависимым от чужого мнения. — поразмыслив пару мгновений, ответил Третьекурсник, держащий руки в карманах, как и Голубоглазый, чтобы те не мерзли.
— Зато где-то у каждого поэта есть их копилка матерных стихов. Без этого просто никуда. — развел руками второй. Действительно ведь — никуда! Каков поэт, если он не использует все слова, которые только существуют в русском языке, а? Именно, сплошной позор. Для кого тогда лексикон придумали? Кто им пользоваться будет?
— Это как та композиция у... Джона Кейджу, кажется. 4:33. — от одного только упоминания этого "шедевра классики" Чуя посмеялся с сарказмом, наверное, именно эти 273 секунды становятся самыми лучшими в его жизни.
— Вот на что каждый человек просто обязан потратить 4 минуты и 33 секунды своей жизни. — по-прежнему колко отрапортовал Второкурсник, так как у него не хватало даже слов, чтобы описать всю душевную глубину замысла этого произведения. Оно западает абсолютно каждому человеку в душу, намереваясь захватить ее всецело.
— Я бы не исполнил это произведение, оно такое душевное, что я бы разревелся еще на первой минуте. — Осаму демонстративно смахнул слезу с лица, шествуя по освещенным теплыми цветами дорожкам шириной в 4-5 метров. Рядом с ними горели офисные здания, переливаясь различными цветами. Но не ощущалось, словно ты в каком-то бизнес-центре. Все было более уютно. Вокруг памятники писателям — поэтому Дазай и вспомнил о писателях и композиторах — везде оживленно, слышны беседы, где-то поет под гитару какой-то Юноша.
— Мой крик души ворвался бы на второй минуте этого шедевра. — саркастично мусолили данную тему оба Парня, не понимая, зачем оно им вообще надо. Потому Шатен не мог не внести правку.
— Композитор не был бы против этого: тебя переполняют эмоции при прослушивании этого произведения, потому Джон так и задумал, что ты должен будешь сам наполнить тишину, которая длится ровно 273 секунды — ни секундой больше, ни секундой меньше — различными звуками. Кто-то шуршит пакетом от бутерброда из зала, кто-то со своим прекрасным телефоном нокиа забыл его выключить, потому он трезвонит на весь зал, кто-то благополучно заснул, а потому почти упал с кресла, а у кого-то ребенок трясет взрослого за руку и молит "ну давай уже пойдем отсюда" . Это нормально, так и задумал Джон Кейджу, когда писал эту прелесть. — на самых серьезных щах продолжал Дазай, делая вид, что данные слова для него несут просто колоссальную важность, что он с трепетом относится к искусству, которое подарил нам Джон, длительностью ровно в 273 секунды. — В этом произведении он отражает всю человеческую сущность...
— Иначе и быть не может, только так. — уверенно и понимающе заключил Накахара, пока они проходили мимо того самого гитариста, который напевал что-то еще минутами ранее. Теперь он пел что-то из группы, которую Парни не узнают какое-то время. Они решили остановиться и послушать, а затем узнали знакомые ноты. Вообще, раньше они не интересовались музыкальными вкусами друг друга, а потому понять, что оба Юноши напевают строчки одной и той же песни вместе с гитаристом, было неожиданно для них обоих.
And I don't want the world to see me...
Знакомые, выученные наизусть слова так и норовят быть спетыми вместе с этим пареньком, словно это было своеобразным гимном для каждого.
Cause i don't think that they'd understand...
Впрочем, никто не стеснялся подпеть вместе с гитаристом. Людей вокруг было много, поэтому они были не одни в их небольшом перфомансе. Тембры голоса разные, однако это создает приятное разнообразие среди одинаковых, но до боли пронзительных строк и аккордов.
When everything's made to be broken...
Вечер наполнился уютом, как только эта песня зазвучала, а потому можно было сказать наверняка, что теперь все имеет совершенно иной смысл. Нет той тьмы, что уже легла на город из-за пасмурной погоды, нет того холода, что стремительно растет, переходя к нулю. Есть лишь эта улица, освещенные памятники желтоватым светом и несколько поющих людей, бросающих вокалисту небольшие купюры, объединенные под одними и теми же объятиями песни.
I just want you to know who I am.
Звучат аккорды, усиленные благодаря колонке, из которой выходит и голос уличного музыканта. Тот доигрывает последние аккорды песни, пока Осаму перевел свой взгляд на профиль Чуи, на лице которого отражалось чувство некой светлой грусти, если это так можно назвать. Наверняка эта песня связана с каким-то определенным воспоминанием, которое тот прямо сейчас прокручивает в голове, что вызывает на его лице небольшую и отчасти печальную улыбку. По окончанию песни, Накахара быстро опомнился, выходя из этого меланхоличного и созерцательного состояния.
— Эту песню редко слушает наше поколение. — Констатировал факт Дазай, как бы говоря о том, что он удивлен тем, что ее вообще кто-то знает. Рыжеволосый тем временем вновь натянул небольшую улыбку на лицо, отвечая и глядя на людей, которые аплодировали гитаристу.
— Когда учился в колледже, часто ее слушал. Да и вообще Goo Goo Dolls довольно часто слушал. С друзьями время от времени собирались летними вечерами, когда я сбегал из дома, и пели под гитару их песни, разжигая костер у кого-нибудь на участке, — поделился этой крохотной частью своих воспоминаний Рыжий, у которого перед глазами явно все еще существовала эта пелена воспоминаний, который были для него уже чем-то далеким и недостижимым. Было тяжело вспоминать те теплые вечера в компании таких же студентов колледжа, где он учился. Наверное, тогда эти самые люди являлись для него тем, что могло спасти его от рутины. От матери. Да и в принципе от проблем. Это было единственное, кроме музыки, за что он тогда цеплялся. Пока Чуя молчал, Дазай задумчиво кивнул, перекатываясь с пятки на носок. У него тоже именно эта песня вызывает воспоминания почти семилетней давности. — Ты ведь тоже не просто так с ними знаком. — Попал в точку Накахара, потому у Осаму отмолчаться не получится.
— Да. Был у меня друг, когда я учился еще в старших классах школы. Мы много проводили времени вместе, но... В конечном итоге судьба решила разлучить нас, сыграв злую шутку. — Третьекурснику уже не было так сложно об этом говорить, но тогда этот человек стал единственным, к кому он привязался. Больше он подобных ошибок не повторял. — нас было трое. С другим я не общаюсь уже давно, как раз после того инцидента. Какое-то время мы виделись, когда приходили навещать его, а затем я переехал учиться в колледж. С тех пор я его ни разу не видел, мы ни разу не списались. Иногда по приезду к родителям я ухожу "погулять" , а на самом деле иду на его место, которое стало его пристанищем на веки. И эта песня... Была близка нам всем. — Накахара понял, что имеет в виду Шатен под словом "навестить" , потому вопросов лишних не задал. Чуя кивнул понимающе. Не хотелось говорить, что те люди тоже оказались погребены под тремя метрами земли. Но этого, наверное, и не требовалось. Оба стояли в тишине какое-то время, после чего Рыжий ее нарушил.
— Наверняка это было сложно. — довольно тихо предположил Голубоглазый, все еще глядя на Гитариста, который стал петь следующую песню. Но эти звуки сейчас были где-то далеко. Намного дальше, чем они на самом деле.
— Не сложнее, чем тебе. — с горьким смешком отозвался Осаму, так же созерцая человека с гитарой, собравшего вокруг себя какую-никакую, а кучу людей. Как минимум человек 15 вокруг него стояло и слушало. Вновь наступила тишина, после которой Кареглазый все же посмотрел на Чую, жестом зовя за собой. — Пойдем?
В ответ лишь короткий кивок.
Оба чувствовали некоторую ностальгию по прошлому, но оно на то и прошлое. На нем нельзя зацикливаться и оставаться. Что было — то прошло. Ничего не изменить, ничего. Абсолютно. Нужно жить в настоящем, не отвлекаясь на то, что тянется за тобой, связывая тонкой иглой всю твою жизнь, обматывая эпизоды красной нитью. Парни двинулись дальше, идя по прямой дороге, которая вела как раз к проспекту. Так и проходит февраль.
Юноши шли, поглощенные звуками улицы, которые были очень уж громкими для тех, кто довольно редко на нее выходит. Каждый из них молчал, вновь вспоминая о своей подростковой жизни. Интересные были годы. Возможно, они даже поделятся ими друг с другом, введут в курс дела. Но это позже. Сейчас у них нет на это сил и желания. Ветер растрепал как рыжие, так и каштановые волосы, заставляя тех липнуть на лицо. Вышедши к проспекту, они направились по направлению того кафе, о котором Чуя говорил. Все же было холодновато для того, чтобы долго гулять, с учетом того, что Парни уже поснимали всякие перчатки, шарфы и шапки. Хоть у Осаму и был какой-то шарф-платок, да он не помогал ничем от ветра, который прокрадывался под одежду и пробирал до костей.
Интересно следить за толпами людей, которые проходят мимо них: кто-то один, осунувшись, идет домой. Кто-то идет с явной своей парой, счастливый донельзя, а есть ровная противоположность — недовольные. Кто-то возвращается домой налегке, словно вся жизнь для них как комедия. В некоторых компаниях больше Мужчин, в некоторых они напрочь отсутствуют. И у каждого своя жизнь, свои планы, судьба, характер, личность. Вероятно, если бы не простые случайности, то никто бы не оказался здесь прямо сейчас. Вообще все — случайности, которые не случайны. Это можно сказать наверняка.
Студенты подошли к кафе, в котором было не так людно, как во всех остальных, да и цены были действительно ниже. Переплачивать за простое кофе и пирожное никому не хотелось, а здесь все вполне привычно и реально.
— Лавандовый раф и пирожное медовик, — назвал свой заказ Дазай, пока Чуя стоял сзади, надеясь оплатить раздельно, но это лишь в его мечтах, — Чуя, что ты будешь? — обратил на него свое внимание Осаму, а тот недовольно вздохнул, собираясь что-то возразить, но Шатен не дал ему это сделать, улыбаясь уж очень обаятельно, как он обычно это делает на людях: — Ну-ну, не возражай, это я предложил пойти на прогулку, мне и платить. — шутливо и легкомысленно протянул Кареглазый, постукивая карточкой по стойке.
— Я кто, маргинал с помойки? И сам могу. — огрызнулся Накахара, демонстративно фыркнув и скрестив руки на груди, на что Кареглазый лишь хмыкнул.
— Ой, ну кто бы говорил. Даже не знаю, кто в моей квартире... — Подначивал Дазай, потому Чуе пришлось его перебить, чтобы этот придурок не начал нести что-то дальше. Вот честное слово, как только с ним жить можно, все в удобный момент под себя подворачивает.
— Латтэ и шоколадный пудинг. — пихнул Третьекурсника в бок собственный Ученик, глядя на бариста за кассой, которая наблюдала за этим концертом из первого ряда. Ей явно очень нравилось. Особенно после девятичасовой смены. Она записала себе номер столика за которым они собирались сесть, а Осаму, как он и хотел, оплатил за них обоих. Когда они отошли от стойки, Рыжий сказал с упреком: — Ты мне предлагаешь, чтобы на моей карточке копились миллионы, а своей расплачиваться будешь вечно? — Второкурсник закатил глаза, цокая языком и вешая свое пальто на крючок. За что он любит это место, так это за предусмотренные для этих целей крючки. Здесь даже есть специальная установка, позволяющая просушить одежду, если нужно. Вот что значит удобства.
— Может и так. Кто знает. Зато потом откроешь однажды твой счет, а там уже, считай, на квартиру накопилось. — пожал плечами Кареглазый, не раскрывая своих намерений и улыбаясь с неким ехидством. Чуе оставалось лишь вздохнуть обреченно, так, словно его приговорили к смертной казне. Ну и ладно, черт с ним.
Юноши уселись, глядя на часы, висящие на стене. Ходили они около часа, так что уже было начало восьмого. Между парнями прослеживалась тонкая нить уюта и комфорта, ибо никто не вызывал как таковых негативных эмоций или дискомфорта. Даже этот заскок у Дазая. В кафе играла негромкая музыка, что-то наподобие lofi hip hop, который зачастую и бывает в подобных заведениях. А у них довольно сложные аккорды, которые никто и никогда не любит читать. Будто кого-то устроит огромный аккорд, который в интернете может быть написан как C7add8b9add15b19. И это не самый длинный! Бывают и такие, что сложно даже себе представить, что подобные записи вообще существуют. А высчитывать это — сущий ад. Вот действительно, заняться нечем, чтобы высчитать 19 ступень от звука, чтобы ее понизить. Здесь нужно просто какое-то железное понимание каждого аккорда, фактически автоматический подсчет. Пока что Накахаре это дается тяжело, потому он не трогает подобные импровизации. Осаму, впрочем, тоже. Муторно очень уж.
— Хотел спросить, на тебя препод по философии не пялится на протяжении пары? — gрервал размышления Шатена Накахара, тот очнулся, задумываясь. Он далеко не сразу понял, про кого идет речь, потому пришлось переспросить.
— Мори Огай? — получив кивок в ответ, он уставился на стол, пытаясь припомнить что-то такое. Но, возможно, он просто слишком невнимательный. Хотя пару раз замечал. — было, кажется. А что? — с отсутствием понимания проблемы спросил Третьекурсник, в очередной раз переводя взгляд на Рыжего.
— Да меня настораживает это — сидишь на паре, а потом резко понимаешь, что на тебя смотрят. В особенности Огай. Я никогда не был его любимчиком, скажем так. Стало интересно, зависит ли это от его степени неприязни ко мне. — усмехнулся Голубоглазый, которого действительно напрягал этот момент. Раньше ведь такого не было. Может он на него зуб точит? А за что? Одни тупики.
— Мори вообще странный тип, ну что сказать, философию преподает. Таким родился. Никогда не поймешь, чем он там промышляет. — предпринял попытку успокоить Второкурсника Осаму, но он и сам прекрасно понимал, что этот Преподаватель никогда просто так ничего не делает. Конечно, у него есть свои догадки на этот счет, почему конкретно он так делает, но озвучивать их Парень не собирался. — Он мне едва ли поставил зачет в первом семестре первого курса, о чем тут говорить можно! — Оскорбленно пожаловался Парень, которому тогда пришлось ой как несладко. Первый курс, все было хорошо, а тут этот философ со своим гениальнейшим вопросом, которого нигде не было. Что он хотел этим сказать? Завалить бедного Первокурсника просто потому что? Еще тогда у Накахары началось понимание, что вот на его парах нужно быть максимально внимательным, не упуская ничего вообще. Иначе ему же хуже будет. С тех пор он не пропустил ни одной пары Мори. А может он специально? Но зачем же так жестоко! Там Накахара чуть ли не на коленях ползал, чтобы он ему в зачетку выставил желанный зачет. Ко всему остальному Рыжий был готов, он на все ответил правильно, но этот адский последний вопрос, который задал Преподаватель, как он выразился, "от себя" , все испортил.
— О, это его обычная процедура. Он Первокурсников часто так кошмарит. Чтобы на пары приходили — это раз, если видит, что Студент способный — это два, чтобы не давать спуску — это три. Он всех на коротком поводке держит. В первом семестре у нас не сдало философию 10 человек. Из 23. Думаю, все понятно. — не скрывая факта, что Дазая смешит эта ситуация с педагогом, Юноша пояснил. Сам-то он не был в конфликтах или контрах с Огаем: всегда приходил на пары; с юмором относился к его своеобразным подколам и выходкам, которые Учитель любил провернуть в любой момент, особенно когда ты не ждешь. И все это было максимально серьезно, хотя на самом деле сам Философ наслаждался тем, как многие Студенты начинают запинаться в словах и неуверенно мяться на месте от какого-то неожиданного действия. Потому своеобразные "унижения" происходили часто. Большинство жаловались на Препода, который, по их мнению, вел себя непрофессионально и неэтично, в то время как Федор и Дазай нашли с ним свой коннект. Именно потому им он иногда делал какие-то поблажки, а иногда спрашивал неожиданные вопросы на экзамене — до абсурда доходило. Хватало различных перлов, скажем так.
— Он постоянно ведет себя как-то по-ублюдски, ну серьезно! Не пойти на уступки студенту... Можно уже и сжалиться было, а не валить на каком-то чертовом вопросе. — продолжал возмущенно причитать Голубоглазый, который с позором вспоминает те времена, когда Огай его буквально сделал своим мальчиком на побегушках на все две недели каникул после первого семестра, чтобы "отработать то, что я снизошел до этого" . Не лучшее время. Да и вообще ужасное, фу.
— Просто с ним нужен свой подход. У нас тоже в группе все на него жалуются, так как не могут понять этого Препода, но на самом деле все намного проще. Меня с Федором он вообще не трогает. — самодовольно произнес Шатен, гордо приподняв голову и скрестив руки на груди, выражая то, что он действительно вышел победителем из этой ситуации. — сначала он мне тоже тест-драйв устроил, но понял, что тягаться бесполезно. Послушай, он буквально на экзамене задал вопрос про яйцо и курицу! Я тогда слегка растерялся, а зачем начал затирать про то, смотря с какой стороны подойти. Короче говоря, после моей юморески с крайне серьезным и умным видом он все же поставил мне зачет. У Федора аналогичная ситуация была, только у него там что-то еще абсурдное спросил. Но Он тоже выкрутился тогда, так что мы остались довольными и с зачетами. С того времени он продолжает нас иногда подкалывать различными способами, а на экзамене может выкинуть вообще все, что можно только придумать. И мы просто привыкли. А те, кто не могут найти с ним контакт, так и ходят на пересдачи. — пояснил Кареглазый, будучи действительно довольным своим результатом. Еще не было ни одного Профессора, с кем он бы не нашел подход. Что в школе, что в колледже, что в консерватории. Хорошо быть коммуникативным человеком, которому какая-никакая эмпатия не чужда. Другим приходится худо, так как не каждый может понять юмор Огая, который ну уж очень специфический и до такой степени черный, что там даже деготь в сравнение поставить нельзя.
— Вот именно — не могут. Он странный, хотя ведет предмет интересно. Потому я и удивлен, что он так излишне одаряет меня своим великолепным и ослепительным вниманием. — слегка пренебрегая Педагогом, и не только им, констатировал факт Рыжеволосый, в чьем голосе прослеживались нотки сарказма. Каких же нервов ему стоило сидеть на экзаменах именно у неугомонного Философа, которого еще и предсказать было невозможно. Там не только нервы похоронены.
— У него явно свои планы на тебя. — без неуверенности отрапортовал Дазай. Можно было быть уверенным на все 120%, что Огай не просто так присматривается к нему и его реакциям на действия. — главное — не подавать виду, что тебе это доставляет дискомфорт или ты это вообще замечаешь. Там уже посмотрим, что он решит. — дал такой своеобразный совет Кареглазый, видя, что официант поставила на столик их кофе и пирожные. Юноши поблагодарили девушку, которая уже явно забегалась и была уставшей к концу дня.
— Интересно, зачем я вообще ему мог понадобиться. Ему прошлого раза не хватило, когда он меня отправлял в библиотеку на другой конец города, чтобы я ему привез какие-то "очень важные книги" ? — Осаму усмехнулся, понимая, что и Рыжий не остался в сторонке от этой акции "помоги Огаю" , которую он стабильно проворачивает в каждом семестре с первокурсниками, если это ему надо.
— Может нет. Кто его знает. Вон, Федор ему все каникулы эти помогал, у него зависал. Но там больше по собственному желанию. Все же Федор оказался ближе по характеру к Мори, потому, считай, он под его крылом. — задумчиво продолжал Кареглазый, принимаясь ложкой ковырять излюбленный медовик, глядя на чашку кофе, которая была действительно большой. Угодили ему, ничего не сказать.
— Федор? А я-то думал, что мне в нем не нравилось! От него же буквально несет этими Огаевскими заскоками. — озарило Накахару, когда Дазай пояснил взаимоотношения между этими двумя. Чуя вздохнул, добавляя: — Теперь все понятно. — Второкурсник сделал то же самое, что и Шатен, потребляя свою сладость.
— Федор не такой загадочный, как Мори. Но что-то есть такое, согласен. — кивнул головой в подтверждение Кареглазый, завершая своеобразное обсуждение этого ненавистного для многих Педагога. А Дазаю он нравился, смешно так наблюдать за тем, что никто в упор не видит того, что он лишь смеется над ними. Ну не на полном ведь серьезе он заставляет учеников выполнять странные задания. — кстати о Федоре. Что-то в последнее время Гоголь часто ошивается с ним. Не могу понять, либо Федор окончательно сдался в борьбе с этим Перваком, либо Федор его не так уж и презирает. — с ухмылкой произнес Шатен, ожидая услышать мнение Накахары по этому поводу. Тот тоже задумался на счет этого.
— Ну, по крайней мере у него на лице уже не читается "заткнись-ты-наконец" . — развел руками Рыжеволосый, слыша самодовольный смешок со стороны Осаму.
— А с виду такой грозный, бесит его Николай, разумеется. — не скрывая своего сарказма, Юноша продолжал говорить, понимая, что не он один это заметил, а значит, у него есть повод конкретно так подкалывать Достоевского, как тот делал с Чуей пару раз. Теперь они на равных.
— Николай довольно приятный как собеседник, просто чересчур... Энергичный для его возраста. —Рассуждал Голубоглазый. Неужели они собираются обсуждать их общих знакомых, просто потому что им так захотелось? Попахивает, знаете, девичьими чертами обсуждать всех и вся. Но что поделать, коль это, зараза, интересно? К тому же никто их диалог, кроме них самих, не услышит. Можно себе позволить вести себя немножко по-бабски. Именно по-бабски. Как те самые дряхлые бабуськи, которые сидят на лавочках и обсуждают каждого прохожего, говоря, у кого, кто , где помер. Они ведь не говорят за спиной что-то плохое, не так ли?
— Он прикидывается таким специально. Думаю, обычно он менее ребяческий. Просто таким образом прощупывает почву, где его готовы принять и выслушать таким— бездумным и легкомысленным—, а где —нет. Это как подстраховка, из разряда: "вы думали, что я такой уж тупой? А нет" . — выдвинул свою уверенную догадку Осаму, так как он был прав. Просто Чуя не видел Гоголя более серьезным, так как это не он ходит с ними в кафе по средам. Именно поэтому Достоевский и Гоголь обсуждают Чую с Дазаем, да, прекрасный план и времяпровождение.
— Возможно. Со сверстниками он более спокойный. Я бы сказал, какой-то зажатый, — продолжал Второкурсник, глядя куда-то в стенку, вспоминая то, как он заприметил Николая, тихо стоящего у стены, в то время как все остальные Студенты были разбиты на какие-то группы. Да и сидел он тогда, на паре по импровизации, тоже в гордом одиночестве. Или не совсем гордом. Но на его лице читалось, что это обычное дело.
— У него с ними не очень хорошие отношения, как он успел рассказать. — в очередной раз подтвердил Дазай, глядя на задумавшегося Чую, которого интересовал лишь вопрос, почему выделяющиеся из общей массы люди никогда не оказываются в коллективе. Но, по-моему, ответ здесь и без того очевиден, чтобы озвучивать его.
— Интересно, иначе ли у него было в колледже. — продолжая строить в своем сознании догадки, Второкурсник заплутал где-то в закоулках своего сознания, понимая, что скорее всего так и было всегда. Конечно, это он сравнил со своим коллективом, ибо никто не может знать, как здесь, в более крупном городе, себя ведут музыканты.
— Он же сам вроде как говорил, что колледж — его лучшее время. Тогда я видел лишь ностальгию в его словах. — упорно продолжил Третьекурсник, видя, как Рыжий слегка покачал головой из стороны в сторону.
— Сомневаюсь, что там была только она. — предпринял попытку опровергнуть данные слова Голубоглазый, так как в тот момент он действительно задался вопросом, а все ли так радужно. Именно поэтому он сам слегка завис и показался на мгновение каким-то потерянным или грустным.
— В любом случае сам он нам не рассказал, значит, туда лезть не стоит. — на этой фразе Юноши и сошлись, закрывая эту тему. Нечего лезть в чужую жизнь. Предрассудки ни к чему. Если захочет поделиться — расскажет. Не захочет — его дело. Дальше Студенты сидели безмолвно какое-то время, кушая свои пирожные и думая каждый о своем. Прежняя меланхолия заметно спала с обоих, осталась лишь приподнятость. Но Дазай все же решил спросить то, что у него в голове крутилось уже который час, меняя настрой их беседы: — Послушай, ты, как наблюдатель со стороны, можешь сказать, изменилось ли что-то... в моей игре, допустим? Или непосредственно в моем поведении? Я уже ломаю голову который час, что за реакцию Фукудзава сегодня использовал. — Третьекурсник был уверен в том, что не понимает причины. И не видит ее. Потому спросил без какого-либо стыда или намека на неловкость, просто откровенно и прямолинейно.
Чуя не подал виду, что этот вопрос вогнал его в легкий ступор. Перед ним выбор: солгать или сказать правду. И каждый из вариантов может иметь свои последствия. Рыжий не знает Кареглазого до такой степени, чтобы предсказать его реакцию на каждый из возможных исходов, а, следовательно, оценивать риски он тоже не может. В голове идет долгий и мучительный процесс, что же лучше сделать в данный момент. Потому первым делом, чтобы выбить себе время на подумать, он спросил.
— Что уже Фукудзава опять сделал? — В голосе прослеживалась демонстративная нота: "О боже, как он уже достал, как мне это все дорого" , а потому Осаму вздохнул с аналогичным посылом.
— Он не дал мне ему до конца показать разбор Рахманинова, а попросил еще раз сыграть балладу. Я сыграл. Он ничего не объяснил, как-то очень странно посмотрел, потом спросил, все ли со мной в норме. Я его однозначно не понимаю. Даже уже спустя два с половиной года. — Взмолился Шатен, подпирая голову рукой, локоть которой стоял на столе, а в другой руке была ложка, которой он параллельно ел медовик. Чуя все еще продолжал думать.
Наверное вы бы сказали: "конечно сказать правду, что в этом плохого?" , но плохое есть. Кто знает, что собирается сделать человек, который уже давным-давно потерял всякую надежду стать "нормальным" , который столько лет вывозил все на чистой технике и механической игре, отточенной до идеала и совершенства, но такой бездушной? Вдруг он вновь испугается проявления этого, задавит вновь? Да даже если он это не будет осознавать, но он может это сделать. А потому здесь есть огромный минус. Но, с другой стороны, это может подарить ему какую-то надежду, шанс, воодушевление — да что угодно. Но почему-то Накахаре кажется, что шанс выпадения второго предельно мал. Если думать и разбираться касательно варианта солгать, то что в этом плохого? Позже кто-то скажет это напрямую, может, потом Дазай сам заметит. Разумеется, последствия могут быть те же, что и в варианте сказать правду, но к этому времени окружающие его люди просто возьмут дело в свои руки, чтобы Осаму не смог предпринять попытку это вновь искоренить. Зачем оно всем надо, в том числе и Чуе? А вот потому что. Объяснять долго и муторно. Даже если в мыслях. Даже самому себе. Да, возможно потом его обвинят в том, что он все видел, а молчал, но какая к черту разница? Пф, никакой. Поэтому дощечка со словом "солгать" , располагающаяся на каком-то расстоянии от "сказать правду", загорелась зеленым.
— Ты же сам прекрасно знаешь Юкичи, у него бывают какие-то заскоки. — вздохнул Голубоглазый, прикрывая глаза и слегка хмурясь, словно он сам далеко не понимает, о чем идет речь. Получалось правдоподобно. Очень. По крайней мере Дазай этого, кажется, не заметил. Успех. — не знаю, что ему опять показалось. — пожал плечами Рыжий, уверенно и непоколебимо глядя на Шатена, который услышал подтверждение того, что все по-прежнему. Третьекурсник кивнул головой, становясь более легкомысленным.
— И я тоже так думаю. — брови приблизились друг к другу, ибо Осаму понял, что его предположения действительно строить было бесполезно. Искренне хотелось списать это на старческий маразм у Педагога. Сколько там ему, 40? Ну нормально, не все потеряно. Мало ли когда и у кого он начинается! Потому что разбираться в этом уже не хочется. До такой степени бесполезная вещь, что бессмысленно пытаться понять этого человека. Фукудзава был похож с Огаем в этом плане. Наверное, потому они часто и ходят вместе. Где их ни встретишь — чаще всего ходят вместе. Даже ходили какие-то слушки, что они немного ближе, чем просто Профессора. Но в какой-то момент все утихло, потому и вспоминалось редко. — нет толку обращать на это внимание, в общем. — облегченно произнес Третьекурсник, доедая свое пирожное, параллельно время от времени отпивая раф из чашки. Рыжий лишь кивнул, соглашаясь.
Дазай выглядел спокойным внешне, но можно было заметить это воодушевление в нем. И выглядело это прекрасно, особенно после такого огромного промежутка времени, когда сквозь его многие действия так и веяло фальшью. Невозможно было не улыбнуться этой мысли, потому Парень быстро скрыл эту бессмысленную, почти незаметную улыбку своей кружкой, неторопливо делая глотки. Вокруг было достаточно людей, все они о чем-то говорили, что-то делали, но это не ощущалось так, словно общественность давит. И это тоже не могло не порадовать.
Студенты в безмолвии заканчивали со своим сегодняшним ужином, ибо навряд ли кто-то из них вообще захочет после этого что-то есть или готовить дома. Завершив, они оставили посуду, так как ее потом уберут, одеваясь и покидая это кафе, попрощавшись с бариста и пожелав ей хорошего вечера. Мелочь, а ведь человеку приятно.
— Через три дня уже март. — словно очнувшись от зимнего сна, сказал Дазай, понимая, что зима уже почти завершилась. Все прошло так быстро... В особенности сам февраль. Он вышел весьма насыщенным и наполненным различными неожиданностями.
— Время всегда идет быстро. — ответил Рыжий без особого сожаления о том, что зима покинет свои владения в скором времени и передаст их в руки другому сезону года. Второкурсник не особо жаловал зиму, больше любил весну. Оба двигались в направлении метро, чтобы доехать домой, так как сейчас они были довольно далеко для того, чтобы идти пешком или возвращаться к станции метро около консерватории. Здесь все равно тоже поблизости было метро. Станций здесь полным-полно, на самом деле. На каждую из трех линий можно было сесть в пределах проспекта, на котором сейчас находились Парни. Не перепутать бы, где какая.
— Складывается такое ощущение, что с каждым годом оно все ускоряется. Дни утекают сквозь пальцы, а ты уже многого и не помнишь. — с некоторой грустью промолвил Дазай, глядя на едущие машины по левую руку от них, разглядывая прохожих или просто поднимая голову в попытках высмотреть хотя бы что-то на небе, но все было тщетно. Накахара вглядывался в слегка опечаленный профиль Кареглазого, полностью понимая все его слова.
И впрямь возникает иногда подобное чувство. Словно все просто проходит мимо, ты не замечаешь того, как дни бегут одним за другим. Тогда возникает небольшой страх, если это можно так назвать. Скорее это опасение — да, именно оно — что за всю жизнь ты так ничего и не сможешь запомнить, а старость свою проведешь на окраине какого-то городка, понимая, что куда-то ты все упустил.
— В этом все мы. Нам кажется, что мы ничего не достигаем, ничего не помним и прочее, но на самом деле где-то у себя в памяти мы откладываем события, чтобы потом, спустя многое количество лет, достать эти пыльные полароиды, поностальгировать, а после вновь забросить в память, забывая еще раз. — поддержал настроение беседы Второкурсник, делая аналогичные действия, что и Шатен. Они почему-то помогали сосредоточиться на этой мысли, а не уходить от нее. Кареглазый выдержал довольно большую паузу, прежде чем прозвучал ответ.
— Просто иногда это сложно понять и принять. Время не стоит на месте, понятное дело, но это не отменяет факта того, что чувствуешь некую тоску. И сам не можешь найти причину, почему именно она возникла. Просто есть. — Без излишних эмоций констатировал факт Осаму, огибая люки, которые были тем, на что Дазай инстинктивно не наступал никогда. Из-за собственных мыслей на этот счет. Чуя замолчал, поджимая губы, думая над ответом. Кажется, если Третьекурсник сам об этом заговорил, то у него есть на то причина. Не каждый будет готов самостоятельно поделиться своими мыслями с кем-то. Затем он добавил тише, выдыхая облако пара в холодный воздух:— Иногда все кажется таким однотипным, что и потеряться во времени ничего не стоит... — некоторое время они без слов шли, Кареглазый начал было думать, что Рыжий просто не хочет обсуждать подобное.
— Всегда сложно принимать подобные вещи, Дазай. Человеку априори сложно даются какие-то изменения или перемены. Ничего удивительного в этом нет, но легче будет, если относиться ко всему на порядок проще. Обычно философия все только портит. — все же нашелся Чуя, с некоторым недовольством произнося последнее предложение, отвечая негромко, но его все равно было хорошо слышно. Даже сквозь шум проезжающих мимо машин, даже сквозь все звуки, доносящиеся от магазинов сбоку, даже сквозь толпы людей. Было заметно, что уголки губ Шатена слегка приподнялись в какой-то неясной эмоции. Печаль, радость, просветление, меланхолия... Как это характеризовать правильно — затруднительно сказать.
— Возможно. — согласился Шатен, заходя в метро вместе с Накахарой, спускаясь вниз и ожидая нужного им поезда.
Больше Парень не проронил ни слова, оставаясь молчаливым до самого приезда домой. Голубоглазый не стал его трогать, потому что сделал вывод, что ему нужно подумать самому. Просто дать возможность это сделать. Кто знает, из-за чего конкретно Дазай завел этот диалог. Вернулись Юноши домой только ближе к восьми вечера. Усталости ни у кого не было, а потому Студенты разошлись по комнатам, принимаясь за свои дела.
Третьекурсник вспомнил о надобности написать ноты, а потому ему даже не нужно было заставить себя сесть за эту работу. Парень достал нотную тетрадь, переписывая в нее все необходимое из проекта, ломая голову над огромным множеством нот, переслушивая по сотне раз одни и те же места, чтобы правильно распределить партии между двумя фортепиано. Сидел Осаму без наушников, а потому Сожитель прекрасно слышал все эти попытки. После какого-то там раза он пришел к Шатену в комнату, поучая его. Не то чтобы Осаму нуждался в этой помощи, но сопротивляться он не стал. Одна голова — хорошо, а две — лучше. К тому же эту идею подкинул ему именно Чуя, так что пусть тоже участвует теперь.
— Смотри, сам же видишь, что здесь просто так верх в первую партию ты не запихнешь. Ну нелогично выйдет. Отдай его второй партии, вместе с теми аккордами, которые звучат на фоне. — Рыжеволосый встал за спиной Дазая, наклоняясь через его плечо, дабы пальцем обвести на экране конкретно то, про что он говорит. Владелец квартиры внимательно слушал, обдумывая предложение. Оно было разумным, так почему нет? Вполне оправдано. Потому он кивнул в согласии, а Накахара выпрямился, добавляя: — Ты же сам в курсе, что в дуэтах далеко не всегда главная тема у первой партии. Имеешь право сделать так, как хочешь ты. — напомнил Шатену Голубоглазый, только он не учел, что последний раз в своей жизни Осаму играл в дуэте в музыкальной школе. В колледже у него не было на подобное время, он играл в оркестре, конечно, но именно в дуэт его не ставили никогда.
— И впрямь. — просто для галочки сказал Третьекурсник, записывая ноты себе на листе бумаги. Потому что он не мог найти совершенно никакого иного решения, кроме как сначала записать на бумагу, а потом перенести на электронную версию в программе. К сожалению control+c, control+v не сработает.
Чуя по итогу придвинул стул, наблюдая за Шатеном и его работой. Иногда он слегка тупил, но это нормально, никто не может вечно быть идеальным. Потому в такие моменты Накахара говорил за него. Получилось так, что Студенты дописали только до номинальной середины, как часы перевалили за 12 ночи, так как оба были увлечены данным занятием и работали сообща.
В противовес стоит вспомнить одну из их первых встреч на паре по гармонии, когда Чуя огрызнулся на попытку помочь. Если бы кто-то тогда ему сказал, что уже через некоторое время он станет жить у своего нового Педагога, так еще и работать с ним бок о бок — он бы рассмеялся в лицо и сказал, что шутка отвратительная. Но больше это не шутка.
Осаму позволял себе быть расслабленным и допускать ошибки, потому что он дома. Здесь не требуется колоссальной четкости и аккуратности в выполнении, можно и посидеть, повздыхать над партитурой, почесать затылок сверху, почесать за ухом в раздумьях, поковыряться карандашом в бумаге и забыть, что вообще он делал несколько мгновений назад. Зевнуть; постучать пальцами по столу; посмотреть в окно, потом на стену; подумать о жизни; спросить себя, а зачем оно мне вообще надо... Список можно продолжать бесконечно, но это не отменяет того факта, что какая-то часть этой авантюры была выполнена. Наверное, если смотреть на вещи более реалистично, то на данный момент выполнена лишь 1/6 всего, что запланировано, но никто никогда и не говорил, что все так легко, быстро и просто. Нужно и помучиться иногда, но, как ни крути, на ошибках учатся. Парней никто не гнал, а потому они все еще сидели, даже не замечая времени.
Привычной усталости у них не было, каждый из Студентов предлагал какие-то свои идеи на счет разделения партий и пытался разрешить вопрос с "правильной" постановкой голосов. Дазай успел почувствовать себя реальным композитором, типа Моцарта, кто в последние дни своей жизни писал произведения лишь благодаря граверу.
Признаться честно, у Накахары в голове не укладывалось, каким образом Дазай Осаму, который всегда играл словно машина, способен написать что-то подобное. Да, возможно это будет являться ошибкой, если Накахара свяжет музыкальную и эмоциональную игру с написанием композиций, а что еще поделать, если Шатен противоречит практически всему, что он сам же демонстрирует? Стоит узнать его лишь поближе, как окажется, что не такой уж он идеальный и совершенный, что даже у него случаются порывы, когда накатывает необъяснимая тяжесть, что он ничем не отличается от других людей, но выстроил вокруг себя эту стену, показывая красивый и удобный фасад. Что именно скрывается за фасадом узнают далеко не многие люди, которые будут встречать этого Третьекурсника. Но Чуя все больше приобретает уверенность в возможности Кареглазого вновь стать музыкантом.
Почему вновь? Потому что это будет уже по-настоящему. Это будет уже правдой, а не номинальным прозвищем.
И все же Голубоглазый был поражен тем, насколько эта композиция, написанная Третьекурсником, была сложна в плане гармонии, но не отменяла того факта, что из нее можно было бы выжать очень многое, если исполнять ее в реальной жизни. Цепляет ведь. И Накахара бы солгал, если бы отрицал то, что она не просто цепляет, она действительно заманивает слушателя в цепкие лапы звуковых волн, которые атакуют барабанные перепонки наблюдателей ежесекундно, окутывая своим звучанием.
Пока Осаму в очередной раз ломал голову и ковырялся карандашом в листе бумаги, Накахара гадал: неужели у Дазая так было всегда? Рыжий не раз слышал и другие его композиции, которые он изредка выкладывал в свои социальные сети, и все они были прекрасным образцом современной музыки. И они были понятными для людей. Это был не набор звуков,— еще и с диссонансами в придачу, а туда еще отклонения от гармонии добавить...— а действительно приятная мелодия. И Третьекурсник всегда писал подобные композиции. Неужели так действительно было у него всегда?
Никто так и не заметил того, что находилось за тем самым фасадом, которым Кареглазый зачастую хорохорился? Никто не сказал ему о том, что стоит развивать его творчество? Ведь композиторство отнюдь не каждому дано. Да, конечно, на вкус и цвет товарищей нет, но признать существование композиторов, которые не вкладывают ровным счетом ничего в мелодию — а если они и вложились, то докопаться до сути настолько сложно, что пока ты будешь пытаться разобраться, ты сам и не заметишь, как вляпаешься в это по уши без возможности выбраться— стоит.
В таком случае, считай, нормальное исполнение просто пропало и испарилось, а надежда на его существование была. Поэтому в современной музыке настолько часто встречаются плохие исполнения. Просто люди этого не могут понять, ибо считают, что все это — сплошная ахинея, бред, вздор, какофония, набор звуков и так далее. Да и сами играющие не всегда понимают, на секундочку! Все хватаются играть современщину, не осознавая, как это сложно и трудно. Это не про то, чтобы бить по клавишам, совершенно не про то, чтобы играть все стервозно и на фортиссимо. И уж точно не про то, чтобы говорить: "Зато никто фальшивых нот не заметит!" .
Дазай же пишет намного более понятно, конечно, не сонаты, не симфонии, но и нет установки, что произведение обязательно должно иметь какую-то форму. Так почему? Зная, что Шатен пишет музыку, никто ему не сказал о том, что можно продвигаться дальше? И, что самое главное, неужто никто не видел то, что Осаму на самом деле другой? Ведь композиторство идет из самых недр души, это абсолютно так же, как и импровизации на свободную тему. Кто-то предпочтет поставить несколько синкоп и секунд в импровизации, получая блюз, джаз или свинг. Кто-то начнет играть довольно примитивную гармонию, но быстро и громко. А кто-то станет играть более лиричную композицию. Осуждать за подобные вещи не имеет смысла, потому что импровизация и музыка, которую пишет человек — отражение его внутреннего состояния, его души.
Это буквально нагое нутро, которое предстает перед слушателем. Не просто так ведь поэты сочиняют стихи и поэмы, не просто так писатели пишут рассказы, повести, романы. И здесь абсолютно идентично. Если произведение было изначально построено благодаря математическим расчетам, как, допустим, у Баха, то это все еще не значит, что в нем нет смысла или эмоций.
И с самого начала Осаму выливался именно через композицию, потому что тут его не трогали, не осуждали, не говорили как лучше, не оценивали. Наверное, это была главная причина. И Чуя мог его понять, потому что это очевидно. Как поделился сам Дазай, еще будучи подростком он задавил в себе совершенно все, что можно было, принесши это в жертву технике и идеально отточенному исполнению, а потому немудрено, что единственное, оставшееся для него самого неизменным, даже если он этого не осознает, — композиторство.
Накахара видел, что Шатен стал конкретно тормозить, наконец взглянув на время.
— Иди спать, в другой раз продолжим. Никуда не денется. — предложил Накахара, вздыхая и отодвигаясь на стуле, перетаскивая его таким образом на место.
— Не спорю. Я уже действительно не соображаю. — согласился Кареглазый, закрывая ноутбук и нотную тетрадь, кладя карандаш в пенал, а тот, в свою очередь, кладя в сумку. Все равно завтра еще пары есть.
— Спокойной ночи. — пожелал Чуя, выходя из комнаты и идя в свою, сразу же ложась на кровать, абсолютно ни о чем не задумываясь в данный момент, кроме продолжающейся мелодии в его ушах.
— И тебе тоже. — откликнулся Дазай, снимая очки и кладя их на тумбочку, выключая свет полностью.
У студента уже слегка ехала голова от всех этих нот, счета, длительностей, штрихов и партий. Ну правда, крайне сложно разбить цельное произведение на отдельные фортепианные партии, чтобы они были логичными хотя бы на ютую долю. И много сил это отнимало, поверьте на слово. Потому квартира окунулась в былую тишину, наполняясь нагоняющими сон настроениями.
Каждый из Парней еще какое-то время провел в своих размышлениях, прежде чем окончательно отойти в Царство Морфея. Но единственное, что фигурировало в мыслях, — сегодняшний день, который стал чем-то определенно памятным.
***
— О, Дазай! Утречко. — лучезарно произнес Николай, заприметив Осаму, подходящего к нужной аудитории. Разумеется, там был и Достоевский тоже. Будничне спокойный и рассудительный, в то время как Гоголь был ходячим зарядом позитива и энергии. — И вам, ребят. — ответил еще слегка сонно Шатен. Он все не может привыкнуть, что Первокурсник часто находится рядом с Федором, когда у него нет пар. Но, видимо, придется привыкнуть. — Мы ведь сегодня собираемся вечером, во сколько тебе удобно? — с улыбкой спросил Скрипач, стоя напротив Осаму и постоянно совершая какие-то телодвижения. У него шило в заднице? — Да мне, в принципе, в любое время. Если мы планируем довольно долго, было бы хорошо сумку после пар оставить дома. — пояснил Дазай, встречая слегка нахмуренное и задумчивое лицо Светловолосого. Несмотря на всю его гиперактивность, не любить Гоголя было невозможно. Прелесть ведь — всегда найдется, что сказать. Алмаз для каких-нибудь довольно крупных компаний. — Согласен. У меня и самого пары в шесть только закончатся... Тогда можем в семь или полвосьмого встретиться где-то. — надумал Николай, выдвигая свое предложение. Третьекурсник кивнул в согласии, глядя на Достоевского. С ним уже явно все было договорено, как понял Кареглазый. — Отлично. Я Чую предупрежу. — отозвался Дазай, видя, что из аудитории вышли студенты, а потому они оставили Яновского, направляясь в свою аудиторию. Светловолосый пошагал к своему кабинету, а Третьекурсники разложили свои вещи, усаживаясь за парту. — Что-то ты больно молчалив. — заметил Он же, рассматривая Федора. Кажется, сегодня он выглядел заметно лучше, чем вчера. Все же удалось поспать нормально, судя по всему. И все равно не обратить внимание на это было бы неправильно. — Даже с Николаем последнее время не ругаешься... — настала пора Осаму над этим позлорадствовать, потому он приступил к своему плану по выносу мозга Достоевскому в качестве мести за то, что он тогда заставил его рассказать о Чуе. Младший упорно делал вид, что он абсолютно серьезен, хотя можно было проследить в словах намек на издевку. — Да он успокоился как-то. И без того из меня все силы выжал, хватит с него. Молчать я люблю больше. — сурово отмел самодовольное предположение Федор, глядя на кафедру перед ними, но не на Дазая. Сам же понимает, что сейчас его сейчас ожидает. — Я заметил. Поэтому он говорит за тебя. — усмехнулся Шатен, не скрывая своей самодовольной рожи. Иначе это никак назвать нельзя. Брюнет возмущенно вздохнул, скептично вскидывая бровь и спрашивая с недоверием. — И когда это он за меня говорил? — с искренним непониманием и неверием уточнил Федор, думая, что Дазай просто блефует, но у того нашлось, что ответить. — А сам не замечаешь? Он всегда: "Федя туда идет" или "Феде тоже удобно" . — не унимался Кареглазый, уже чувствуя свою победу, ощущая запах того, что кто-то сейчас остался где-то позади. Точно так же, как было до этого, только наоборот. Достоевский задумался на мгновение. — Потому что изначально мы с ним это обговаривали. — сдержанно возразил Старший, скрестив руки на груди и откинувшись на деревянную спинку стула, чувствуя, как позвонки упираются в нее. Фи, неприятное ощущение. Вот совсем. Дазай решил, что на сегодня, по крайней мере пока что, он оставит эти попытки поставить Соратника в неудобное положение. Иногда нужно ведь себя потешить. Тем более зная, что другой не обидится. Никогда не обижались друг на друга. А смысл? Гораздо интереснее пытаться подковырнуть другого изощренным способом, делая это в пределах разумного, конечно. Пары прошли — Чуя уже сидел в аудитории, заранее написав о номере Дазаю. Тот заходил и оставлял вещи перед второй парой, а потому он вернулся в кабинет, забрасывая ненужные вещи в сумку. Третьекурсник предупредил Накахару, что собираются они только в семь вечера около консерватории, а там уже определятся, куда пойдут. Юноша согнал Накахару с его места за инструментом, садясь повторить весь разбор Рахманинова, чтобы к понедельнику он был в хорошем состоянии и Пианист мог играть его без особых усилий. Именно без очков. Это единственная цель. Парень разыгрался, проходясь по всем партитурам в довольно короткий срок времени, следовательно, в пять вечера они были уже свободны. — Пойдем. Оставим сумки дома, переоденемся, а потом вернемся. — произнес Осаму. Накахара же встал, помогая привести аудиторию в надлежащий вид. Такое механически отработанное действие, которое было обязательным каждый день. Юноши сдали ключ на вахту, уезжая на метро домой. Там они что-то пожевали, коротая время, которое и без того было достаточно быстрым, чтобы не замечать его. Встретилась компания, как и договаривались, около консерватории в 19:15. Каждый немного опоздал, но лишь чуть-чуть, так как не было же сказано ровно в семь! Была договоренность в получасе, кто ж виноват, что Дазай и Чуя потеряли время из-за того, что сели за партитуру дальше? Вот именно, не они так точно. — Думаю, что нам нужно отпраздновать произошедшее за последнее время! Концерт Чуи, конкурс Дазая и презентацию Феди. — бесстыдно и воодушевленно произнес Николай. Сам он был одет еще более странно, чем обычно, но ему явно нравилось. В этом был свой шарм — было бы неправильно сказать, что он одет слишком вычурно. Просто у него такой стиль. — А тебя точно туда пустят, малыш? — с саркастичной улыбкой спросил Шатен, глядя на Николая, который после фразы по-детски надулся, демонстративно скрестив руки на груди и произнося с обидой. — Мне будет 19, не надо мне тут! — возразил Гоголь, вступая в некоторую перепалку и игру с Третьекурсником. Федор и Накахара наблюдали за этим со стороны, тихо хихикая. — я уже вполне взрослый, самостоятельный и самодостаточный! — с прежним пылом произносил Светловолосый, активно жестикулируя. — Конечно-конечно, так я тебе и поверил. Уже даже бедный Федор молчит, до чего ты довел бедолагу?! — шуточно обвинял Николая Кареглазый, глядя с усмешкой на Яновского. Достоевский хмыкнул в недовольстве, что его сюда приплели, но это послужило лишь маслом, которое подлили в огонь. Студенты продолжали свой спор на детский манер, не унимаясь. — Какой он тебе бедолага? Здесь жертва совсем не он! — не унимая возмущения причитал Гоголь, в чьих глазах читалось не менее саркастичное настроение. Хуже детей малых, вот честное слово. Что-то они зачастили с подобным, пора прекращать, а то в скором времени деградируют до детей вновь. — А кто по-твоему, ты что ли? — старался быть "гневным" Осаму, пока Накахара и Достоевский наблюдали за этим из первых рядов. Стоило отметить, что они все еще стояли рядом с консерваторией, а потому их мало того, что могли увидеть педагоги, так и остальные Студенты, которых было негусто на улице. Поэтому за это переживать им не приходилось. — Если Николая посчитают совсем ребенком, мы через окно какое-нибудь его затянем, тоже мне проблему нашел. В кинотеатр на фильм 18+ детей с родителями тоже пускают. — фыркнув, отрапортовал Рыжий, тоже в своеобразной манере поддерживая занятие тех двоих. Первокурсник и Шатен все же прекратили, кивая головами с важным и серьезным видом. — Хоть у кого-то голова соображает и светлую мысль дает. — с гробовой серьезностью произнес Кареглазый, говоря это словно не при Чуе, за что получил крайне острый взгляд с презрением. Гоголь ответил шепотом, который всем было очень хорошо слышно. — Это он на ранних этапах преобразования к нам подобным. Пока что только Федор, судя по всему, держится. — будто совершенно секретная информация сорвалась с уст Светловолосого, тот прикрывал рот рукой, демонстративно делая все его жесты. — Эй, каких еще ранних этапах? — перенимая на себя возмущение, которое пару секунд назад отражалось на лице Николая, вставил Голубоглазый. Только Достоевский пока что оставался в выигрыше. Да и он чувствовал себя нянькой для детей в садике, так что его меланхоличное и ничем непоколебимое выражения лица было лишь слегка искажено в улыбке, посмеиваясь про себя. — Ой, я сказал это вслух? — удивился Гоголь, широко раскрыв глаза и уставившись на Накахару. Федору было немного холодновато, как и Осаму, в общем. — Двинулись, народ. Все равно еще по дороге поцапаетесь. — Брюнет усмехнулся, выбиваясь из компании слегка вперед, заставляя их идти за ним. Те поморгали пару мгновений, а затем все же пошли гуськом за Достоевским. Как же они сейчас по-идиотски выглядели. Но самих Студентов это, как ни страно, не волновало от слова совсем. Наверное потому, что весь лимит их возможной серьезности уже был исчерпан. Да и не обращали они внимания на прохожих. Если на каждого смотреть, то недолго и лицом в грязь упасть, между прочим. Место, в которое они собирались пойти, было не так далеко от консерватории. Не сказать чтобы все здесь очень уж любили пить, скорее так, любительски потягать из бокала что-то не особо крепкое, а потому редко кто-то из них напивался. Студенты говорили о своем, Николай перебежал в начало всей группы, идя спиной вперед со скрещенными за спиной руками, о чем-то беззаботно говоря. — Николай, я потом не собираюсь объяснять педагогу, куда делся мой напарник по концертмейстерскому классу. — предупредил Федор, видя, что Яновский довольно специфически выбирает себе дорогу. Он уже не раз спотыкался, но еще не упал. К тому же он огибал всех людей крайне умело — сразу было заметно, что ходить спиной вперед является его фирменной фишкой. — Ну неужто Федя переживает? Какой ужас, что делается с людьми... Вот видишь, Дазай, а ты говорил, что он бедный! Вон как заправляет! — глянул на Шатена Гоголь, словно объясняясь перед матерью, будучи маленьким ребенком, пытаясь подставить другого. Николай никогда не оставлял никого из участников компании в стороне, держа их вместе. Стало интересно, каких усилий ему это стоило. Достоевский слегка закатил глаза, вздыхая. — Действительно, что это я сразу не завидел властную натуру нашего дорогого Федора... — сузил глаза Третьекурсник, видя лишь затылок Брюнета, идя рядом с Чуей, которому было в достаточной степени весело глядеть на все попытки вывести Достоевского из его спокойного состояния, однако тот стоически держался. — Господи, с кем я только общаюсь... — обреченно вздохнул Федор, держа руки в карманах. Гоголь подождал его, идя рядом с ним на одном уровне, все еще упорно отрицая существование неровной дороги, по которой ни шли, из-за чего все же споткнулся, почти падая, но Достоевский это предвидел, потому вовремя схватил того за локоть, с недовольством говоря: — Действительно, кто будет слушать какого-то там Пианиста, с которым играет на концертмейстерском классе. — Николай восстановил свое прежнее равновесие, идя уже более осмотрительно. Третьекурсник незаметно вернул руку обратно в карман, делая вид, что такого не было. После их похождений, Юноши все же пришли в нужное им место. Обычно в этом баре не было многолюдно и музыка приятная. И еда приличная была. Повесив вещи в гардероб, Студенты сели за свободный стол, который был отгорожен от соседних креслами с очень высокими спинками. В этом тоже был свой плюс. Здесь уже собиралась играть какая-то группа музыкантов, которые здесь работают на постоянной основе, потому что здесь бар занимается подобным. А Парни заказали себе тем временем алкоголь. Что самое интересное, так это то, что именно Чуе пришлось показать свой студенческий, в котором была написана дата рождения, а не Первокурснику. По этому поводу нашлось много шуток, мол, недоросль, охранники уже и не признают — нагибаться нужно, чтобы посмотреть. Накахара лишь тактично закатил глаза, пару раз пихнув Дазая в бок за его шутки. И пнув один раз ногой. Все как обычно, ничего не меняется. — Тебя вообще пускают в подобные места без документов, или ты их всегда с собой носишь? — спросил Осаму у Рыжего, демонстративно обиженного на их шутки и игнорирующего любые действия со стороны компаньонов, но после вопроса тот разочарованно и с ноткой истерии одарил их вниманием. — Если ты хочешь знать ответ на этот вопрос, то меня один раз остановил охранник, когда я ходил в колледж документы подавать. А еще я пару раз приходил в свою школу после выпуска. Меня некоторые учителя, которые были новыми, прогоняли, мол, иди на урок! — с нескрываемым возмущением ответил Рыжеволосый, скрещивая руки на груди в обиде. Нет, ну его серьезно это достало, везде, куда бы он ни пришел, его путают с ребенком. Сколько можно? Настолько сложно просто разуть глаза и посмотреть в лицо? — Пока все гоняются за бэйби фэйсом, у тебя оно натуральное, видимо. — посмеялся Дазай, колко отвечая Накахаре, который явно не был доволен тем фактом, что его тактично так кибербуллят за внешний вид. Достоевский добавил в своей спокойной манере, но не мог сдержать улыбку на своем лице. — Свои плюсы, Дазай. Может в парке аттракционов скидку сделают, как недостигшему 15. — предположил Федор, поддерживая эту манеру. Почему-то без подобных попыток "унижения" не обходилось среди них. Но никто и не думал обижаться по-настоящему, это лишь был вид или прикрытие, мол, окей, победил, сдаюсь. — Или в общественном транспорте бесплатно ездить. — добавил Николай, задумчиво уставившись куда-то, думая о всех плюсах быть похожей генетики, как у Чуи. — Так, вы мои козыри здесь все не раскрывайте. А что думали, только у вас, сверху, ветер дует? — остановил пустившихся в размышления Накахара, вызывая смешки со стороны. Нет, ну он сам дал повод подкалывать дальше. — Конечно, тебе к земле ближе, холоднее, знаешь. Я думал, что ты привыкнуть должен был, а пришлось даже отопление увеличивать из-за какого-то мерзлого Карлика. — По-деловому возразил Осаму, находя этот аргумент очень весомым, чтобы его не озвучить. Правда, против чего или на что этот аргумент был направлен конкретно — вопрос хороший. Не понимает? Ну и ладно. Главное, что он его озвучил. Чуя возмущенно посмотрел на Дазая, прожигая того взглядом и ненавязчиво пиная того под столом, заставляя заскулить на секунду, так как он намерено коснулся холодным ботинком кожи под брюками. — Кто ж виноват, что у тебя в квартире не выше 19 градусов было, а? Это говорит о том, что даже мне, привыкшему, сложно в таком холоде жить! — не унимался Накахара, продолжая быть наравне с Шатеном, который тоже ополчился в свои лучшие комментарии и возможности аргументировать неправоту Чуи, пока Гоголь и Достоевский наблюдали за этим всем со стороны. — В этом-то и дело, что сложно! А должно быть легко! Или ты предполагаешь, что приемный среди карликов? — подначивал Дазай, пока Рыжий придумывал еще более нелепую отмазку, почему это не так. А вообще, хотелось бы самостоятельно показать, почему среди карликов он, видимо, приемный. И это бы Осаму однозначно не понравилось. Не-а, никак. — Я не приемный, просто они так быстро адаптировались, я еще не успел. — хотелось бы ответить что-то более ироничное и бессмысленное, но пока что на этом иссякло его воображение, так как еще и музыка настройки инструментов на фоне мешала ему до предела. — Так я тебе помогал, понимаешь? Привыкнул бы! — с обвинением Дазай слегка отвернулся от Голубоглазого, вздыхая и добавляя так, словно два супруга поругались и объясняют сами себе, почему другой такой плохой: — Упрямый до невозможности, я тебе с твоей участью на всю жизнь помогаю, а ты так неблагодарно отрицаешь помощь... — Кто бы говорил, недо-Шопен. Кто твое нытье по поводу баллады слушает по-твоему? Всего в меру возможностей. — произнес в свою защиту и оправдание Накахара, так же демонстративно отворачиваясь от Кареглазого. Ну прямо трагедия. — О, так в твои возможности входит обанкротить меня? Не зря я тебя к кухне не пускал, мало ли бы еще квартиру спалил! — оскорбленно продолжал Третьекурсник, приходя к этому убеждению. Для полноценной картины остается лишь устроить очередное представление, как в прошлый раз, чтобы со всем и сразу. Если бы Федор и Гоголь знали, что из подобного часто строятся их привычные разговоры... — Еще чего! Если захочу — спалю достойно, а не случайно притворюсь, что бумага там оказалась совершенно случайно. — презрительно фыркнул Голубоглазый, затем добавляя: — И мне невыгодно сейчас это делать. В минус сам уйти могу. Надо трезво оценивать возможности, имущество и свои способности. — Очень трезво оцениваешь, как я вижу, раз такими словами разбрасываешься. — нашел за что немного уцепиться Осаму, как раз в этот момент им принесли заказанные ими напитки. Что самое замечательное — никто не заказывает никакие коктейли или прочую муть. Парни решили пройтись по вину. Красное полусладкое у Накахары, белое сухое у Дазая и Федора, а Гоголь взял себе шампанского. В семье не без урода. — Поэтому скоро будем нетрезво их оценивать. — вклинился Гоголь, держа ножку бокала у себя меж пальцами, слегка приподнимая бокал, произнося с торжеством. Как же от каждого здесь веяло сарказмом. Где-то, да найдется жест того, что происходит все не на полном серьезе. — Раз уж пришли отмечать, то надо что-то как-то сказать. Потому возьму бремя на себя. Давайте дружно выпьем за Мини-Рахманинова, который более чем удачно сыграл концерт, сорвав аплодисменты и браво у всего зала, потому пусть продолжает это делать; за недо-Шопена, который продолжает жаловаться на балладу, но грозится ее победить. Пусть у него это получится; и за Федю, который больше получаса выдержал быть развлекательной зверюшкой для людей, очень здорово все сделав! — в некоторых словах Яновского была слышна искренность, которую нельзя было перепутать ни с чем. Но прежде чем сделать завершающее для тоста действие, Дазай приостановил. — Ну-ну, ты забываешься что-то, Николай. — из его слов не смывалась та пелена сарказма, к которой все уже привыкли, а потому никто даже не обратил внимания на это, кивая словам Осаму. — Почему же? Я не припомню, чтобы у Феди было конкретное прозвище. — с недоумением произнес Гоголь, действительно пытаясь найти ошибку в своих же словах, которая на самом деле была у него перед носом. — Себя, Николай, Себя. — поправил того Достоевский, крутя свой бокал на столе, глядя на алкоголь внутри него, который лишь слегка отдавал желтоватым, ванильным оттенком, как и полагает белому вину. — У меня пока что нечего праздновать, так что... — Юноша слегка нахмурился, как он это обычно делал, если пытался возразить. Но Накахара того перебил. — А кто еще нас собрал здесь? За тебя тоже, Николай. — завершил Чуя, приподнимая бокал вместе с остальными. Светловолосый выглядел слегка смущенным и польщенным этими действиями, так как он не ожидал, что его будут воспринимать как такого же человека, а не как обязанного. Раньше это было сугубо так — не привык Первокурсник к тому, что его благодарят подобным образом за его поведение. — Спасибо... Кхм, да! За всех нас. — повторил Гоголь перед тем, как прозвенели бокалы, которые были ударены друг о друга, а затем Юноши отпили алкоголь, чувствуя выдержанный и богатый вкус, кстати говоря, а не из первой винодельни. Обычно никто не любил много пить, просто сейчас это было больше символическая отдушина. Кто-то сделал лишь пару глотков, кто-то половину бокала осушил. Тем временем было слышно — группа, которая собиралась играть, уже настроилась, а потому до них доносились звуки какой-то композиции. Игра была довольно неплохой, басисит и ударник хорошо держали темпы, не слетая с них, гитаристы играли чисто и аккуратно, а вокалист пел точно и с небольшим вибрато и расщеплением. Судя по всему, они тоже не такие уж и простые, следовательно, слух каждого из Студентов консерватории прилип к исполнению, замолкая. Действительно интересно ведь. Песня узналась у Дазая почти сразу, остальные, похоже, не слушают подобное. Приятная мелодия на гитаре, повторяющаяся из раза в раз, аккуратная и довольно тихая партия барабанов и голос вокалиста. Довольно редко можно встретить группу, кто играет песни current joys. Потому Кареглазый был приятно удивлен тем, как хорошо было исполнение. Потому он потягивал алкоголь, напевая у себя в голове строчки песни, которую он знал от и до. Но когда дело дошло до припева, Николай узнал ее. Ибо она в социальных сетях была довольно популярна какое-то время. Музыка заполнила помещение полностью, заглушая разговаривающих и разгоряченных людей, находящихся под действием алкоголя. Дазай постукивал пальцами по столу в такт песне, понимая, что сейчас уже все неважно. Шопен, фортепиано, мысли— сейчас все это ушло на какой-то задний план, который не планировал брать на себя первенство в течение последующих пяти часов как минимум, а потому Осаму не мешал себе наслаждаться хорошим алкоголем и слушать композицию, изредка поглядывая на исполняющих ее. Воцарилась приятная атмосфера, отдающая некоторой меланхоличностью и созерцательностью. Первый бокал у всех ушел довольно быстро за прослушиванием песни, когда Парни налили себе следующий. Намного проще было заказать сразу целую бутылку, чтобы не бегать каждый раз к барной стойке с просьбами добавить в их счет ещё один бокал, как Студенты и сделали. — Не слышал эту группу раньше. — прокомментировал Чуя по окончанию трека, пока все аплодировали исполняющим. Несмотря на то, что это был бар, здесь все же было довольно прилично. Наверное, именно по этой, и никакой иначе, причине здесь мало кто был. Заведение не пользовалось особой популярностью из-за доли интеллигентности, которая здесь прослеживалась как в персонале, внешнем виде, так и в самом прайс-листе и организации. Все же люди привыкли напиваться в хлам в менее приличных местах, качая головами и пытаясь танцевать под какую-то безвкусную музыку, которая никому из Парней никогда не приходилась по вкусу. Иногда могли, прикола ради, послушать что-то подобного рода, но не более того. — Она не слишком популярная в социальных сетях, хотя проигрыши в начале куплетов вы, может, и слышали. — пояснил Дазай всем сразу, отвечая на их вопросы. Следующая песня была от той же самой группы, но уже немного более известная. На самом деле за что Осаму и любил current joys, так это за их прекрасные вступления. Они запоминались, заседали в голове всегда надолго, а потому Третьекурсник не мог так просто перестать слушать их. Каждый раз возвращается к прослушиваниям, вникая не только в саму музыку, но ещё и текст песен, который описывает большинство ситуаций, с которым встречаешься по жизни. От песен отдает комфортом с легкой печалью, словно это было не наяву, либо же это было когда-то давно, а человек утерял возможность повторить это когда-либо ещё. Парни вновь замолкли, слушая очередной проигрыш песни, звучащий для всех знакомо из-за его популярности какое-то время, так как год или два назад он нередко встречался в каких-то подборках фотографий, которые отдавали теплом и уютом. — Я не знал, что эту песню поют они. — в голосе Накахары послышалось легкое удивление, глядя на выступающих с бокалом вина в руке, понемногу очищая его. Говорить сейчас не хотелось даже из-за уважения к артистам. Все же живая музыка— не музыка из колонок с автотюнингом. Правда, выходило немного грустно из-за смысла песен, но в этом нет ничего плохого. Всяко лучше, чем трястись на танцполе под обычную музыку, в которой ничего, кроме басов и ритма, особо и нет. — Теперь знаешь. — со смешком отозвался Кареглазый, рассматривая сидящих напротив Гоголя и Достоевского. Они были такими разными, что просто плакать хочется. Светловолосый качался в такт музыки, напевая партию гитары сквозь закрытые уста, просто и беззаботно отдыхая с улыбкой на лице. Брюнет же был спокоен, как и обычно, а потому спокойно сидел, слегка прикрыв глаза, ворочая бокал благодаря пальцам руки. И умудряются же находить общий язык. Накахара вглядывался в выступающих на сцене. Многие из них выглядели как фрики, но это ведь не беда, если играют хорошо. Не стоит судить человека по обложке. Зато они явно были довольны. Их ведь никто не осуждает за пирсинг в носу или на губе, за челку, лезущую на глаза или выкрашенные в черный ногти. А даже если и осуждают, то исполнители об этом знать не знают и не хотят знать. Люди за соседним столом были уж очень шумные, да и уже порядком подвыпившее. Что самое удивительное, что здесь можно увидеть людей из абсолютно разных слоев общества, если так можно сказать. Это же и забавно. Ведь видеть, как поначалу какой-то рабочий, являющийся здесь постоянным клиентом, в обшарпанных джинсах и оверсайз футболке, выглядя крайне неопрятно, садится за одну стойку рядом с парой, в которой что джентельмен, что леди одеты аккуратнее— смешно. Но нет смысла об этом думать и обсуждать, у каждого своя жизнь и свои мысли. Просто так получилось, что выглядит это до боли смешно. — Федя, ты что слушаешь из поп-музыки? Нельзя ведь все время классику только мусолить! — воскликнул Гоголь, найдя, к чему можно прицепиться и поговорить. И ведь верно, никто из Студентов ни разу не видел, чтобы Достоевский слушал что-то, помимо классической музыки на парах. Вот тут-то все уши и приклеили. — Почему же нельзя, классических произведений можно насобирать больше десятки тысяч, если захотеть. На любой вкус и цвет. — ответил Достоевский как и всегда сдержанно, настаивая на своем. Не может же человек вечно слушать классическую музыку! Иначе было бы с ним просто скучно. Должен же быть хотя бы какой-то исполнитель, группа, коллектив, который его зацепил. А теперь цель поставлена: выяснить это. — Это понятно, но неужели тебе не надоедает постоянно слушать только фортепиано или скрипку? — с небольшим разочарованием произнес Первокурсник, уставившись на Брюнета. Ну не верится его словам, даже на мгновение. Каждый музыкант— абсолютно каждый— хоть раз в своей жизни, да слушал попсу. И это не есть стыдно, разная ведь бывает. Хотя, здесь немного теряется смысл, так как поп-музыка дословно переводится как «популярная музыка», а популярной может быть и инди, и хип-хоп, и реп, и рок, и метал… Да что угодно. Поэтому если человек отвечает, что слушает поп-музыку, то не стоит торопиться говорить ему: «фу, как это можно слушать?», потому что, возможно, он имеет в виду немного другое. И за большой промежуток времени это рано или поздно понимают люди, готовые осуждать за вкус в музыке, но признать свою ошибку уже сложно. Да и бессмысленно. — А оркестры для кого? — со смешком отрапортовал Достоевский, все еще не сгибаясь под напором Николая, который был явно разочарован ответом. — Федь, ну оркестры и группы— это разное! Есть ведь много различных жанров, которые не исполняются сугубо на камерных или народных инструментах! — не унимался Гоголь, глядя на по-прежнему спокойного Федора, которому, кажется, было в радость играть в своеобразные кошки-мышки с Яновским. — Ах да, есть один такой… Gibran Alcorer. — все еще не соглашался на нормальный ответ Брюнет, хотя он давал понять, что таковой имеется. Иначе бы не пытался так измываться над Николаем, который в очередной раз его обвинил. — Это пианист, Федя! — Скрипач нервно вздохнул, перебирая собственные волосы, которые длинной косой свисали ниже. Первокурснику могла позавидовать любая девушка, желающая себе блонд или цвет седины. Вот оно— счастье. Достоевский лишь пожал плечами и развел руками. — Ну тогда Alfonso Peduto. — серьезно произнес Брюнет, словно его не смешит эта ситуация. С его лицом поверить ему мог каждый. Николай на секунду замолчал, думая, кто это такой. Дазай же слегка наклонился с намерением подсказать тому шепотом, будто бы Федор этого не слышал. — Пианист тоже. — Шатен сдал с поличным Достоевского, встревая в эту ситуацию. Федор недовольно глянул на Голубоглазого, который в ответ лишь удивленно поднял брови, поджимая губы и пожимая плечами, даже не думая извиняться за это действие. В этой войне каждый сам за себя, да и Парням нравится развлекаться, наблюдая за разворачивающимися событиями и раздраженным Николаем. Кажется, словно он вообще не умеет проявлять негативные эмоции, лишь продолжает быть легкомысленным и беззаботным, слегка хмурясь. — Ладно-ладно. — посмеялся наконец Достоевский, будучи не в силах продолжать перекидываться современными пианистами, которых он встречал на просторах интернета. Третьекурсник вздохнул, отвечая.— Я не слушаю обычно какие-то английские группы, предпочитаю немного больше русские. — сознался Брюнет, думая, что от него отстанут, но черт там плавал. — Ну давай без расплывчатых ответов, Федь. — взмолился Гоголь, слегка пихая того в локоть и хмурясь. Все же он выиграл эту битву, потому что Старшему Пианисту сейчас совершенно не хотелось пытаться отнекиваться. А причины? Их нет. Вот и славно. — Электрофорез, например. Частично пост-панк. — все же поделился Достоевский, отпивая из бокала вино, глядя куда-то в сторону. Светловолосый удовлетворенно кивнул, садясь на заднице смирно. С него невозможно не смеяться, честное слово. — Я почему-то предполагал, что ты его будешь слушать. — самодовольно встрял Дазай, который был все равно удивлен. Разумеется, не все время же слушать только фортепиано или оркестры, но сложно вообще совместить что-то с его Товарищем. Однако, эти ребята идеально клеились к его характеру и личности. По крайней мере так казалось Осаму. — Неужели это настолько очевидно? — косо глянув на Шатена, произнес Брюнет в ответ. Нет, ну серьезно. У него были вопросы. — Да? — это был вопрос с подвохом. Утверждение, по совместительству с «почему ты спрашиваешь» и «это как день ясно». — У меня больше вопрос, что слушаешь ты, раз уж знаешь их тоже. — скептически ответил Достоевский, игнорируя факт утверждения в голосе Кареглазого. — Мне все вам перечислить? Да там и часа не хватит. Но не переживай, я слушаю абсолютно все. Если есть хороший реп— его тоже. Понятное дело, что я не слушаю те песни, которые обычно встречаются на дискотеках. Не переношу их на дух. — Осаму сказал об этом, словно это сплошной мусор. Разумеется, никто не стал спрашивать конкретных исполнителей, потому что Дазай слов на ветер никогда не бросал, если дело касалось его самого. Парни просто приняли как данность, но остальные двое посчитали нужным тоже поделиться своими некоторыми интересами в группах. — Я обычно что-то наподобие Melanie Martinez слушаю, но здесь как повезет. И что-то более активное. Katy Perry тоже, например. — вставил Николай, частично колеблясь, прежде чем сказать об этом, затем осознав: его здесь за это не начнут осуждать. Обычно каждый из Студентов скрывал свой вкус в музыке, которую слушает, так как он отличался от остальных и, столкнувшись не один раз с осуждением и насмешками со стороны, они молчали, не желая делиться этой частью информации о себе. Теперь это как должное. — Рок, что-то типа nirvana, deftones, Metallica, linkin park. Либо же Ariana grande. Здесь по настроению. — не менее коротко и достаточно сдержано добавил Рыжеволосый, так как обычно никто не приветствовал то, что он, Парень, слушает Ариану. Многие находили это смешным, следовательно, эту часть он произносил крайне редко. Дазай одобрительно кивнул, слыша этот ответ. Опять же, это было ожидаемо для него. — Я считаю, что спустя какое-то время узнавать о чужих вкусах в музыке является шагом вперед. Когда ты сталкиваешься с тем, что тебя никогда не слушают окружающие из-за того, что ты слушаешь музыку другую, нетипичную для окружения, становится сложно вообще говорить об этом. — произнес Дазай с улыбкой, в которой мелькала искренность моментами, и некоторым поощрением. Ведь так, на самом деле, и было! Юноша поднял свой бокал в очередной раз, вещая. — Выпьем за это. — студенты в очередной раз столкнулись сосудами, извлекая звук стекла. Иногда было полезно таким образом собираться вместе, всегда узнаешь что-то новое о людях, находящихся достаточно близко рядом с тобой. В этом вся жизнь, наверное. Понемногу вытаскивать информацию из кого-то другого, формируя представление о нем. В такие моменты чувствуется возможность организации доверия между Товарищами. Как бы это глупо ни выглядело, а все откатились немного назад, боясь сказать и лишнее слово. Кто-то говорил и балаболил в пустоту, но молчал о себе. Кто-то молчал в принципе. Потому это важно. Очень. Студенты уже не обращали внимание на играющих ребят на сцене, будучи в беседе, которую они завели в очередной раз. Та была о чем-то легком и прозрачном, что не имело прямого отношения с ними. Алкоголь понемногу уходил из бутылок, а Юноши непринужденно вели разговор. Уже было неважно, кто, что, где и когда сказал, так как спиртное всегда отчасти развязывало язык. И дело было не в том, что Студенты себя плохо контролировали. Нет. Они выпили не больше четырех бокалов, потому чувствовали некоторую свободу от лишних мыслей, вслушиваясь в музыку и болтая о своем. Так у них закончился алкоголь в бутылке из-под белого вина, а вместе с тем и шампанского оставалось на дне, но особо это никому не мешало, прежде чем Николай по чистой случайности не пролил остаток своего шампанского на одежду Федора. — Я явно криворукий сегодня… — посмеялся Гоголь, протягивая Достоевскому салфетки, но там было далеко не капля и не две. Там действительно было целое пятно. — Господи, Николай, вот честно, доведешь когда-нибудь. — Тяжко вздохнул Брюнет, пока Дазай о чем-то говорил с Чуей, явно заставляя того чувствовать себя раздраженным. Федор встал со своего места, пытаясь отряхнуться, но все равно было безуспешно. — Прости-прости! — с виноватой улыбкой отрапортовал Гоголь, пока Достоевский отошел от стола, направляясь к уборной, тем самым переключая внимание остальных Двух на него. — Куда это он? — поинтересовался Осаму, провожая взглядом силуэт Юноши. — Да я на него шампанское пролил! Придется ещё заказать. Тебе взять вина? — спросил Коля, поднимаясь. У Накахары ещё в бутылке было относительно много, на бокал бы ещё точно хватило, а то и на два. Ему просто досталась целая бутылка, которая была ещё и слегка больше, чем у Достоевского и Дазая, которые делили между собой белое вино. — Если не затруднит. — с улыбкой ответил Кареглазый, прежде чем Николай ушел в другой конец зала за алкоголем. Несмотря на то, что выпили они относительно немного, в голове слегка плыло. Было сложнее концентрировать свое внимание на чем-то одном. Затем Осаму все же вернулся к прежнему конфликту-дискуссии, слегка вздыхая и продолжая все еще серьезно. — Да ты не можешь ничего поделать с тем, что у тебя руки не такие большие, как у других Парней, многие говорят, что дело в растяжке, но когда у тебя пальцы короче, то и мудрить нечего! — даже сейчас они разговаривали про музыку, пытаясь доказать что? Э… вспомнить бы самим, с чего они начали. Шатен демонстративно поднял свою ладонь вверх для сравнения, бестактно взяв руку Рыжего и приложив их, чтобы тот увидел разницу, сидя рядом с Второкурсником. У Чуи немного по-другому устраивались пальцы: если у Дазая четвертый и второй были на одном уровне, то у Голубоглазого четвертый был слегка ниже, чем второй. Еще и разница между пятым и четвертым была слегка больше, чем у Шатена. Накахара нахмурился, присматриваясь получше. — Но не настолько уж и меньше! А теперь максимально далеко отведи первый палец от пятого. — попросил Рыжеволосый, как Осаму и сделал вместе с ним. Хоть пальцы у Дазая и оказались длиннее, он все же отставал по углу между первым и пятым. У Накахары эта самая растяжка была больше. — И все равно ты берешь меньше меня. — фыркнул Кареглазый, с небывалым упорством глядя Чуе в глаза. Тот слегка нахмурился. — Ой, не начинай. — сдался Голубоглазый, понимая, что дальше опровергать это у него не выйдет. Перед глазами слегка плыло из-за сонливости, которая накатывала обычно через какое-то время после приема алкоголя на Чую. Пока все что-то громили, Накахара тихо и мирно уходил спать. Между прочим, работало лучше, чем снотворное. Он поставил локти на стол, зарываясь руками в огненно-Рыжие пряди волос, тяжко вздыхая и тихо произнося. — вот каждый раз так. Кто-то обходит меня из-за роста, какой абсурд… — Парень тихо усмехнулся, кладя лоб на свои руки и слегка прикрывая глаза: — Только в этот раз это не кто-то, а Дазай. Вечно весь правильный, идеальный и непобедимый. — С долей сарказма произнес Чуя, вызывая у Осаму смешок, слетевший с его губ. — Какой есть, зато фаворит. — гордо парировал Кареглазый, разводя руками с ухмылкой на лице. — Пиздишь ведь… — Тихо отрапортовал Накахара, переводя взгляд на Осаму, все еще подпирая голову рукой. Второй слегка притих, пытаясь понять, как нужно ему на это реагировать, но Голубоглазый не дал ему сделать этого, продолжая говорить. Алкоголь в организме давал о себе знать, но мысли не путались, потому он прямо их и излагал. Юноша вздохнул и перевел взгляд куда-то вперед, начиная говорить фактически шепотом, зная, что музыка его заглушает. Но Дазай все прекрасно слышал. — Неужели настолько не понятно, что ты постоянно и всем лжешь, а? Весь четкий, рассудительный, справедливый, добрый, честный, а на самом деле пытаешься являться идеалом для остальных, оставаясь для самого себя бездушным пианистом. И разве не так? — с долей раздражения произнес последнюю фразу Голубоглазый, видя боковым зрением, что Третьекурсник поджал губы, не зная, что и говорить. — продолжаешь скрываться за тоннами комплиментов, сарказма и помощи другим, не высовываясь. Ты тоже живешь, представляешь? — поставил тупиковый вопрос Чуя, даже не давая Кареглазому и снова вставить. — все еще боишься, что сделаешь что-то не так, потеряешь окончательно всё без возможности восстановить, поэтому продолжаешь вести себя так, словно ничего тебя не касается. Ты думаешь, что выглядел не так уж и дерьмово тогда? Так вот ты ошибаешься. — Накахара все еще продолжал говорить тихо, гранича с шепотом. Дазай сидел тихо, выслушивая все эти слова по поводу него самого. И не сказать чтобы Чуя был неправ. Но никогда он не ожидал, что кто-то будет говорить ему это в лицо. Затем Рыжий вздохнул, беря небольшую паузу, прислоняясь к высокой спинке кресла и скрещивая руки на груди, переводя взгляд на Осаму вновь. Возможно ему не стоило всего этого говорить, но раз уж он начал, то он продолжит. — Ты думаешь, что по тебе не видно, когда тебе херово? Даже если ты это скрываешь, это все равно заметно. Ты не роботизированный пианист, который все берет только техникой. Тебе близка музыка, но ты продолжаешь отрицать важность того, чтобы быть с ней наравне. Попытаешься возразить, что я ничего о тебе не знаю? Пусть, но мне достаточно было взглянуть на твои произведения, чтобы увидеть, что ты вкладываешься в музыку, даже если сам того не осознаешь. Видеть, как ты усердно работал над партитурой, хотя поначалу отнекивался, было в достаточной степени удивительно, потому что, если ты сам не замечал, ощущается исходящее от тебя воодушевление, с которым ты за это взялся. — Парень сделал паузу, в которой Осаму даже почти успел что-то произнести в растерянности. — Но это лишь… — И даже не вздумай это отрицать. Посмотри на то, что перед тобой, а не где-то далеко, как я и говорил, Дазай. — Рыжий перебил парня, не дав сказать ни единого слова дальше, завершая свое небольшое нравоучение, вздохнув, чувствуя, что очень пожелает о сказанном. Так всегда, когда, наконец, рассказываешь кому-то о сформировавшемся мнении о нем самом. Из-за этого можно было ощущать волнение, заставляющее замолчать. Наверное, если бы это все было сказано в другой обстановке, то Чуя бы пожалел об этом гораздо быстрее, потому что прямо сейчас тишину, воцарившуюся между ними, заполняла музыка, будучи очень громкой. Звуковые волны отдавались во все тело, заставляя чувствовать ритм через ощущения кожей, не только слухом. Рыжеволосый молчал, выпрямившись и закрыв глаза, даже не имея возможности представить реакцию Дазая. — Черт, прости, не знаю, что на меня нашло. — извинился Накахара со злостью на самого себя, ведь он изначально не подумал о последствиях. — Ты сказал верно. Наблюдатель со стороны всегда видит больше, чем ты сам. — Шатен усмехнулся, отвечая тихо, всматриваясь в профиль сидящего рядом Чуи: — И, как я понимаю, твои слова призывают что-то в жизни принять. — Голубоглазый слышал голос Осаму ближе, что заставило его повернуть голову, мгновенно встречая взгляд Третьекурсника. Теплая рука Кареглазого осторожно, абсолютно ненавязчиво коснулась лица Накахары, принуждая того смотреть в карие глаза, которые прямо сейчас улыбались вместо губ. — и, судя по всему, надо с чего-то начинать. — Произнес Дазай заметно тише, бережно и нежно соприкасаясь своими губами к губам напротив него, отдающих горечью красного вина, перед этим выдержав легкое мгновение на создание уверенности, что другому студенту это не приносит дискомфорта, слегка передвинув руку к рыжим волосам, чтобы та не мешала. Прямо сейчас ему было все равно, если их кто-то увидит. Если быть точным, то он об этом даже не подумал. Сердце Накахары пропустило удар, чувствуя обжигающе теплое дыхание Осаму на своей коже и его сухие губы, ненавязчиво прикоснувшиеся к собственным. Шатен не был чересчур настойчивым, но и отстранился он не сразу. Свободная рука Дазая, которую он использовал для опоры, стояла рядом с вечно холодной рукой Чуи. Кареглазый не спешил выпрямляться, оставляя между их лицами небольшое расстояние. Третьекурсник заправил выбившуюся рыжую прядь за ухо, держа зрительный контакт без колебаний. Впрочем, Дазай сам не успел понять, с какого момента он стал настолько смелым и уверенным в себе, однако это точно не алкоголь. Он делает это, будучи абсолютно трезвым. — Я никогда не озвучивал ничего подобного, но... Я влюблен в тебя, Чуя. Окончательно и бесповоротно. — Произнес Кареглазый твердо и утвердительно, не имея какого-либо стеснения или стыда. Накахара чувствовал, как учащенный пульс вытесняет все остальные звуки, доносящиеся до него, кроме звенящего голоса Осаму в голове. Второкурсник застыл в легком исступлении, пытаясь сообразить, что ему стоит сделать. — я не требую от тебя ответа, разумеется. Но я думаю, что тебе лучше это знать. — Теплая рука Третьекурсника упала с лица, возвращая ее на свое прежнее места, выпрямляясь. Невозможно было и представить, чего только стоило Дазаю вести себя так, словно это не у него сейчас ком в горле от сказанного, принуждающий его молчать. Момент ощущался искренним, непритворным. Было бы правильнее сказать— уязвимым. Говорить о своих чувствах совершенно всегда было сложно, в особенности для Осаму. И Накахара понимал это. Затем Чуя легко усмехнулся, отвечая с некоторыми колебаниями в его тоне. — Идиот, разве ответ не очевиден? — Голубые глаза перебегали от места к месту на лице Шатена, который, кажется, сам был в смущении, которое умело скрывал. В руках Накахары был небольшой тремор от волнения и эмоций, так и норовящих выйти за границы. Рыжий слегка наклонился к Осаму, водрузив холодные пальцы на его подбородок, оставляя считанные сантиметры между их лицами. — Я влюблен в тебя, Дазай. — сорвались слова с уст Рыжего, прежде чем он мягко сомкнул их губы, сократив расстояние между ними. Дыхание обоих парней смешалось, обжигая лица друг друга. Сердца обоих трепетали, подчиняясь ритму музыки, обволакивающей их полностью. Возможно она не была такой уж громкой, как им могло показаться, но сейчас это было не так уж и важно. Шатен не ошибся, сделав импульсивный выбор признать очевидное прямо сейчас. Рыжий не ошибся, сделав выбор ответить прямо сейчас. Все ощущается правильным, точно так и должно было произойти. Наверное, будет нужно упомянуть, что ни Дазай, ни Чуя, не могли проследить цепочку, с какого времени их отношения слегка изменились. Никто из парней не мог сказать бы наверняка, а если бы они и не признались, то так и продолжали бы этого не видеть, скрывая в себе упорно и долго. Оба такие глупые, такие разные, но очарованные друг другом, неосознанно заставляя друг друга идти дальше и развиваться. Достоевский отряхнул свои руки, направляясь в сторону его столика, не особо замечая того, что происходит вокруг, а потому, когда чья-то рука преградила ему путь, Брюнет поднял голову, видя улыбающегося Николая, показывающего знак молчания и жестом говорящего подойти и стать рядом с ним. Помещение было почти во тьме, но огни со сцены, на которой играли музыканты, освещали все остальное, к тому же у каждого столика была своя подсветка, позволяющая видеть происходящее за ним. Федор непонимающе посмотрел на Гоголя, который кивком головы указал в сторону их столика за которым они расположились, победно улыбаясь. — Так ты специально что ли? — с каплей недовольства спросил Федор, нахмурившись. Николай явно является здесь тем, кто поспособствовал всему происходящему. Тот хихикнул, лучезарно улыбаясь, как и прежде. Этот Скрипач просто непредсказуем. — думаешь, они об этом не пожалеют? — скептично задал очередной вопрос Брюнет. Нет, он, разумеется, был рад за этих двоих, что те— о боги, наконец!— разули глаза, хоть и не без помощи. Но все же спросить надо было. — Эх ты, Федя. У них же все на лицах написано — разумеется, они не пожалеют. — слегка надулся Гоголь из-за абсурдного вопроса, перекатываясь с пятки на носок, слушая музыку, которая его вполне устраивала. — Написано-то написано, это даже я вижу. Видимо, я и впрямь в этом не смыслю. — развел руками Брюнет, смиряясь со своей участью. Он все равно был сторонником того, чтобы они сошлись. Что удивительно, так как крайне часто Федор относился неодобрительно к парочкам, в которых оба одинакового пола. И нет, это не было гомофобностью, просто все те пары смотрелись так грязно и пошло— хотелось вырвать это всё, словно исписанный лист в блокноте. Сейчас Достоевского не переполняло ощущение неправильности и отвращения, соответственно, все было в норме. — Настанет и твой час, не переживай. — утешил и обнадежил того Николай, слыша самоиронию в голосе Брюнета, не снимая улыбки с лица. Федор лишь вздохнул. Будто ему это надо было. Гоголь не мог терпеть, когда люди слишком одиноки. И при общении с Дазаем и Накахарой у него складывалось впечатление, что оба парня закрываются от внешнего мира, просто немного по-разному. Чуя говорит меньше, заседая в своей скорлупе из агрессии, которую сам Яновский видел крайне редко, но ее часто замечал кто-то другой. А Дазай говорит больше, утопая в притворстве и гонениями стать идеальным. Каждый из них был недоступен в каком-то плане. Можно было бы сказать, что Осаму держит всех на расстоянии вытянутой руки осознанно, а Чуя— нет. Поэтому, когда у Николая стал вопрос, стоит ли делать все именно сегодня, у него не возникло сомнений — стоит. Изначально это был лишь секундный порыв, который промелькнул у него в голове. Иногда людей нужно просто подтолкнуть к чему-то, даже если это будет иметь последствия. А если потом ты начнешь винить самого себя, что ты это сделал, намного легче оправдать самого себя тем, что, если это произошло, так надо было. — Думаю, мы можем вернуться. — произнес Николай, видя, что те закончили. Достоевский пошел первым, но тот дернул его за руку, говоря: — Сам ведь понимаешь, ты этого не видел. — предупредил Гоголь, на что Федор усмехнулся. — Не переживай, не такой уж я и тупица. — светловолосый отпустил того, позволяя ему пройти первым, а сам, спустя какое-то время, принес бутылку белого вина, садясь за стол обратно. — Вам ещё налить? — с прежним позитивом ворвался в их компанию Гоголь, Осаму кивнул, как и Достоевский. Никто не был пьян так, чтобы не помнить чего-то на следующий день. Скорее всего им просто повезло, что каждый был устойчив к спиртному. Да и все прекрасно отвечали за свои действия, а потому от ещё одного бокала никто бы не отказался. У Чуи-то ещё оставалось, а Николай потащил бутылку и к своему бокалу. Хватит с него шампанского. Да его вообще ничто не берет. Так что не страшно. — Федор, вот у тебя какой максимальный диапазон обхвата клавиш на фоно? — вспомнил предыдущий разговор с Накахарой Дазай. Нужно было быть гением, чтобы вести себя так, будто ничего не произошло. И, наверное, если бы остальные двое об этом не знали, то даже бы и не подумали, что между ними вообще что-то случилось. Достоевский задумался. — Децима ещё нормально, а ундецима уже с большой натяжкой. — отрапортовал Брюнет, пытаясь припомнить, когда он последний раз в своей жизни играл что-то, что требовало бы такой растяжки пальцев. Просто по собственному опыту помнит. Достоевский смотрел на Осаму с неким вопросом, так как он не обратил внимание на ту дискуссию. — Из интереса просто. — отмахнулся Кареглазый. У него самого ундецима бралась с натяжкой, но возможно было это сделать. В то время как у Накахары рука не дотягивала до ундецимы. Максимум децима. Вот уж точно мини-Рахманинов. — а у тебя, Николай? — Аналогично с вами. Не знаю, может сейчас меньше, ибо давно не брал большие диапазоны на фортепиано. — подумав, ответил Светловолосый, потягивая вместе с остальными вино из бокала. Накахара тяжко вздохнул, признавая свою судьбу и участь быть карликом постоянно. За что только судьба над ним поиздевалась? Ну хоть выше матери своей. Уже что-то. На самом деле было сложно прямо сейчас сосредоточиться на обычной беседе, после произошедшего пару минут назад, потому Чуя по большей части молчал, лишь делая вид, что вслушивается в смысл сказанных слов Юношами. Здесь еще и вина алкоголя есть, потому Рыжий незаметно зевнул, фокусируя слегка размытый взгляд на сцене, даже не претендуя на появление в диалоге вновь. Его внимание приковывали играющие, которые выкладывались по полной. Их совершенно не волновало, если они сделают вдруг что-то не так, просто получали удовольствие и наслаждались тем, что они здесь и сейчас. Им можно было бы даже позавидовать. Люди столпились на небольшом танцполе около этой сцены, которая не была таким уж возвышением относительно всего остального зала. Каждый кричал строчки песен, пританцовывая. Кто-то один, а кто-то в компании. Осталось мало людей, которые были одеты "культурно" , если так можно выразиться. Значит, время уже приличное. Глядя на всех этих счастливых, даже если из-за спиртного, людей, Голубоглазый размышлял о том, сколько ведь на земле людей. И каждый из них пересекается друг с другом по счастливой случайности, обретая дом или семью для себя в более широком смысле, чем это можно представить. Если бы какой-то один этап в их жизни отсутствовал, то они, вероятно, не встретились бы вовсе. В этом весь парадокс. Можно бесконечно пытаться представить, какую бы ты имел жизнь, если бы из твоей ленты времени убралось какое-то событие, но все это не несет в себе смысла. Действительно, сейчас он здесь и сейчас, сидит рядом с человеком, в которого успел влюбиться за небольшой промежуток времени, который ответил ему тем же, разговаривая с компанией из их товарищей, когда тех перебивает музыка и громкие басы — О боже, кто так басисту выкрутил звук? Непорядок, разбушевался он что-то. —, а они все продолжают. К пятнице все порядком вымотались за насыщенную неделю, которая у них была, только это не настолько сильно ощущалось. Иногда просто задумываешься о каких-то мелочах, которые несут в себе глобальный смысл, как бы глупо это ни звучало. — Эй, Земля вызывает Чую. — перед глазами щелкнул пальцами Дазай, возвращая мысли Второкурсника обратно, за их стол. Тот не сразу понял, что происходит, медленно переводя взгляд на Кареглазого, все же выходя из состояния "кто я" , снова находя свое самообладание и владение телом, чтобы моргнуть пару раз и начать нормально функционировать. — А? — отозвался Рыжий, глядя на Третьекурсника с непониманием. — Уже час ночи, если хочешь, можем пойти домой. — предложил Шатен с долей заботы в его словах. Сам то он был в полнейшем порядке, не считая легкой пелены, окутывающей мысли, наверное, сидел бы еще долго, разговаривая с Гоголем и Достоевским, но все же на часы смотреть тоже нужно время от времени. Накахара подумал, отвечая неуверенно. Не будет ведь Дазай зависеть от Чуи, верно? — Я просто сонный, ничего. — покачал головой Рыжеволосый, взглядом сверля бокал с вином, которое осталось на дне сосуда. Но сколько именно — сказать сложно, потому что в баре-клубе полумрак. — Тогда пойдем домой. — Решил для себя Кареглазый, что лучшим решением будет действительно поехать домой и лечь спать. Все же усталость никуда не девается, ровно так же, как и надобность в занятиях для Дазая. И он еще не закончил дописывать партитуру, между прочим! Так что дел еще, как говорится, непочатый край, а если он завтра встанет уж очень поздно, то навряд ли вообще соберется с мыслями, чтобы нормально работать. Шатен кивнул остальным ребятам, а потому все собрали свои вещи, оставляя неоконченные бутылки и бокалы на столе. Студенты оплатили все еще намного раньше, когда только заказывали себе алкоголь, потому прямо сейчас они со спокойной душой пришли в гардероб, одеваясь неторопливо. Николай в очередной раз подколол Достоевского по поводу его чересчур теплой и официальной одежды, на что тот окинул его оценивающим взглядом, мол, на себя погляди, придурок. Затем четверка покинула заведение, выходя на свежий и холодный воздух, сразу же заставляющий их почувствовать першение в горле, прокашливаясь слегка после душноватого помещения. — Прекрасный вечер получился, замечательной ночки! — пожелал Гоголь Парням, улыбаясь, словно он совершенно не устал от такого времяпрепровождения. Энерджайзер. — До понедельника, хорошей ночи. — ответил с вымученной улыбкой Шатен, глядя уходящему Достоевскому и Гоголю в спину, так как им надо было идти на разные станции метро. Затем Дазай и Накахара повернулись уже по своему направлению, начиная медленно идти на отчасти ватных ногах. — выматывают такие места. — прокомментировал Третьекурсник, давая своему лицу показать его усталость, так как до этого Студент все еще имел улыбку на своем лице. — Народу много. Многолюдные места всегда так действуют. — вздохнув, отрапортовал Рыжеволосый, глядя на то, как облака пара слетают с его губ, когда он говорит. На улице было достаточно холодно, а потому оно и неудивительно. Кареглазый не ответил, кивая. Далее Студенты шли в безмолвии, Чуя витал в своих облаках, идя в известном ему направлении. Осаму заметил, что Накахара даже не прячет руки в карманы, хотя не хотелось бы переморозить руки. Для пианистов это вредно. Шатен дотронулся своей теплой рукой до ладони Голубоглазого. — У тебя вообще всегда руки холодные? — В голосе слышалась доля упрека, которая в очередной раз вырвала Второкурсника из своих мыслей. Тот посмотрел на него, соображая, в чем заключается суть вопроса, так как сейчас он явно не был готов к резким сменам тем. — Да? Почти всегда. — прозвучало все еще неутвердительно, но Осаму даже уточнять не стал. Руки теплые бывают чаще всего в момент игры на фортепиано, потому что иначе ты попросту ими не сыграешь. Тебе же хуже будет. Еще и повредить сухожилия можно, если они не находятся в разогретом состоянии. В этом музыканты не отличаются от спортсменов. — Не бережешь ты себя, ужас. — цыкнул Дазай, демонстративно закатив глаза. Его руки чаще всего были теплыми, так как он не получал большого количества стресса. Обычно те, у кого постоянный стресс на фоне чего-то, имеют холодные конечности и мерзнут. Либо же просто плохое кровообращение, что является тоже проблемой. В общем, Третьекурсник у нас, на фоне Рыжего, намного более спокойный и уравновешенный, чем Второкурсник. Накахара ничего не ответил, а Кареглазый бережно взял холодную ладонь Голубоглазого в свою, которая по сравнению с Учеником была горячей. Рыжеволосый не сопротивлялся, позволяя обвернуть ладонь Осаму вокруг своей собственной. Так они и шли, следуя к метро. Парни не задумывались о том, увидит ли их кто-то. Им бы домой нормально добраться, а не переживать о том, что кто-то там подумает что-то. А в принципе, даже если подумает, то окажется прав. И Дазаю абсолютно все равно. К их счастью, метро работает круглосуточно, потому ничто не составляет для них трудностей добраться домой именно на нем. Юноши спустились по лестнице вниз, пробивая свои проездные у турникетов. Охранник за будкой благополучно спал, даже не заметив, что кто-то прошел. В метро даже было пару человек, вау! Около шести, не включая только что пришедших, стояли и ждали поезд, едущий в нужную им сторону. Необязательно, что это был их дом. Несмотря на то, что этот бар был не так уж и далеко от консерватории, шли они около пятнадцати минут к нему, а станция-то была дальше консерваторской. И не одну, не на две, а на четыре. Данный перрон был почти предпоследним в списке станций. В тоннеле послышался шум локомотива, обдувающего их волной воздуха, который он рассекает при поездке. Студенты сели в вагоне, слыша, что поезд тронулся. Накахара выглядел сонным, но держался. По крайней мере очень старался. Кажется, он пытался думать о чем-то, но у него не выходило из-за медлительности мыслительного процесса, которой одарил его алкоголь. Впрочем, Осаму мало чем отличался от Чуи в этом плане. Но соображали все четко и ясно, просто с некоторыми трудностями. Рассмотрев присутствующих, Шатен насчитал всего три человека, помимо них самих. И выглядели они все неважно. Первым был какой-то дедок с седой бородой и убитым взглядом, по которому можно было бы сделать вывод, что у него не все в порядке, но деталь эту можно и опустить. Вторым была девушка, не старше Дазая и Чуи, абсолютно трезвая, к слову. Возможно, тоже возвращалась домой. По ней нельзя было сказать, что она волнуется или что-то наподобие этого, следовательно, она никуда не спешит. Значит, скорее всего, домой. И третьим человеком был какой-то странный тип, сидящий в конце вагона в черном капюшоне от байки, черной куртке и прочем, тоже черном. Он вообще спал, судя по всему. Еще и в наушниках, так как провод от них спускался к карману куртки. Вот и весь контингент людей, посещающих метро в такой час. Признаться честно, Осаму редко сам ездил в такое время в метро, а потому в ожиданиях сложилась картинка, что здесь одни пьянчуги и наркоманы. Ну простите, всякое в жизни бывает. Накахара думал о том же, собственно. Но лишь с самого начала. После его мысли окончательно спутались, и он сидел с пустой головой, просто отдыхая от бесконечного потока мыслей. От одной мысли о произошедшем сегодня Голубоглазому хотелось что-то ударить от смущения, которое он не показывал в тот момент. Вообще-то упорные и гордые люди таким не занимаются. Да. Вот так. И чтобы удержаться от случайного проявления смущения, Рыжий всего лишь перестал мусолить тему в голове, пуская все на самотек. И он не пожалел о том, что сказал те слова. А обычно жалел, когда в необъяснимом порыве высказывал человеку то, что он о нем думал. После чего Второкурсник пришел к заключению, что час от часу необходимо брать на себя определенные риски, даже если они были сделаны неосознанно, даже если ты осознаешь последствия, даже если ты понимаешь, что шансов на удачу и положительный исход не так много. Все равно стоит это сделать. Так или иначе, необдуманные поступки, совершаемые в сторону другого человека, открывают его в какой-то степени. Кто-то бы стал кричать и накидываться с кулаками, как уже было у Накахары однажды — вспоминать и повторять это он больше не хочет—, кто-то спокойно бы сел и разобрался, как тоже было у Накахары, а кто-то рассказывает еще что-то, добавляя в общую картину еще одну деталь паззла, все дальше завершая его. В любом из случаев ты можешь столкнуться с неожиданностью, которая не будет для тебя чем-то приятным поначалу, возможно, вы даже разойдетесь, поссоритесь, перестанете общаться с человеком, а после этого, как пройдет большой промежуток времени, ты поймешь, что не так уж тебе был и нужен этот индивид. Сожаления исчезнут, потому что все будет так, как должно быть. Можно пользоваться детерменизмом сколько угодно, если от этого становится легче. Можно верить в Бога, если это помогает. Можно оставаться в одиночестве, если это может спасти тебя. Жизнь — она твоя. Ты самостоятельно бросаешь в нее красками, наполняешь, рисуешь незамысловатые или, наоборот, очень уж сложные узоры, мешаешь цвета, видишь ошибки, затем вновь перекрашиваешь. И только в таком случае ты видишь, что твоя жизнь полноценна, что ты можешь иметь то, к чему идешь. А если постоянно жить по накатанной, строить планы на день, расписывать все поминутно, подчиняться общественному строю беспрекословно — будет скучно жить. Без риска и спонтанности ты не можешь сказать, что живешь. Всегда есть необдуманные поступки, совершенные случайно. И об одном из них Чуя не жалеет. И не желает когда-либо жалеть. Движущийся локомотив странно убаюкивал своей тряской и звенящим звуком в ушах, голос объявлял остановку за остановкой, а затем подошла и их очередь выходить. Накахара встал вместе с Дазаем, не очень устойчиво держась за поручень. Двери открылись, выпуская Студентов вместе на нужную им станцию. Для Осаму она уже как шестой год является его родной, а для Второкурсника — только недавно стала таковой. Но сути это не меняет — дорога стала привычной и, они уверяют, пройтись до дома с закрытыми глазами не оказалось бы такой уж сложной задачей. И вновь их лица обдувает холодный, пронизывающий ветер, который лишь понемногу начинает теплеть, готовясь к приходу весны, за которой следует довольно жаркое и знойное лето. Стоит быть благодарными, что их район не для пьяниц, которые постоянно орут под окнами, да и не для наркоманов. А этот район является почти центральным в городе, потому просто так прохожих мужиков здесь не встретишь. На самом деле, когда родители покупали Шатену квартиру, ибо сами переезжать они не захотели, а бюджет им позволял, то первым делом рассматривались менее населенные районы, но они действительно были отчасти опасными. Даже несмотря на то, что Дазай не мелкий и дрыщеватый, сталкиваться с разными типами не хотелось бы. Потому те быстро отсеялись. Оставались варианты немного подальше, но там была другая ветка метро, которая не для консерватории, филармонии и колледжа, в котором тогда Осаму только собирался учиться. Следовательно, они тоже отпали. После этого они выбирали дом: окна в окна не хотелось бы, в новых домах от застройщика, который здесь орудует, совершенно никакой звукоизоляции и цена не для друзей. И здесь им попалась продажа квартиры, которая смотрит на запад, в доме, который был построен всего шесть-семь лет назад. Это не хрущевка, а приличный дом в стиле модерна, в котором есть и лестница, и два лифта. Еще и третий — грузовой. Так и было решено, что двухкомнатная квартира им подходит. Сразу же здесь прописали Сына, оформив квартиру на себя, так как он тогда еще не был совершеннолетним. А после, как ему стукнуло 18, переоформили на Кареглазого, сказав, что в случае чего он теперь может распоряжаться своим имуществом так, как ему вздумается. Но за все время Дазай не заприметил как таковых минусов, потому не думает, что ближайшие 10 лет он съедет с этой квартиры. И не только из-за ее качества, внешнего вида и так далее. Расположение. Отсюда действительно можно добраться в любую точку города на общественном транспорте, а это очень здорово. Когда-нибудь Кареглазый обзаведется автомобилем, но не все время ведь он будет его водить. Права-то он получил давно, еще на первом курсе консерватории он пошел в автошколу, дабы сразу получить документ о том, что ему можно угонять чужие машины (нет). Как раз ему тогда стукнуло 18, да и не так загружен он был, потому без труда отучился на вождение. Какие могут быть сложности, если его собственный Отец еще в 14 лет научил, как правильно парковаться, ездить по трассе или узким пространствам, показав все на их, механической, машине? Вот именно, совершенно никаких. Кареглазый мог бы себе позволить купить автомобиль, да и Мама с Папой на этом настаивали, но они и без того сделали слишком многое для него, чтобы еще и покупать машину. И сейчас Шатен не в том возрасте, когда ему была бы нужна машина. Выехать за город он может и на такси, если ему понадобится. Но сейчас в приобретении он смысла не видит, потому лучше сначала прощупать всю почву, собрать приличную сумму денег, а затем уже выбрать то, на чем он собирается откататься как минимум ближайшие 5 лет. Не может он быть таким безрассудным, как все остальные, кто покупают машины просто по их комплектации, пробегу и составляющим. Ему нужно изучить, насколько реальна замена деталей у того или иного автомобиля, насколько часто они ломаются, насколько безопасны, насколько удобны и еще куча-куча факторов. Потому что загонять ее на длительный ремонт каждые полгода-год ему не хотелось бы. Несмотря на то, что родители ему ни в чем не отказывали в плане финансов, Дазай прекрасно осознает, каким трудом это все зарабатывается. И разбрасываться деньгами на ветер он не будет. Совесть не позволяет. Еле волоча ноги, Юноши все же вошли в квартиру, вздыхая победно, что они преодолели этот путь. Они могли себе позволить вызвать такси, все же у Накахары тоже есть деньги, но почему-то они про него запамятовали и решили привычным для них путем достичь конечной точки, именуемой "дом" . — Я спать, все остальное уже завтра-сегодня. — шутливо, но устало произнес Дазай, разуваясь и вешая пальто на крючок, аналогично Чуе. — Будто я бодрствовать собирался. — ответил Рыжий с агрессией в голосе, которая появилась совершенно из ниоткуда. Он не был зол, просто не проконтролировал свой тон. Когда до него дошло осознание, то он вздохнул, а Осаму лишь показал ладонью вниз, словно останавливая его словами: "все нормально, опустим" . Третьекурсник действительно это понимал, потому что сам утром зачастую не контролировал то, что говорит. Такое бывает, ничего страшного в этом нет. Парни разошлись по комнатам, переодеваясь в свою спальную одежду, явно намного приятнее, чем их повседневная. Прямо сейчас это являлось таковым уж точно. Обитатели даже не удосужились навести порядок в своих вещах, просто сбросив их куда-то в сторону, а если быть конкретным — на стул, после чего улеглись в постели, чувствуя гудящую голову у обоих. — Прекрасных снов. — пожелал Кареглазый из своей комнаты, выключая свет и заворачиваясь в одеяло. — Тебе тоже. — отозвался Чуя, делая все то же самое. Сейчас у него не выходило думать, но в груди расплывалось приятное тепло. Не только от одеяла, а и от всего произошедшего. Наверное, подобное называется минутным счастьем. Из таких моментов складывается что-то более глобальное, чем простой позитив. Иногда жизнь любит подкидывать сюрпризы, о чем каждый из них уже успел понять. Время от времени они случаются совсем неожиданно, неясно, но эти небольшие перемены нужно уметь принимать и с ними жить, идти нога в ногу со временем. Легкое сердце, душа и мысли. Наверняка именно до этого следует дойти и постичь, смирившись. Ведь жизненный опыт и уроки даются не просто так. Да, все это наверняка сложно, иногда кажется, что все так не должно быть, что все неправильно. Нет. Все наоборот. На самом деле все так, как надо. Самое сложное в этом всем — принятие и смирение. А остальное — так, по мелочи. Нужно лишь подумать, чего только стоит признать, что ты влюблен в парня, когда сам им являешься. В данный момент это распространенное явление, несомненно, но все равно понимать, что ты отличаешься от чего-то, что принимается за "нормальное" — неприятно. О том, чтобы сознаться, и речи идти не может, когда ты без конца колеблешься в сомнениях и переживаниях. Если бы не сегодняшняя ситуация, то можно предсказать, что в противном случае Парни так и молчали бы об этом, играя в игру "кто первее" , которая позднее перешла бы уже во что-то намного более серьезное и способное нанести ущерб. Это можно сказать точно. В этом заключается весь парадокс. Пока ты не можешь принять самого себя — ты не можешь брать на себя риски и двигаться дальше. Но прямо сейчас об этом нет смысла размышлять, а стоит отпустить ситуацию и со спокойной душой посетить царство Морфея, питая надежды на благополучие следующего дня.
