Уговор

— Время видел? — недовольно цедит Андрей и окидывает взглядом Игнатьева. Подобные визиты были не частыми, но почти одинаковыми. Правда сейчас что-то поменялось. Они оба не помнят, как это началось. Парни дружили, были близки друг другу слишком сильно, даже подозрительно. А потом — тот странный вечер, много алкоголя, кабинка туалета, стоны в плечо. Сначала осознание давило на совесть — друзья ведь, как такое могли допустить. Потом поговорили: обоим отношения не нужны — как минимум, оба так сказали — сделали вид, что ничего не было, та же дружеская дружба без намёков и компроматов. Договорились, разошлись. Когда подобное повторилось, удивления было меньше, как и вариантов, что же делать. Старая схема: уговор больше не повторять, чистая совесть, потом всё по новой. В какой-то момент решили, мол, почему бы и нет. Периодически это удобно бывает, например, расслабиться после тяжёлых съёмок или избавиться от стояка перед концертом. Работал уговор в обе стороны, что было крайне удобно, а ещё негласное условие: ничего большего дрочки с отсосом. Всё по правилам. Приелось, надоело. Федя не понимал, почему делает это из раза в раз, даже когда нет особых причин. Сколько ни пытался в отношения серьёзные вступать, сколько ни трахался с фанатками, всё равно к Андрею приезжает по итогу. А он поворчит, да впустит, сам свою выгоду ищет. Федя всегда пьяный. Всегда вечером, когда Андрей не ждёт, всегда без лишних слов особо. И Федорович сам не понимает, зачем впускает, почему не откажется, ведь самого перестало устраивать, пропало какое-либо удовольствие. Всё равно дверь открывает почти нараспашку, чтобы пьяный друг её закрыл за собой почти хлопком, а после наспех поцеловал и потянулся к собственному ремню. Хочется что-то сказать, да не до разговоров сначала, а после дрочки нет времени, уходит сразу же, оставляя Федоровича снова одного, но уже более потерянного. — Прости, сегодня поздно, — удивляется больше. Игнатьев трезвый, так ещё и извиняется прямо с порога. Хотя, в общем то, какая разница, всё равно причина визита одинакова. Андрей отходит от двери, впускает его в дом без лишних слов. Всё это проходили уже. Федя только сейчас замечает, насколько по-домашнему выглядит блондин. Растрёпанные волосы, спокойное выражение лица, мятая футболка и старые шорты до колен. Без колец, браслетов, цепочек и остальных украшений. Такого его видят редко, наверное, даже только Федя. Почему-то только сейчас он начал это ценить. Андрей растерянно рассматривает чужой образ. Стоит перед ним почти неподвижно, в глазах читается беспокойство, неуверенность. Что-то не так. Что-то точно не так. — Федь? — проговаривает блондин, и парень отмирает. Наконец подходит к другу, кладёт руки на изгибы талии, притягивает к себе. Андрей в поцелуй мычит от неожиданности. Мог бы сейчас вздохнуть печально, обязательно бы это сделал. Надежда на то, что этот раз будет другой, угасает. Он опять приехал за одной единственной вещью. Но в Фединой голове кое-что да поменялось. Целует не требовательно, грубо, а как-то более спокойнее и нежнее, а пальцы не впиваются в бока, они оглаживают кожу. Губами мажет куда-то под челюсть, после — по шее ниже. Пятна оставляет так заботливо, желанно. Федорович хочет напомнить уговор и негласные правила, что в голове крутились всегда горьким опытом. Первое — никаких следов. Засосы, царапины, синяки — ничего. Никто не должен знать, а значит такие улики оставлять нельзя. И Андрей удивляется, ведь Игнатьев, придумавший это правило, сам же его и нарушает. Хочется сказать ему об этом, напомнить, остановить, но… Даже слов не находит. Никогда прелюдии не шли дальше поцелуев. Иногда даже поцелуев не было, всё это формальности, они здесь за самим процессом. А сейчас приятно даже от такой банальности. Нервно сглатывает. Чувствует, как Федина ладонь в волосы вплетается, аккуратно тянет вниз, чтобы чужую голову поднять, да шею подставить под поцелуи. Чувствует, как эта же ладонь гладит, в волосах путается, остаётся там. А губы дальше скользят по телу, доходят до ключиц, плеч. Футболка была растянута, что оказалось нá руку: изгиб шеи был открыт, и Игнатьев почти вгрызается туда, заставляя блондина впечатываться в собственную руку, лишь бы не застонать. Он был чувствительным до таких касаний, но откуда бы Феде это знать. Никогда не спрашивал, сам не проверял. Неинтересно. Брюнет возвращает руки на бёдра, а губы к чужим. На секунду отрывается, дабы начать вести Андрея в гостинную. Снова сюрприз. Обычно они не уходили дальше коридора. Спальня это пошло, диван слишком долго. Может Игнатьев сам боялся остаться у Андрея и таким образом нарушить второе правило — не привыкать. Никто никому не обязан, ничего больше ебли, без ночёвок, ванильных просмотров фильмов и конфетно-букетного периода. Всё грязно, жёстко и быстро. Никакой романтики. Толкает блондина, чтобы тот устроился на диване, сам между чужих ног падает, что развёл слишком уж вежливо и аккуратно. Андрей на подушку спиной опирается, смотрит как-то напугано и потеряно. Что дальше? В чём подвох? Сильнее он теряется, когда чужие пальцы тянут за края футболки вверх, Федорович помогает, сам не понимая, зачем. Интересно, чем всё это закончится. В какой-то момент этот спектакль превратиться в привычный процесс. Снова целует, спускается к шее, продолжает раскрашивать багровыми пятнами бледную кожу, спускается ниже, ключицы, плечи. Когда горячий язык касается сосков, Андреева ладонь снова зажимает рот. Слишком горячо, слишком красиво представлять это со стороны. — Не сдерживайся, — шепчет на ухо Игнатьев, обдавая горячим дыхание ушную раковину, а после целуя мочку. — Я хочу тебя услышать. Сейчас Андрей снова нервно сглатывает, чувствует, как всё внизу дёргается. Он послушно кивает, убирая руку вниз, тут же цепляясь ногтями за диван. Третье правило — никаких звуков. Стоны, всхлипы, просьбы, крики. Ничего. Никаких посторонних чувств. По пьяни, обычно, это правило не выполнялось, потому чужой рот зажимали рукой насильно. Андрею казалось, что Федя пытался забыть, с кем по ночам обжимается, потому чужой рот затыкал грубо и раздражительно. Федорович с этим проблем не имел, но обида в груди теплилась, потому принимал правила игры, будто назло в последующие разы исполнял уговор, прекращал чужие стоны так же бесцеремонно. Снова проходится языком по соскам, вбирает в рот, оттягивает. Всхлип, такой неуверенный и отчаянный слышится сверху, а после его догоняет отчётливый стон. Дыхание сильнее сбивается, теперь можно почти задыхаться вслух. Задыхаться при виде, как Федя начинает оставлять дорожку из поцелуев, спускаясь всё ниже по животу, прямо до резинки шорт. Уже кипит от чувств, от страха, что всё это сейчас закончится и начнётся обычная рутина. Но Игнатьев не останавливается, залезает под нижнее белье, накрывает рукой, Андрей почти машинально дёргается в ладонь. Стонет так тягуче и сладко, когда движения набирают темп, всё быстрее, чаще, ощутимее. Запрокидывает голову назад, смотрит то в потолок, пытаясь не стонать чужое имя, то на виновника «торжества», надеясь, что он не исчезнет, как мираж или сон. В момент понимает, что в руке сжимает края чужой футболки, пугает и приносит удовольствие тоже. Андрей был громким, поэтому и было неловко, слишком уж быстро из тишины они перешли к откровенному блядству. Однако Федя смотрел слишком восхищённо. Не знал, насколько это красиво. — Федь, я… — договорить не получится, он даже не хочет выговаривать это. Вдруг отдёрнется или остановится, но вместо этого пальцы сжимаются у основания. Андрей разочарованно стонет. Умоляюще смотрит из-под ресниц. — Федь, пожалуйста. — Что ты хочешь? — издевательски улыбается, носом утыкаясь в изгиб шеи. Блондин дышит почти надрывно, жмурится уставше. Хочет обыграть, настойчиво толкается в руку, не выходит. — Ну же, скажи это. — Я хочу кончить, — еле слышно шепчет Федорович. — Хороший мальчик, — Андрей позорно краснеет, и Игнатьеву этого достаточно, чтобы сбить темп напрочь и довести его до разрядки. Блондин не хочет вдумываться, кончил он от движений или от реплики старшего. Звонкий стон бьётся о стены комнаты, и блондин побеждённо роняет голову на подушку. Он слышит, как Федя отходит на кухню за салфетками, вытирает свою руку и чужой живот. Страшно поднять голову, томный взгляд, увидеть друга. Ведь главное правило было нарушено. Без пидорства. Только оно одно было скрыто во всех остальных. Лишь бы не получить от этого сильное удовольствие, лишь бы не захотеть принести его партнёру, лишь бы не взять инициативу. Но прямо сейчас искры перед глазами мелькнули, а Андрей не просил, Федя сам решил. Сам ведь пришёл, сам начал, сам довёл до дрожащих колен, до таких чувств, каких не было никогда с ним. — И что это значит? — начинает Андрей, понимая, что голос стал на тон ниже. Федя сидит рядом совсем и смотрит непрерывно, что пугает ещё больше. — Ты нарушил все пункты нашего «уговора». — Да, а знаешь, что ещё важно? — начинает он, уводя взгляд в сторону неловко. — Ты считал каждый, но не остановил меня. Почему? — Потому что… — начинает Андрей, но уже заведомо проигрывает в этом диалоге. Краснеет ещё больше, хотя сейчас уже больше некуда, и так весь красный и смущённый. — Потому что эти правила ты для себя придумал. Мне никогда не мешали ни звуки, ни привязанность. Может быть, мне бы хотелось, чтобы ты хоть раз остался у меня на ночь. Не думал об этом? — Думал, — признаётся Федя, и Федорович вскидывает брови вопросительно. То есть… Так легко говорит об этом? — Долго думал, что тебе нравится не «как», а «с кем». Думал, почему так пусто каждый раз после подобных встреч. — И к чему пришёл? — дыхание успокаивается, сердце приходит в норму наконец. Сложно осознавать произошедшее. — К тому, что я люблю тебя, — говорит так спокойно, будто вкидывает повседневную фразу. А у Федоровича глаза расширяются. — Я пытался бежать от этого, но от тебя не убежишь. Я не хочу дружбу с привилегиями, я хочу быть с тобой. — Ого, — выдавливает из себя блондин и на секунду смотрит задумчиво. Пытается скрыть эмоции, но не получается, улыбка появляется на лице. — Какой интересный у тебя способ признания. — Хочешь, регулярно признаваться тебе буду? — улыбается Игнатьев и Андрей усмехается устало. Вместо ответа он тянется к Феде и затягивает в поцелуй. Почти в губы он шепчет. — Это значит да? — Да, — отрывается на секунду, а после снова целует, впервые так спокойно и невинно, без продолжения.