Кровь дракона

Пространство улицы сужается до одного взгляда из-за угла. Холодные мурашки предчувствия бегут по загривку — шаг становится быстрее, приходится часто оборачиваться, но даже так Док знает, что за ним надёжный хвост. Тот самый «бегунок» — Блонди — ненавязчиво ведёт его в сторону переулка, четыре поворота которого заканчиваются тупиком без камер, без окон, без свидетелей предстоящего разговора. Блонди всегда быстрый, смекливый. Вот и сейчас, обождав меньше минуты, он уже стоит перед старшим синтетиком, с надеждой глядя в усталые глаза: — Есть разговор. — Слушаю. — Я хочу уйти от Криса не в тюрьму. На это Док усмехается, становясь ближе к парню, смотрит на того сверху вниз, упираясь кулаками в свои бёдра: — А я тут при чём? — Подскажи, что нужно сделать. Ты старше…., ты умнее…. Острый подбородок поднимается выше, глаза становятся чуть уже, когда щёки дрожат напряжением от опасного вскрытия чужой тайны. Глядя в глаза Ли Минхо, Блонди говорит: — У тебя влиятельный папаша. Поражённый, Минхо ступает назад, прикрывается нервным смехом: — Он для меня и пальцем не пошевелит, какое ему дело до тебя?! — Если я пойду ко дну, то унесу с собой всех, кого знаю по именам и лицам, Ли Минхо, — голос Блонди оседает в угрозу. Пряча ладони в карманы спортивных штанов, он подходит ближе к Доку, пинает своим кроссовком его туфлю: — Я не хочу попадать под чистку. И я хочу уйти. Придумай что-нибудь. На этом он покидает тупик. Через два поворота переходит на лёгкий бег. На одной из центральных улиц Блонди включает телефон, тут же замечает пропущенный от младшей сестры и читает сообщение от неё же: \Брат, ты снова где-то пропадаешь. Мы с Минни ждём тебя для домашки\ /Я скоро буду, мелкая/ Едва отправив ответ, парень сходит с тротуара на проезжую часть, перебегает ту, чтобы сесть на холодную картонку к дряхлому старику, просящему здесь милостыню каждую среду. — Тебе, шкет, ещё полгода бегать, — заговаривает старик, заваливаясь на Блонди, тут же кашляет, прикрывая вонючую пасть запястьем. — Мне неинтересно, сколько ждать, мне важен результат, — маленькие пальчики ловко забирают из кармана старика пачку сигарет, в которой лежит зажигалка. Он поджигает не тот конец, на что получает подзатыльник от нищего, обещает раздобыть тому новую пачку к следующей среде, закуривает, как положено, слышит неодобрительное: — Ты хороший парень, Фел, но зачем ты сдал своих? Думаешь, что справишься против них всех? Насмешка трогает губы Феликса Ли: — Не я сдал. — Но ты доволен получившимся результатом, — замечает старик, на что парень дважды кивает. … — Крысы, — хихикает дядька Крис, прохаживаясь мимо первой партии «работников». Его дорогие туфли ослепляют блеском всех присутствующих: каждый стоящий смотрит в пол, а некоторые, как Сэм, и вовсе — себе под ноги. — Я не могу поверить, что кто-то из вас проболтался! — он громко хлопает в ладони, из-за чего свет на «базе» гаснет, и мужчина поспешно снова соударяет ладони, гневно оборачиваясь на стоящего позади прочих ребят Гуффи, но продолжает свою тираду, — Милые мои, Док раздаёт таблетки храбрости и тупости одновременно, или что? Я не знаю, что ещё могло бы произойти? Тишина тянется трескотней ламп по ушам, и почему-то мужчину это только сильнее раззадоривает. Два шага отделяли его от стоящего рядом «бегунка», и эти два шага Крис преодолевает в секунду, хватая мальчишку за плечо: — Я спрашиваю, Кэп, какая крыса это сделала? — Я н-н-не зн-н-наю! — заикается парень, тут же оседая на пол. — Какая, мать вашу, крыса это сделала?! — кричит мужчина в лицо следующего «бегунка». Он идёт от одного ко второму, замирает перед Сэмом, дёргает того за подбородок: — Покажи глаза свои, тварь. Сэм смотрит в глаза дядьке Крису. Он смотрит в глаза дьяволу. Он не помнит, как заглядывал в глаза и рот весёлого парня Бан Чана, когда был младше всего на пять лет, на семь. Он забывает, глядя сейчас в разъярённые глаза мужчины, о том, что прежде они были одной семьёй. Он забывает о той жизни, болезненно-ярко понимая, что сейчас он — всего лишь Сэм. Ненужный, глупый Сэм. Хван Хёнджин умер. Умер в глазах Бан Чана несколько лет назад, явив на свет умного парня Сэма, которого можно использовать в своих целях. Когда дядька Крис идёт к следующему парню, Сэм снова опускает голову, ниже многих прочих ребят, закусывает обе губы разом, постоянно зажимая то сильнее, то слабже, только бы сдержать рвущееся наружу рыдание сожаления. Плач по самому себе. Когда ты ни мёртв, ни жив в самом буквальном смысле понимания идиомы, ты ходишь по грани, ты горюешь по жизни, и ты горюешь по смерти. Ты не можешь выбрать себе чего-то одного в моменте, разрываясь дополнительно. Ни мёртв, ни жив Хван Хёнджин — Сэм Хван — Сэм — Хёнджин. — Крис, — к счастью, на «базу» влетает Копьё. Одетый в простую кожанку, какие носят сотни других полицейских на гражданке. На лоб надвинута кепка, а в руке зажата флешка с информацией. Это чьё-то спасение, и чья-то гибель. — Да-да, — Крис тут же оборачивается на друга, подходит ближе к тому, с радостью принимает в руки флешку, наигранно рассматривая её чёрный корпус, когда выше поднимает брови и уголки губ в улыбке, — Выходит, у тебя есть имена? — Есть три имени, — кивает Копьё, уже сейчас глазами отыскивая тех, кто сдал, а, обнаружив и кивнув самому себе, мужчина переводит взгляд на Криса, — Ты ещё будешь играть с мальчиками, или мне сразу показать пальцем на этих уродов? Два «расходника» и один полноценный. — «Расходники»? — удивляется один из ребят-«бегунков», — Кто это? — Те, кого не жалко, после того, как они подсели на наркотики, — Копьё убирает руки за спину, проходя мимо стоящих в шеренгу ребят, задерживается перед одним из новеньких и улыбается, — Крыса номер раз. Первый «расходник». Пришёл к нам уже подсевшим, думал, что тебе будет больше перепадать, раз ты распространяешь, а реальность трахнула тебя в жопу, — ладонь опускается на острое плечо, пальцы лишь чуть сжимаются, — Не переживай, мальчикам в колонии нужны «девочки». Его смех перекрывается звонким смехом Криса, который прячет флешку в карман пиджака, позволяя полицейскому двигаться дальше. Однако Копьё больше не говорит, он только машет головой из стороны в сторону, проходя мимо ребят, когда замирает перед Блонди и озвучивает как-то резко и немного не в тему: — Мусор. Разворачивается лицом к Блонди, но тут же идёт в обратную сторону, мимо прежних стоящих: — Какой же вы все мусор. Низкосортный, тупой биомусор. Я бы на вашем месте радовался тому, что вообще живу на этом свете, а вы создаёте проблемы, убиваете людей, убиваете себя. Предаёте людей. И любимых. Да, Им Наён? За спиной Сэма раздаётся тонкий девичий вскрик. Расталкивая стоящих впереди, девушка пробирается вперёд: — Пожалуйста! Хватит! Остановитесь! Не надо! Сэм закрывает глаза, не желая видеть её. Зажимает уши плечами, не желая слышать, как Копьё отвешивает ей пощёчин, как кричит ей в лицо, какая же она продажная тварь. Сэм считает. Он считает шаги Криса, когда тот уходит. Он считает, сколько ребят уходят с «базы». Толчок в плечо от Блонди сбивает со счёта. Сэм считает ступени, по которым каждый день спускается и поднимается: всего лишь десять. Считает секунды между остановками, когда едет домой на автобусе. Он забивает голову числами, не способный избавиться от криков неизвестной ему Им Наён. Это остаётся в сознании. Глупая, какая же она глупая! Закрывает за собой на два оборота. Проходит мимо кухни. Тишина дома поражает Хёнджина до тех пор, пока он не замечает отсутствия дома хоть кого-то. Может быть, Док прав: есть вещи, которые лучше не видеть, не слышать, не знать. И лучше бы не участвовать в них. … В доме Аён пугающе тихо. Отец всё же отключил ТВ, так что мама теперь большую часть времени тишины перебивала разговорами самой с собой. Её взгляд стал ещё холоднее, чем был прежде, и Аён стала чувствовать себя ужасно неловко за обеденным столом. Как будто она виновата. — Тот мальчик, — внезапно заговаривает мама, ставя перед дочерью тарелку постного рисового супа, — Тот мальчик оплатил тебе кино? Не уверенная в надобности лжи сейчас, Аён отвечает честно: — Мы решили погулять, познакомиться поближе друг с другом. — Он отказался платить за тебя, — кивок. Как будто всё тут же стало ясно. — Не обязательно на первом свидании идти на фильмы. Фильмы были не очень, — пытается объяснить девушка. — Хм, наверное. И что же, больше свиданий не будет? — Будет. — Когда? — Когда-нибудь. Как я освобожусь после школы. Как он освободится. Мы договариваемся через сообщения. — Используешь телефон в школе для этого? О нет. О нет, Аён снова сглупила. Потому что теперь мать точно потребует отдать ей телефон. — Ты не будешь брать телефон с собой на уроки, — рука женщины тянется к носу Аён, как будто та должна выплюнуть телефон изо рта, а не достать из рюкзака. — Я не использую телефон на уроках. — Аён, отдай мне свой телефон сейчас же, — её голос становится громче. Деревянный стул отодвигается от стола, но не падает: Аён придерживает за спинку. Она смотрит в удивлённые глаза матери, когда говорит категоричное: — Нет. — Отдай. — Нет, — отпинывает рюкзак в сторону, сама отскакивает прочь от матери. Тянет за лямку по полу, прыгает в новые туфли в коридоре, успевает выскочить за дверь, когда мать догоняет на лестничной площадке, вцепившись в рюкзак: — Отдай! — Нет! Аён получает по голове снова и снова. Она получает по голове столько раз, что это становится больно. И она бьёт в ответ. Она бьёт локтём по животу матери, вырывая рюкзак себе, без сожаления наблюдает за тем, как женщина придерживает ушибленное место ладонью, шокированно глядя на дочь. — Я не могу отдать тебе свой телефон, мама, прости, — будто на автомате добавляет это жалкое «прости». Много ступеней. Хоть бы не упасть, не поскользнуться. Хоть бы не расплакаться. Теперь Аён должна прятать телефон от мамы всеми правдами и неправдами. А неправды становится всё больше и больше с каждым прожитым днём.