Кровь дракона

После зачисток всегда глухо и тихо. «Бегунки» и «курьеры» сидят без работы неделями. Но не синтетики. По-прежнему отстранённый Док взвешивает порошковое лекарство. Всё, как надо: на лицо надета маска, на глазах — защитные очки, руки — в перчатках. Сэм наблюдает за ним из-за рабочего стола, где выписана новая формула, о назначении которой он не знает, и которую пока ещё не понимает. Подсказку даёт коробочки от таблеток Психа, и парень принимается читать их названия, разворачивает инструкции, пробегается глазами по побочным эффектам, неизменно натыкаясь на «Возможен летальный исход». На одной из распечаток эта фраза обведена тонким стержнем автоматического карандаша, которыми обычно пользуется Док. — Да, — старший уже без очков и маски держит в руках флакончик с готовым порошком и криво улыбается на наблюдение, — Я думаю, что Психа травят. — Зачем? — сглотнув, спрашивает Сэм. — Неудобный сын, — кривится Док, вытягивает из пальцев младшего распечатку и продолжает, — Ты же знаешь, что можно создать такой наркотик, одно употребление которого убьёт употребившего? Всего одна смертельная доза. — Но мы такого не делаем, потому что нам нужны деньги, — цокает парень. — Да. Потому что нам нужны деньги. А когда у нас будет много, сказочно много денег, то у нас появится влияние, и нам больше не понадобятся чужие грязные деньги. Нам понадобится что-то большее. Чужая жизнь, например. Какое-то время Сэм думает над этим, когда с сомнением спрашивает: — Ты имеешь в виду Криса? — Я имею в виду ту женщину, которая руководит Крисом. Ей неинтересны мы, никто из нас. Ей неинтересны наши услуги. Она просто играет, хорошо живёт, балуется. Разве ты не чувствуешь себя ущербно из-за этого, разве не хочешь сделать хоть что-то такое, чтобы этой стерве жизнь мёдом не казалась? — Ты сдал? — оживает Сэм. На что Док смеётся и отрицательно машет головой. А потом добавляет короткое: — Мне неважны деньги. — А что тебе важно? — Месть. — Кому? Ей? Разумеется, старина Док однозначно намекает на госпожу Лису. На уровень её влияния, на то, как она относится к «детям» Криса, как относится к самому Адвокату. Сэм всё ещё верит в сказку про Алладина, в тот дивный, добрый мультфильм от Диснея. — Нет, — всё же отвечает Док, проводя пальцем по инструкции, снова читая состав таблеток, задерживаясь взглядом на одной конкретной фразе, — Кое-кому властному, но не ей, — бумажка сминается в кулак, летит заученным движением в урну под раковиной, старший продолжает веселее, — Псих зайдёт сегодня к шести. Не думаю, что мне понадобится твоя помощь. Просто «почищу» его капельницей. Отстранённо кивнув, Сэм поднимается на ноги. … В груди колышется пламя. Колени трясутся под пластиковым столиком уличной забегаловки, где хозяин жарит во фритюре самые лучшие куриные крылышки и лапки. Место дешёвое, сидит тут всякое отребье, пьяницы, бездельники. И Аён. Потому что пока только тут она может позволить себе спокойно отсидеть пару часов промежутка между «выгнали из библиотеки» и «пора ложиться спать». Уроки давно сделаны на уровне «абы-как», учителя даже не заморачиваются с проверками её работ, ставя в чётные дни оценки похуже, в нечётные — на балл выше. Так уж вышло, что Квон Аён установила такие правила игры для преподавателей сама, и те, после полутора лет отчаянных попыток привить ученице любовь к знаниям, с сожалением сдались и приняли. С учёбой всё оказалось проще и яснее, чем с…. Чем со всем прочим. Например, Сэм уже вторую неделю не выходит на связь. Не пишет сам и не отвечает на сообщения. На вывалившийся в звонок порыв души он отреагировал полным отключением телефона, а может даже — добавил номер Алисы в чёрный список. Аён это ужасно раздражает, её это бесит. Ей обещали ужин, и обломали тот. Ей обещали ещё заработать, и не дают. И хотя девушка понимает, что никто ничего ей не должен, она сама не хочет отказываться от Сэма и того, что он ей предлагает, что он ей даёт. То немногое, но такое ценное. В игру её жизни также вступает неопределённое томление в груди, холодок внизу живота и слабость в коленях каждый раз, когда Сэм просто заговаривает с ней. Аён не спешит называть это влюблённостью, любовью, влечением. Она жалко оправдывает это страхом перед парнем. Она действительно боится Сэма. И тишина по ту сторону скучных цифр давит на виски и лёгкие, тревожа каждую частичку тела неопределённостью. Но даже то, что она испытывает к Сэму, не сравнится с тем, что она испытывает по отношению к своим родителям. К своим бестолковым, ленивым, тупым родителям, которым нет до неё дела. Им есть дело до телевизора. Им есть дело до её телефона. Им есть дело до тарифа по интернету. Им есть дело до её оценок. Но нет дела до того, как она выживает в школьной среде, чем она питается, чем живёт после занятий. Они не спрашивают её о подругах, и который вечер подряд мать, едва Аён переступает порог квартиры, старательно лечит её о вреде общения с мальчиками. Мать говорит, что Аён перестала любить своих родителей именно из-за него, из-за того, что тот парень вынуждает её делать неприличные вещи, которые всегда были под запретом. В какой-то вечер это доходит до абсурда: мать говорит, что тот парень вынуждает Аён работать. Истерично хохотнув, девушка закрылась у себя, где так и не смогла остановить покорёженного веселья, умирая со смеху ещё минут десять, пока мать стучалась к ней и призывала одуматься. На самом деле, все проблемы Аён бы легко разрешила деньгами. Еда, одежда, родители, Сэм — ей просто нужны деньги, много денег. И Сэм дал ей простой и понятный способ заработать в обход родителей и официального трудоустройства. Явно с этим всем что-то не так, но Аён это устраивает. Она готова терпеть страх перед парнем до тех пор, пока он выдаёт деньги ей прямо в руки или косвенно — за доставку тортиков. На пластиковый синий стол опускается порция курочки, рядом — открытая бутылка колы в стеклянной бутылке с тонкой трубочкой. Девушка уже опускает мясо в соус, когда сталкивается взглядом с одним из посетителей этого заведения. Рука замирает над тарелкой, а рот закрывается. Этот молодой парень сидит через три стола прямо напротив Аён. Очень странно, что она сразу не заметила его: ярко-белые волосы, выразительные черты лица, большие глаза; расслабленная поза: локти лежат на столе, от ладони к ладони по столешнице скользит какая-то картонка, а ноги его — широко расставлены. И он смотрит прямо на Аён. Смотрит так, как будто знает о ней всё и даже больше. Когда он замечает, как она замирает, то широко улыбается и лишь немного опускает подбородок, будто кивает. Неуверенно кивнув ему в ответ, Аён возвращается к еде, успокоившись, когда перед тем странным парнем на стол также опускается порция курочки, в два раза больше, без лапок, но — с грудкой под острым соусом. Аён успокаивается, в какой-то миг принимая и онормаливая происходящее. Раз она сидит тут и ест в тайне от родителей, нервная и напряжённая, то и какой-то блондин точно также легко может прятаться от непонимающих его родителей, кушая тут в одиночестве, пока никто другой не видит. За своим спокойствием она не замечает за собой наблюдательного взгляда карих глаз человека, который спрятался между мусорными контейнерами, придя сюда совсем за другой целью. …. Комната маленькая. Совсем маленькая, но светлая, чтобы дети получали свет, чтобы дети видели солнце даже в самые хмурые дни жизни. Родители сделали всё возможное, чтобы трое детей жили счастливо. Чужой в родной стране. Лишний в многомиллионном городе — Феликс слишком рано понял, что он — никто. Один из двух, из трёх, из пяти, из пятидесяти — всегда один. Один мальчик у родителей, один иностранец на родственников в Корее, один чудной, не такой как все. Просто другой. Другой взгляд на жизнь, стиль, поведение, голос, волосы — чтобы совсем уж выделяться. Феликс всегда был другим в свете маленьких комнат, которые сменял следом за странствующими родителями, мечтая о постоянном доме. Маленьком доме на краю мира без лишних глаз, в уединении и спокойствии. Но пока он часть этой семьи, у него нет иного выхода, кроме как подстроиться под потребности родственников, стесать особо острые углы себя, чтобы остаться мягким для двух девчонок, которые являются его сёстрами. Сёстры. За девочками нужен особенный уход. Им нужно больше одежды, косметики, им требуется лучше учиться, и их надо особенно беречь от всяких мальчиков. Вряд ли когда-нибудь богатая девушка обратит внимание на кого-то вроде Феликса, но вот какой-нибудь богатый парень, или хотя бы кто-то со средним, стабильным заработком, легко может положить глаз на уникальную красоту Элайзы, или проникнуться добродушием Минджи. Девочка в семье — вероятный социальный лифт рода. Однако Феликса больше заботит само благополучие сестёр. Лишь бы они были счастливы. Лишь бы все они были счастливы. — Фел, ты проснулся? Так чего валяешься? — со второй полки двухэтажной кровати свисает нога Элайзы, тут же возвращаясь обратно, но девочка ныряет головой к брату, — Чего валяешься? — Я устал, малая, — он поворачивается лицом к стене, тут же смеясь с бубнежа сестры о том, что ему не с чего уставать — ведь Феликс каждый день после уроков просто шатается по улицам, иногда видится с друзьями из другой школы, весело проводя время. Хотел бы Феликс по-настоящему просто так болтаться по улицам, а не делать то, что делал. В комнату робко стучат, и двое проснувшихся детей скоро садятся, когда мама растерянно оповещает: — Феликс, к тебе пришли из полиции. Комок в горле не хочет сглатываться, и парень плюёт на пол. Пятками в слюну, немного скользит носками. Цепляется за перекладину верхней полки, наскоро сгребает Элайзу в объятия, притягивая к себе и Минни за ноги. Несколько поцелуев по щекам девочек, старшая из которых снова недовольно что-то бубнит. Уже одевшись, Феликс разбирает слова Лайзы: — Как будто тебя прямо сразу и посадят. Оборачивается. Маленькая глупая девчонка. Что она понимает? Ей всего одиннадцать. И Феликс, как и родители, делает всё, чтобы она стала понимать многое ужасное позже, ещё позже, ну пожалуйста. Для неё судебный приговор значит не больше, чем сцена кинофильма, и винить Элайзу в глупости, в опрометчивости слов — идиотизм. Однако слова режут по сердцу волнением. Которое не отпускает его, когда за маленьким, почти кукольным столом сидит одетый в форму Копьё. — Капитан полиции Со Чанбин, добрый день. Феликс Ли, верно? — Верно, — моргает парень, стараясь не смотреть на родителей. На губах Копья расцветает добрая улыбка, которая не даёт Блонди подсказки или намёка. На стульчике жёстко. Пальцы кажутся маленькими в сравнении с ладонями Копья. Феликс чувствует себя живой игрушкой чужой игры. А потом Со Чанбин начинает сомнительный спектакль одного актёра, когда Феликс понимает, что его карьера «бегунка» закончится одновременно с тем, как дядька Крис — адвокат по делам несовершеннолетних Бан Чан — вынесет приговор трём «расходникам». Потому что те трое понесут на своих плечах осечки самого Феликса. Когда он был небрежен: посмотрел прямо в камеру, оказался узнанным сестрой, болтал с Сэмом, ошивался у «банка» Тэ Лиёна. Копьё объясняет родителям Феликса, что мальчик пойдёт свидетелем по этому делу, просит подписать их бумаги. Феликс настороженно наблюдает за тем, как одной ручкой на листе возникают две подписи. И лишь на секунду его взгляд встречается с напряжённым взглядом старшего, когда тот серьёзно спрашивает: — Ты сможешь быть свидетелем? Ты сможешь ответить перед судом, дав клятву? Феликс не плохой человек. Так просто получилось, что он слишком рано ввязался в это дерьмо. Но никогда не поздно оттуда выбраться. Если ему придётся жить, зная, что его мелкие грешки перекинуты на кого-то ещё, зная, что в свои семнадцать он соврёт на суде, то он готов. Он согласен сжечь к чёртовой матери всех этих ублюдков, он согласен на всё, только бы выйти из этого порочного круга и никогда больше не попадать туда. Феликс кивает. Его глаза становятся тёмными, щёки покрываются пятнами ненависти. Ненависти к каждому, кто создал эту систему. К Крису, госпоже Лисе, Копью, синтетикам, бегункам, распространителям. Ненавидит их всех. Губы Чанбина тянутся в довольную, слащавую, от того неприятно скользкую улыбку, когда он складывает документы, оставляя уведомление родителям, тут же покидая их дом. Как только дверь закрывается, Феликс понимает несколько важных вещей. Первое: он больше никогда не ввяжется в это, он будет работать за гроши в самом дерьмовом офисе, он будет вывозить мусор, он будет мести улицы, но он никогда больше не ввяжется в прибыльные дела. Второе: он ни за что не позволит узнать об этой части его жизни кому-либо. Ни семья, ни родственники, никаких больше друзей — вычеркнуть Сэма, сменить номер. Никто и никогда не узнаёт о «бегунке Блонди». Третье: у Минхо, действительно, есть связи покрупнее, чем у госпожи Лисы. — Феликс? — осторожно зовёт его мама, возвращая в эту реальность. В обычную повседневную рутину, где мама продаёт комиссионную одежду на одном из рынков, а отец моет полы в паре ресторанчиков. В этой реальности Ли Феликс — непонятый одноклассниками парень, который нарушает правила школы, красит волосы, прогуливает, а иногда даже — курит. Но за это его и любят девчонки. Ещё его любят за то, что он легко делится с ними конфетами и спешит встретить младшую сестру с автобуса, потому что у семилетки огромный тяжёлый рюкзак, а ему её жалко. В этой реальности у Феликса всё хорошо. Хорошая семья, где хоть и бедненько, но всё порядком. Скудненько, но тепло и не голодно. Может, им чего-то и не хватает, может, Феликс и подкидывает в кошельки родителей деньги с тех, что заработал, но они живут счастливо. Трескотно, но счастливо. — Всё будет хорошо, ма, — весело отзывается парень. Он уверен, что у него всё будет хорошо. … А Док точно знает, что у Феликса Ли всё будет хорошо. В то время, как у него и Сэма — всё будет плохо. В который раз наблюдая за своим напарником, он отмечает его ум, наблюдательность, и в который раз бесится с того, что Сэму в родители достались какие-то подонки. Феликс Ли, он же — Блонди — попал в руки Копья случайно, когда по глупости украл из магазина конфеты, а, едва выйдя на улицу, попал прямо на патрульных. За короткий разговор полицейский Со быстро разобрался, что к чему, и предложил парню подработку. Лёгкий заработок, быстрые деньги не испортили парня, но добавили рёбра жесткости мягкому характеру. Блонди вырос на глазах как-то резко, одним махом. Однажды Копьё рассказал, что парень красит волосы из-за того, что начал седеть в шестнадцать. Цокнув языком, ненамеренно напугав Сэма, Док вычитает из мыслей этого парня. Бросает взгляд на Гуффи, продолжающего что-то печатать на своём ноутбуке. — Док, я кое о чём подумал. В связи с последними событиями, — заговаривает Сэм. Его тихий голос едва различим, музыка в наушниках Гуффи — ярче и громче. — Мы с тобой в одном положении, — продолжает старшеклассник, — Почти на одном уровне, — его карие глаза болезненно блестят под белым светом ламп. Его боль можно разглядеть только при ярком свете. В отличие от Блонди Сэм самостоятельно спустился в подвал «на базу» и осознанно начал делать то, что сейчас делает. Доку, действительно, нравится, что они оба почти на одном уровне. Кивает младшему: — Да. И что? — Если вдруг дело дойдёт до суда… Будут выдавать самого младшего, за которого ещё несут ответственность родители. Вину будут скидывать на того, кому можно выдать более мягкий срок ввиду особых обстоятельств…. — Заткнись! — смеётся Док, бросая дело. Подав знак рукой, он ожидает, пока Гуффи снимет наушники, и только потом заговаривает: — Кто-то перечитал кодексы и уголовное право. — Я серьёзно, Док. Выходит, что Крис не только зарабатывает на нас себе на хлеб, но и находит «расходников», на которых можно повесить серьёзные дела более лояльно. Сэм понял это довольно-таки поздно. Это смешит Минхо. И он смеётся. — Я здесь для этого, — одним простым выводом парень выводит несколько приговоров. — Да. Веселье Дока обрывается резкой тишиной, как после выстрела. Гуффи не даёт холостых: каждое слово поражает цель. Он продолжает: — Так эта система и работает. И ты тут для страховки Дока. После выстрела всегда идёт секунда глухоты. Или даже — две секунды. — Это… — заговаривает Сэм, оказываясь тут же перебитым. — Да, да, ты тут для моей страховки. Ну и что? Что, Сэм? Ты теперь бросишь всё? Разве? — ладонями в стол, нависая над младшим. — Мне нужно. Я не откажусь. В его глазах трудно заметить боль, однако она рвётся наружу всякий раз, когда кто-то рядом повышает голос, она являет себя на яркий свет, когда Минхо случайно оговаривается о родителях, об университете или прочей житейской мелочи, которую большинство ребят просто не имеют. В глазах Сэма танцует боль, когда он повторяет: — Я не могу отказаться. Тонкие пальцы сгибаются в кулаки, но напряжение не вызывает дрожи. Минхо так не может: его кисти подводят, как и колени. Однако он продолжает насиловать свой организм ради цели. — У меня тоже есть цель, Сэм. Я уважаю это. И предлагаю тебе союз. Чистая ладонь зависает над столом. — Я обязал себя клятвой с Бан Чаном. Я дал клятву пойти за ним, если мы провалимся. Я не буду наговаривать на себя, не буду сваливать вину на него. Я просто пойду с ним. И предлагаю тебе пойти с нами. Гуффи снова будет в свидетелях. Гуффи многое знает. Поэтому ненавидит девушек, но ещё больше он ненавидит ложь и то, что сейчас делает. Его ладони ложатся поверх пожатых рук двух синтетиков, когда старший предложил равенство, предложил положение. Своего рода — уважение и дань чести. Но больше — ответственность и обязательство, готовность рискнуть всем и пасть в бездну следом за теми, кто организовал это. Док косо улыбается. Гуффи возвращается в кресло в углу. Х Хёнджин понимает, что ему нужен Сэм. Его образ, его никнейм, его маска, его стиль и его сила. Потому что Хван Хёнджин — слабак.