Кровь дракона

Феликс нервно кусает заусенцы, оглядывая пространство комнаты, которую делит с сёстрами. Сегодня девочки где-то гуляют вместе с подружками, а Феликс решил остаться дома. Ему надо о многом подумать. В тот день, когда следил за Айеном и той девчонкой, на него вышел Со Чанбин. Не Копьё. Со Чанбин — при форме, Копьё — в кожанках. Всё просто. В тот день на него вышел Со Чанбин, холодно спросил: — Что ты тут делаешь? И Феликс понял, что пропал. Он влип. Влез, куда не стоило. Слишком поздно пришло понимание, что всё схвачено. У Со Чанбина всё схвачено. У полицейских всё под контролем. Власти точно регламентируют движение наркотиков по стране и за её пределами. Отработанная годами система, которую нельзя разрушить. Потому что под каждой тонкой нитью находится страховочная сетка. Со Чанбин смотрел холодно, с пренебрежением. Он догадывался, что именно делает Блонди: проверял на честность. Феликс не мог сказать правды: он переживает о Сэме. Его беспокоят другие ребята, которые изо дня в день балансируют на тончайших нитях этой системы ради своего выживания. Все они — в подвешенном состоянии каждый день. Адвокат — всего лишь кукловод, всего лишь человек, который поддерживает жизнедеятельность паутины. Гораздо, гораздо выше стоят те, кто создал её, кто повязал нити, кто впервые набрал «куколок» и запустил работу механизма, проверил его надёжность, отладил. Этот человек — это несколько людей — которые пришли годы назад, возможно, что столетия назад. Но до сих пор эта совершенная система продолжает работать параллельно государственной, параллельно всем законам. А что такое полиция? Кто такой Со Чанбин в этой системе? Какая у него роль? Феликс не ответил капитану — он сбежал. Но у парня нет уверенности, что за ним не придут. У него нет уверенность в том, что он останется безнаказанным. В том, что ему этого не аукнется. Ни в чём нельзя быть уверенным. — Ликси, — мама входит в комнату после стука, улыбается, — Как думаешь, мы уже можем вскрыть кимчхи, которые я закрывала две недели назад? — Разве не рано? — растерянно отвечает Феликс. — Но ведь очень хочется, разве нет? — Тогда давай! Давай сегодня же на обед и вскроем! — Отлично! Она убегает на кухню, даже не закрыв за собой двери, и Феликс смеётся этому, выходя из комнаты. Занимая место за столом, он накладывает риса в две тарелки, периодически посмеиваясь с энтузиазма мамы по поводу простой капусты и зелёного лука, которые у неё очень хорошо получается делать. В жизни Феликса есть стабильность. Его семья. Ему есть, куда вернуться, эти люди держат его. Ничего не требуя взамен, не ожидая от него многого, не оказывая давления — они просто любят его. И Феликс не собирается быть тем, кто подведёт их. Он больше не будет следить, подсматривать, переживать. У него есть другие люди, о которых стоит волноваться. … — Видишь, как он идёт? — Как? — Аён щурится, пытаясь понять, что хочет донести до неё Айен. Его узловатый палец «ложится» на плечо идущего мужчины, и описывает скачкообразную траекторию в воздухе, точно повторяя ломаные движения: — Скачками. Или он заработал много, или юзнул чего стимулирующего. Понять невозможно. К таким нельзя лезть. Они обычно бешеные, заводятся от пары слов. Не контролируют себя. Могут бить не больно, но быстро и часто, а это иногда хуже, чем больно. Провожая незнакомца взглядом, Аён тяжело сглатывает, размышляя о походках. — Если еле плетётся, то — алкоголик. Есть ещё подавляющие средства, успокаивающие, но их здесь будет мало. Может быть, тебе такие потом попадутся в магазинах на кассах. — Таблетки? — Нет, — Айен усмехается, — Люди под седативными. Продавцы, учителя, врачи. Тормозные. Не слышат с первого раза. Руки трясутся. Волосы красят, пирсинги колят, тату бьют — всё, чтобы заглушить свою боль и закричать о ней. Любят привлекать к себе внимание, и любят подавлять это своё желание. Этакие «эсдэвэгэшники», пытающиеся жить обычной жизнью. Но если бы не подавлялись, то достигли бы другого, лучшего результата. Ветер стихает. Пространство мира Аён сужается до лавки, на которой она сидит вместе с этим мальчишкой. Его колени разбиты, на ногах — кем-то поношенная, но дорогая обувь. Да и вся его одежда — подуставшая, почти что такая же, как на самой Аён. Проводя ладонями по своим плечам, она начинает понимать, что именно ей не нравилось в Сэме — его деньги. Его одежда. Он не был в её положении, он был всегда на голову выше. Его жалость и поддержка были ей необходимы и приятны, но она…. Как Аён могла только думать о том, чтобы целовать кого-то вроде этого Сэма в качестве благодарности? Наверняка, для него это ничего не стоило. Он просто играл с ней, как и играл бы любой другой богатый парень с девчонкой её уровня: глупой нищенкой, готовой отдать всё, чтобы просто поесть. Возможно, родители были правы на его счёт. Но они были неправы во многом другом. И Аён не собирается так просто возвращаться домой. Тем более, раз даже неделю спустя её никто не кинулся искать. — Девчонка, ты слушаешь, что я говорю? Смотрит на неё с сомнением. Осуждает. Злится? Да, злится: втирает носок обуви в асфальт, шумно выдыхает. — Почему ты не пошла в полицию? — Зачем? — искренне не понимает Аён. — Папка бьёт. Показала бы синяк, пошла в органы опеки, я не знаю. Их бы лишили прав, а тебя — в детский дом на пару лет. Дармовые шмотки и еда, а потом — гуляй, как ветер в поле. Почему ты пошла со мной? Айен улыбается лукаво. Аён даже не догадывается, куда её склоняют. Как тонко и мудро этот ребёнок аккуратно подводит её к пропасти, с которой она своими руками, своими словами должна будет столкнуть одного из самых сильных и самых гадких кукловодов, которых только знает Айен. Он ненавидит Адвоката не за то, что тот контролирует Империю. Он ненавидит Бан Кристофера Чана за предательство. За то, что когда-то старший помощник адвоката помог ребёнку, Айен благодарен. Но он готов довести адвоката Бан Чана до смерти за то, что тот стал упиваться своей властью, забыв о том, какую вкусную лапшу когда-то повесил этому самому ребёнку на уши. Тогда Бан Чан говорил: «Я просто помогу вам заработать, а вы — поможете мне. Почему бы и нет? Эта система всегда так работала. Те, кто поумнее, посообразительнее, возьмут всё, что мы можем дать, и просто уйдут. А вот другие начнут употреблять, начнут сомневаться, вот это вот всё, сдавать самих себя в полицию — такие глупые, верят в полицию! Ха-хах-хаха!» Но однажды, относительно недавно, Айен услышал: «Что? Эти дети тупых проституток только и могут, что распространять! Они не хотят учиться, они не хотят работать. Они хотят лёгких и быстрых денег. Но им всегда не хватает! А знаешь, почему? Потому что начинают завидовать другим ребятам, а потом ещё и подсаживаются. Просто идиоты какие-то! Их Жажды и Голод ничто не может унять. Ничто! Потому что они сами — Ничто!» Айен не «Ничто». Он не позволит обзывать свою маму «тупой проституткой». Он не позволит этому зализанному так высокомерно отзываться о тех, у кого не было выбора с рождения, у кого отняли шанс на лучшую жизнь, кто был юн и глуп, чтобы понимать, что тупая тётка — это, может быть, не самый худший вариант. Самый худший вариант — это подлый обман. Двуличие. Манипуляция. Использование тебя ради ублажения своего раздувающегося с каждым днём эго. Бан Чан зазнался в своей безнаказанности. Он стал наслаждаться издевательствами над детьми. Он стал жесток. В какой-то момент его перестали волновать деньги, проигранные процессы. Слёзы матерей никогда его не трогали, но его перестали трогать и тоскливые взгляды детей. Однажды его сердце очерствело окончательно, и всё, что стало волновать Бан Кристофера Чана — власть, уважение в высших кругах, принятие и одобрение. Лалиса — всего лишь ещё один из его инструментов для самоублажения. Любовь? Айен знает, что когда-то Бан Чан был влюблён в неё, старался быть лучше для неё, пытался быть на одном уровне с ней. Но, когда он понял, что никогда не поймёт ту, что была рождена в шёлке и золоте, что может многое себе позволить, что всегда может выбрать кого-то другого, что может не выбрать никого вовсе — тогда он разлюбил её. Они остались вместе, но — порознь. Богатые люди любят кого-то? Только себя. И чем ты богаче, тем больше ты начинаешь любить себя, себя, себя. Меньше видишь остальных. А потом — они кажутся для тебя всего лишь пылью под ногами. И лишь люди богаче тебя играют роль в твоей жизни. Только им ты готов поклоняться, как своим идолам, приносить им жертвы, самому ложиться на алтарь. Бан Чан прогнил насквозь. И Айен не даст ему больше власти, не даст ему права править. Если на его место придёт кто-то другой, то уж лучше пусть придёт кто-то другой. Кто угодно, только не Бан Кристофер Чан. Который предал доверие своего самого ценного человека, разменяв его сердце на иллюзию власти и вседозволенности. И столкнёт с высокого пьедестала его случайно подвернувшаяся под руку пешка. Тупая, как пробка. Просто идущая всю партию шаг за шагом к краю доски. Сэм сделал первый ход, показал теневую фигуру. Док — разменивает коней, расчищая дорогу для Пешки. Блонди — убирает других пешек, разменивая малое на малое. Копьё — выводит тупорылых слонов, поддерживая баланс и темп игры. А Айен просто подтолкнёт Пешку к краю доски, получит свою Королеву за спиной вражеского Короля, и одержит победу. Если бы только против него не играл Гуффи. Но что в голове у этого парня — Айен понятия не имеет. Пока что он продолжает подталкивать свою Пешку — он ненавязчиво день изо дня будет приводить девчонку к мысли, что так дальше жить нельзя, что только полиция сможет ей помочь. Только полиция или кто свыше помогут ей и Айену, помогут всем остальным. Однажды она будет рыдать, умоляя о помощи, умоляя остановить это многолетнее безумие, умоляя остановить Бан Чана и его Империю. Она будет убедительна и искренна в каждом своём слове. Айен позаботиться об этом. А пока что он просто развлекается с Пешкой, с девчонкой. С чужой девчонкой. … Гудение ноутбука гаснет под истерическим хохотом Дока. В лаборатории, где сегодня проходит сушка вещества, где Сэм и Гуффи успевают обменяться немым вопросом, всё нарастает и нарастает истерика освобождения Дока. Первая новость: судья Ли скончался от сердечного приступа прямо во время одного из процессов. А спустя несколько часов СМИ разорвало от другой: наследник семьи Хан оказался сиротой, лишившись обоих родителей разом в результате автокатастрофы. И это ещё не вечер. Прочитав новости, Сэм с удивлением смотрит на Дока. Плечи старшего трясутся, стеклянные глаза скачут по строкам текстов. Победа. Ли Минхо победил. Пришёл первым. Остался в живых. Обыграл их всех. Холодно, методично, расчётливо. И это ещё не вечер. — Ещё не вечер, ещё не вечер, — бормочет, как умалишённый, позабыв о деле. Снова смех — холодный, режущий что-то глубоко внутри. В колбе образуется осадок, надо слить жижу, но Сэм не может заставить себя пошевелиться: только смотрит на веселье Дока. Значит ли это, что мир меняется? Что сейчас они стоят на границе изменений? Что они стали причиной этих самых изменений? — Адвокат будет звонить, — отстранённо констатирует Гуффи. — Пускай, — отмахивается Док, — Что он мне сделает? Теперь-то что он мне сделает? Я сделал всё, чего хотел. Большего и не надо. Адвокат врывается на «базу» через час. Пролетает первую комнату, вторую, останавливается в третьей, оглядывает присутствующих, когда его полный ненависти взгляд замирает на одном конкретном человеке: — Ты! — Я, — отзывается Док. Весь осадок сейчас лежит на поверхности под плёнкой, просушиваясь пока естественным образом — Адвокат видит это, не спешит приближаться к «рабочему столу», но и Док не идёт ему навстречу. — Ты хоть знаешь, кто был гостем на вечеринках у Ханов? — Лалиса Манобан, твоя богатая куколка, — Адвокат тут же сжимает руки в кулаки, — Она получала плацебо всё это время, не переживай. У Дока строгий учёт дат и весов, выраженный в пометках на полях, которые Сэм как-то пытался расшифровывать, но прежде никогда не видел в них смысла. Теперь же всё обретает ясность. Гости одной и той же вечеринки получали каждый своё, и даже если бы они вдруг менялись, то Док подстраховывал тех, кто был ему важен для ведения своего дела. Немного удачи, и — дело в шляпе. — Пару раз ей доставалась конопля и марихуана: у девочки есть деньги, чтобы получить экологически чистый продукт, и мы обеспечили ей… безопасность, — старший синтетик машет зажатой в руке книгой учёта, — Здесь всё. Кому, когда, сколько. Если только «бегунки» не подводили. А, судя по новостям, они работали на совесть. Все они. Набранные Копьём детишки. Даже «курьеры» с тортиками отлично справились. Ты лишился парочки клиентов, это ничего…. — «Парочки клиентов», Ли Минхо? Ты шутишь? Это никогда не было поверхностным. Хван Хёнджин спустился и оказался у эшелона власти. Он должен был понимать, насколько высоки ставки, но прежде видел перед собой только одну цель — свою собственную. И некогда было оглядываться по сторонам. Теперь же — слишком поздно. — Ты положил почти всех! Судья, Ханы, Ваны, мадам Дельин…., — перечисляет Адвокат, загибая пальцы, когда оказывается перебитым. — Разве тебе не плевать? Сэм понимает, что дядьке Крису не плевать. Но он не знает, почему. А вот Док — знает: — Тебе не плевать только потому, что они были удобными для тебя. Инструменты укрепления власти. Я кое от кого слышал, что ты собирался баллотироваться в Правительство. Все эти люди пригодились бы тебе, не так ли? Что сделал Ли Минхо? Скольких людей в итоге он…. Сколько людей он и Хван Хёнджин отравили? — Некоторые будут приходить позже. Начнётся ломка. Будут обрывать тебе телефон ради последней дозы. Если примут, ты знаешь, что будет. Но ты не сможешь им объяснить, никто не сможет, потому что тут…., — указательный палец Дока стучит по виску, — … уже нечему будет понимать. — Зачем? Если бы ты хотел убить отца, Ханов, я бы понял. Я же понял и пошёл на компромисс Хёнджину, когда упаковали его отчима! Но я не понимаю, почему ты решил избавиться от них всех? Потяжелевшая от мук совести голова Сэма опускается ниже. Взгляд теряется в микротрещинках на полу. — Потому что только я и могу. Слова повисают в воздухе хрупкой конструкцией, что разлетается осколками приступа смеха. У Дока это — нервное, истерическое, на грани отчаянного безумия, падения в бездну собственного сумасшествия. Сэм не смотрит, поднимает плечи, зажимая уши, чтобы не слышать — отказывается верить в то, что сделал Док. В то, что они оба сделали. Доходит. Впервые до Сэма в полной мере доходит то, чем они тут всё это время занимались. Наркотики — медленный яд. Было увлекательно и интересно создавать их, сочетать обычные, дешёвые таблетки, чтобы получить нечто новое, что изменит сознание. Но осознание причастности к убийству поражает конечности холодом: пальцы сводит судорогой, биение сердца отдаётся пульсацией перед глазами чёрными пятнами. Хёнджин задыхается, осознавая, до конца осознавая, что же натворил. Всё, всё это было ошибкой. Каждое его слово, каждый шаг, каждый новый прожитый день с того самого момента, как он узнал, что находится на «базе», как открыл в себе усидчивость и талант к пониманию формул — всё это было ошибкой. Его слепыми шагами, ведущими в Ад. Понимал ли это Хёнджин? Он никогда даже не задумывался. А Ли Минхо? Знал. Знал ли Адвокат? Хёнджин вспоминает их разговор в машине: Бан Чан не знал, что делает старший синтетик, не мог предугадать. А сейчас, довольный своей победой, одержимый безумием успеха, Ли Минхо сжимает край стола, согнувшись пополам от больного хохота. Сэм выходит. Считает шаги. Один, два, три…. Двадцать восемь, двадцать девять…. Сколько лет Ли Минхо? Как он пошёл на это? Как он додумался только пойти на убийство, прикрываясь синтезом наркотика? Неужели он думает, что за создание он получит срок меньший, чем за прямое убийство? Или ему не важен факт убийства, но был важен процесс? На улице холодно. Пустынно и одиноко. Сэма догоняет та самая аритмия, которая не кажется столь безобидной, как кажется Доку, но всё ещё — нервная, психическая. — Ты же понимаешь, что никому не можешь об этом рассказать? — Адвокат появляется из-за спины тенью на земляной дорожке. — Да. — Знаешь, как проводят допросы, когда накрывают банду из нескольких человек? — мужчина обходит Сэма, становится напротив, — Сажают каждого по комнате. И начинается обработка. Тебе будут говорить, что я сдал вас всех. Тебе будут говорить факты и ложь, убеждая тебя, что это — не ложь, а правда, в которую ты не был посвящен. Но, на самом деле, всё, что с тобой будут делать на допросе — выдавливать признание. Человек паникует, когда остаётся один, когда понимает, что его бросили, променяли на кого-то. Что его предали. И ещё кое-что, — его указательный палец поднимается в воздух, на губах возникает опасная улыбка, — Никогда ничего не подписывай. Не читай. Не бери ручку в руки. Ни за что. Как только ты хоть что-нибудь подпишешь, как только у них появится образец твоего почерка — всё закончится, и пути назад уже не будет, — на какое-то время он замолкает, а перед уходом говорит последнее наставление, — Сохраняй право молчания. И верь нам. — Я тебе больше не верю, — хрипит Сэм. Он смотрит на … Адвоката. Человек, который разрушил его жизнь — не Хван Хёнджин, а — Бан Чан. Он мог остановить, он мог предотвратить, он мог… Но ничего не сделал. Обманул и предал. — Тогда верь Доку. Док точно никого не предаст. Посмотри только, кто ему поверит? Психу? — лицо меняется на гримасу недовольства, — Точно, наш маленький Псих…. Шаг скор и лёгок. Как будто несколько минут это не он ворвался на «базу», готовый вытрясти душу из Дока, это не он несколько секунд назад наставлял Сэма быть смелым и молчать на допросе. Все эти люди, те, кто принимал наркотики, сидя на роскошных креслах, обшитых бархатом и золотом — они имели лишь временную ценность, но не были по-настоящему важными. Потому что жизнь устроена так: упадёт один, на его место придёт другой — бесконечный поток, череда смены лиц. Единственная проблема Бан Чана сейчас — это лишь небольшое неудобство в вынужденном унижении перед новыми лицами. Заново знакомиться, открывать для себя пороки новых людей, снова доказывать, что не верблюд — досадные неудобства. Но не катастрофа. Единственный человек, для которого всё сейчас происходящее является настоящей катастрофой — Псих.