Кровь дракона

Всё резко изменилось. В доме стало тихо. Треск холодильника, гул вентиляции, шум от телевизора соседей убивают уши. Хёнджин затыкается наушниками, потому что, оказывается, уже отвык от тишины. Он не находит себе покоя во сне. Просыпается ночью, долго смотрит на новую дверь, тратит секунды на пустое ожидание, что вот-вот, и отчим выломает её, ворвётся безумием и злой силой. Но ничего не происходит. Сердце стучит громче, по вискам до шеи стекает пот. Спать липко и противно. И потому не спится. Мама ходит своей собственной тенью по квартире. К счастью, она охотно показала побои своего второго мужа, она стоически вытерпела его крики в зале суда. Так было надо, они оба это знали, ведь, в противном случае, их ждала более страшная участь. Тогда мама держалась, но теперь она ищет себя и никак не находит. Как раньше уже никогда не будет, но и нет смысла возвращаться к боли и унижениям. Но что есть между огнём солнца и водой океана? Что есть середина? Есть ли такой путь? Хёнджин не знает. Но он надеется попробовать. Она смотрит телевизор пустым взглядом, даже не вникнув в сюжет. Убивает время, чтобы не рвануться убить себя. Место на диване рядом свободное, мягкое — Хёнджин легко утопает в нём. Но даже так, остаётся вне поля зрения мамы. — Моё эссе по английскому похвалили. — Что? — вздрогнув, женщина оборачивается на сына. Смотрит так, как будто впервые видит его. Рассматривает его черты, родинку под глазом, ворот домашней футболки. — Преподаватель по английскому похвалил моё эссе. Мы писали прямо в классе на тему о важности книг. И у меня лучший результат среди параллели. У Хёнджина всегда самый лучший результат, тут не может быть иначе. Он просто надеется завязать диалог, надеется, что если мама заметит его, наконец, то обретёт себе место в этом мире. Они оба обретут себе место. — Конечно, у тебя лучший результат. Основы ты получил в частной школе, где были лучшие преподаватели. Было бы ужасно, если бы ты не потянул эту школу, — вот, что отвечает мама на его скромную просьбу обратить на себя внимание. Хёнджин знает, что она права, но всё равно обидно: он хотя бы что-то делает, чтобы жить лучше, чтобы двигаться дальше. Однако, то, что слышит он в следующие минуты, обрубает его надежды: — Я не хочу, чтобы ты пошёл по стопам своего отца. Я запрещаю тебе. Я хочу, чтобы ты оставался живым и здоровым, и не отсвечивал нигде. — Почему? Непонимание. Боль. Отчаяние. Всё, что прежде делал Хёнджин должно быть остановлено по какой причине? Почему? Ведь он просто хотел хорошо жить, жить, как раньше: в большом доме, полной семьёй, мохнатой собакой. Разве он многого желает? Почему мама желает обратного? — Нищие никому неинтересны. Их детей не будут травить. От их жён не будут ожидать чего-то сверхъестественного. От их мужей не будут требовать идеала. И их не будут закапывать при первой же возможности в грязь. Потому что нищие уже там. Им некуда больше падать. Над такими грешно издеваться. Таким обычно помогают. Всякие богатые. Которым нужно сохранять лицо. От мамы Хёнджин унаследовал разрез глаз. Мушку под глазом и полные губы — это неотъемлемое наследство отца. Но всё же то, как он смотрит на мир, разительно отличается от того, что видит его мама. То, что он говорит, что делает, расходится с тем, что обычно говорил и делал его отец. Почему он такой сын своих родителей? — Ты занималась детским садом не потому, что сама хотела? Мы посещали благотворительные вечера и больницы не потому, что хотели помогать? А потому, что так было нужно? — Потому что так было нужно для твоего отца, — кивает женщина, — Чтобы его бизнес процветал. Чтобы население доверяло его продукции. Чтобы обрести полезные связи, и отсечь от себя всякий сброд обычных «наживальщиков капитала». Так было нужно для имиджа. Но это не было чем-то сложным или неудобным, это было полезно. Я верила, что все эти поступки окупятся нам, что нам воздастся, кармически оплатится. Но ты и сам знаешь, что в итоге вышло. — Нам никто не помог, — его голова опускается ниже под тяжестью правды. Прежний мир, его самые светлые и яркие воспоминания трещат по швам, разрываясь в уродливые тряпки, которыми его мама теперь моет полы в магазине, зарабатывая так на жизнь. Она могла быть стать детским воспитателем, она могла бы пойти выше — ей легко даётся управление людьми, но …. Она выбрала покой и тишину. Степенность и бедность. Это она решила отказаться от погони за достатком, от погони за лучшей жизнью, пытаясь сосредоточиться на простом выживании. Потому что она видела больше маленького ребёнка. Потому что, по сравнению с ним, она знает, насколько неблагодарен и жесток этот мир. Это она месяцами наблюдала за тем, как её муж угасает, сохраняя вежливое внимание и участие к людям, получая в ответ лишь пренебрежение. Это она сохраняла в себе силы на борьбу за остатки его наследства, стоя в судах против прежних друзей семьи. Конечно, она не выдержала: устала и выгорела. — Чем больше у тебя денег, тем больше твоя ответственность, тем ниже тебе падать, тем большее у тебя отберут. У нас отняли всё, потому что видели, что можно забрать. Но теперь с нас нечего взять. Когда я только встретилась с Ханылем, я подумала, что мне нужно плечо, опора. А потом я нашла защиту нам в его жалости. Когда тебя жалеет муж, когда родственники жалеют тебя — глупую женщину, живущую с нищим алкоголиком — то тебе не вредят. Она выгорела. Не участвует в этой гонке. Всё, что прежде делала мама — поддерживала в них жизнь, чтобы эту самую жизнь и сохранить, чтобы не подвергать её прежнему риску. Хёнджин понимает, но не может смириться. Два кулака в отчаянии ударяются о собственные колени, когда парень сдаётся: — Тебе больше не нужно нас защищать. Так было нужно лишь на время, сейчас незачем этого делать. И я хочу большего! Я хочу снова жить в доме. Или хотя бы в хорошей квартире. Я хочу собаку. Я хочу, чтобы ты работала в своё удовольствие. Я хочу учиться в своё удовольствие. Я не хочу больше так жить. Я хочу быть ярче, я хочу светиться. Я могу это! Взгляд полон боли. И его, и её. Мама так не хочет, чтобы он рисковал. — Я не хочу жить настолько богато, как мы жили. Я просто не хочу жить настолько бедно, как мы живём сейчас. Я не буду подвергать себя излишнему риску, но я просто хочу выбраться отсюда. Помоги мне. Пожалуйста. Давай выберемся отсюда вместе. Отчаяние. Решимость. Им не переиграть друг друга. Не уговорить друг друга в этом вопросе, не прийти к компромиссу. Их ошибки такие разные, сложились в разные жизненные взгляды. Их поступки и решения, такие непохожие друг на друга, привели к разным точкам видения. И вот, сын и мать стоят по разные стороны баррикад их общей на двоих проблемы. Они видят её, осознают, но Хёнджин понимает: даже если он начнёт выбираться отсюда в одиночку, мама не даст ему. Он выберется, только если откажется от неё. Сегодня он не готов на этот шаг. Срывается с места. Захлопывает за собой дверь комнаты. Собирает вещи, чтобы пойти на «базу». Руки трясутся, и чешется в носу. На голову наплывает свинцовый шар — становится больно, вспышками темнеет в глазах. Надо сказать Доку, вдруг, это что-то посерьёзнее подростковой аритмии. Тогда у Хёнджина в запасе совсем мало времени. Времени и так нет. У него нет денег, времени, свободы выбора, возможностей, светлого будущего — у него ничего нет, кроме надежды и веры в себя и свои силы, в свой ум и свою решительность, силу и храбрость. Но не сегодня. Сегодня Хёнджин сдаётся негативу своей жизни. / Давно так не нервничала. Все уроки дёргала ногами под партой. Нельзя успокоиться. Чувство недоговорённости, страх перед родителями, страх опозориться перед одноклассниками, которые как-то вдруг могут узнать, что она ушла из дома на окраину к какому-то малолетке — Аён опутана страхами. Их несчётное количество, и она еле держится. Из головы вылетает утро, спать хочется к обеду. Вечером ещё есть подработка в «суповой». У Аён есть, чем заняться. И она спокойно выполняет обычную рутину. Только вот, получив наличный расчёт после смены, она не идёт домой. Смотрит на автобусную остановку и думает. Считает деньги. Проходят два автобуса. Аён даже не знает, какой маршрут ей нужен. Идёт пешком. Страшно идти пешком ночью. Деваться некуда. Самое главное — молчать, не отзываться, не останавливаться. Видишь красный — сверни в сторону. Видишь подозрительную компанию — плавно перейди на другую улицу. Самое главное — делать всё плавно. И всё идёт чётко и по плану до тех пор, пока перед ногами не оказывается выставлена костлявая голень, через которую девушка валится на асфальт. Не успев поднять головы, она ощущает тяжесть другого человека на своей спине. Его пальцы сжимают её щёки, закрывая рот, а усмешка в самое ухо холодит изнутри: — Невнимательная дура! Айен. Что он делает? У Аён нет ответа не этот вопрос. Она не может спросить, но мальчишка отвечает сам: — Там впереди сейчас будет сделка. Ненадёжный парень. Адвокат просил проследить. В темноте не видно. Какая сделка? Какой адвокат? Адвокат. Аён вдруг вспоминает: Бан Чан. Который по паспорту — Бан Кристофер Чан. На которого работает Айен. — Тебе просто не повезло свернуть не туда. Сиди молча. Становится легче дышать. И Аён берёт себе паузу на то, чтобы привести мысли в порядок. Сердце всё ещё колотится от страха. Она смотрит на слившегося со стеной Айена. Он не смотрит на неё — только вперёд. Сощурив глаза, сжимая пальцы рук. Его работа…. Подносит к губам палец, давая понять. Обернувшись, Аён различает две тени. Тот, что слева, машет руками. Тот, что справа, кивает. Они обмениваются рукопожатиями, расходятся. Шаги того, левого, становятся ближе и слышнее. Аён слишком поздно понимает, что он идёт сюда. Страх парализует тело. Она так и сидит на асфальте посреди переулка. Смотрит и дышит. На всякий случай затыкает себя двумя ладонями. Смотрит. Дышит. Мимо проходит человек. Одетый в чёрное, он идёт, небрежно спрятав руки в передний карман худи. Его шаги становятся тише. Прошёл мимо. Он даже не обратил внимания. Повезло. Или…. — Самоуверенный. Это его и погубит, — заговаривает Айен, точно уверенный, что остался наедине с девушкой. Ночью каждый шорох слышнее в сто раз. Каждое слово — на вес золота. Каждый страх — до безумия окоченелости. — Я — разведка Адвоката. Вот так я работаю пять лет.        ...... Та женщина, тётка, она знала, что сын её сестры будет проблемным, но даже не догадывалась, насколько. Когда ребёнок прошёл медосмотр, на котором был выявлен диагноз, тётка не стала утруждать себя размышлениями, а сразу же кинулась во все инстанции, только бы избавиться от «заразы» в своём доме. Пособие больше не волновало её. Её стала волновать только безопасность. У Айена нашли ВИЧ. Вот так просто. Он легко мог получить его откуда угодно, даже в наследство от мамы, при случайных порезах, играя на улице в антисанитарных условиях. И ребёнок бы жил себе и дальше спокойно, ничего не зная, но Ян Борён решительно встала в позу. Легко быть матерью-героиней, когда общество тебя всячески поддерживает. Тяжело жить в страхе за себя и здоровье своих собственных детей, когда «бомба замедленного и неопределённого действия» живёт с тобой под одной крышей. Только вот прежние заверения женщины о том, как сильно она любит племянника, и что она на всё готова ради него, сыграли против Ян Борён злую шутку. Теперь женщина везде слышала один и тот же ответ: «Раз Вы его любящая тётя, то следите за тем, чтобы ребёнок вовремя принимал лекарства, и всё будет хорошо!». Полная отчаяния и ненависти, она вернулась к тому, с кого и началась эта история: к помощнику адвоката — Бан Чану. Она пришла к нему в страхе, со слезами на глазах, она молила молодого ещё человека о помощи, абсолютно не зная, что ей делать, и за что на неё упала такая кара Божья. Её речь была полна эпитетов и гипербол: этот молодой сердобольный человек в дорогом кожаном кресле обязан был проникнуться. И, как ей показалось, он проникся. Бан Чан дождался, когда эта дура взорвётся истерикой и придёт к нему за помощью. Он уже знал, что предложить, как сказать. Он знал это ещё в больничной палате, когда от скуки пролистывал больничный лист «Ян Чонина» и увидел диагноз. Уже тогда Бан Чан понял, что всё это «добросердечие» — ненадолго. Люди среднего класса очень дорожат своим положением в обществе. Они ищут любой возможности, чтобы подняться, они далеко пойдут ради статуса. И они не приемлют у своей этикетки «идеальности» ремарки мелким шрифтом о такой пугающей болезни низших наркоманов, как ВИЧ. Ни за что. Даже если сейчас это купируется лекарственными средствами, общество продолжает бояться, ненавидеть, презирать таких больных. Ещё хуже, чем раковых, но почти также, как туберкулёзников. Потому что это — болезни бедных. Стыдные болезни. — Знаете, мне так жалко видеть, как Вы страдаете. Может быть, у вас есть другие родственники, которые могу взять опекунство над мальчиком? — помощник адвоката спрашивает только из вежливости, чтобы казаться правильным. — У меня никого больше нет, — они оба знают, что она врёт. Но Бан Чан кивает: — Ну что же, что я могу предложить? Детский дом? — Ни за что! Что скажут люди обо мне? Они начнут задавать вопросы…. — Тогда, кто же будет о нём заботиться? Ну не я же, в самом деле? Ян Борён, воодушевлённая этой идеей, меняется в лице. Следующие полчаса она тратит на восхваление личных качеств молодого человека перед собой, его умственных способностей, физических преимуществ. Она думает, что он купится на лесть, даже не догадываясь, что сыпет эти слова в пустоту. .........               Они ужинают в круглосуточном магазинчике без продавца. Онигири, булочка и сок. Аён выключает телефон и смотрит на Айена. Его ноги беззаботно болтаются в воздухе, когда он ест, взяв паузу в своём рассказе. Одна рисинка выпадает из его треугольника на стол. Подушечка указательного пальца тут же оказывается облизана: так рисинка прилипает к коже, спустя секунду оказываясь во рту. Ни одной крошки. Даже если стол грязный, а руки — немытые. Ему нечего терять. — Адвокат взял надо мной опекунство. Но я — помарка на его репутации. И для меня он снял отдельное жильё.        ..... Дело обстояло веселее, чем он рассказывает. Потому что этой дуре нельзя знать всей правды. Дело обстояло так: Айен успел увидеть, в каком доме живёт Адвокат. Роскошный двухэтажный дом. Техника. Прислуга. Белый мрамор. Золото. Картины. Айен успел увидеть, и успел искуситься, когда Адвокат вышел к нему в одном только халате и сказал холодно: — Родителям моим на глаза не показывайся. Я нашёл тебе жильё в твоём старом районе, где за тобой присмотрит та акушерка, которая очень уж о тебе печётся. Твои деньги — это твои деньги. И твои таблетки — это твои таблетки. Но ты помнишь, о чём мы договаривались? Кивок. — Вот. Эй, у тебя есть все шансы дожить до совершеннолетия и даже завести подружку! — он посмеялся и потрепал волосы ребёнка своей широкой и лёгкой рукой. Его рука была такой лёгкой. Всего на секунду Айен подумал, что это похоже на отеческую заботу. Всего на одну жалкую секунду. И за эту секунду, за мягкую улыбку, которую Бан Чан не подделал, за то, что мужчина выделил ему отдельную комнату, хотя и сказал, что потом сожжёт простыни и подушки, а на запрос Айена взять это всё с собой ответил радушным согласием и даже позволили взять из своего дома всё, что мальчик посчитает нужным — за это Айен по гроб жизни благодарен Бан Чану. Он всегда будет помнить этот день, эту ночь, эти мгновения путешествия по замку семьи Чан. Он всегда будет вспоминать и лелеять весёлый смех, который звучал так по-отечески, когда мужчина показывал игровую приставку мальчику. Несколько часов беззаботного, сытого счастья. Когда Айеном не брезговали. Когда его не понукали, ничего не ждали и ничего не хотели. Бан Чан играл с ним, ну как, играл — показывал, как это делать, потому что мальчишка не понимал, что должно быть понарошку. Это было весело. Эти часы снятся ему урывками. Всё белое. Чистое. Как будто подлинно искреннее. И весёлый звонкий смех. Снится. До сих самых пор снится. Айен благодарен Бан Чану за то, что мужчина взял его — обузу — под своё крыло. Он благодарен Бан Чану за то, что тот не отвернулся, остался держаться на расстоянии, но всё равно помогал и продолжает помогать до сих самых пор. Тётка бы сгнобила Айена. Улица бы пожрала его безымянным. Какое-никакое участие Бан Чана стало спасательным кругом маленькому мальчику. Маленькому шустрому мальчику, который знал в лицо тех, кто скупает и перепродаёт, тех, кто употребляет и имеет своих друзей в полиции, тех, кто может принести пользу. А когда информация его иссякла, когда Бан Чан получил всё, что мог, он сказал: — Теперь, Айен, мне нужен верный друг. Кто-то, кто бы помогал мне соблюдать порядок на этой территории. — Конкретнее. — Мне нужен незаметный и незаменимый помощник. Неподкупный. Который бы следил за подозрительными людьми, за теми, кто, может быть, продаёт на сторону, или сам употребляет, или всё же сдаёт нас. Я не могу уследить за всеми. А люди такие непредсказуемые. Двуличные и жестокие. Как твоя тётя. Точно! Ты же сразу понял, что она — двуличная жадная сука! И я уверен, что и сейчас ты легко сможешь вычислить тех, кто будет играть только в свою пользу. Тех, кто будет готов предать меня, предать нас полиции. Ты же справишься? Тёплые слова о доверии, слова о «нас», упоминание тёти, маленькая лесть — помощник адвоката знал, что говорить, как оказать влияние на детское сердце. На ребёнка, преисполненного одиночеством, который мечтает о семье, о доме, о друзьях, о ком-то родном и близком. Айена легко было купить красивыми словами о добром и вечном. И он купился.        …        В кровати холодно. Рядом лежит Айен, но Аён холодно. Она так и не поняла, насколько действительно заразен этот парень, и она не понимает, зачем он всё это рассказывает. Понимает, что нужно уснуть, иначе не проснётся завтра в школу, но не может. Становится по-настоящему страшно. Этот страх сильнее того, что она испытывала в доме родителей, страшнее их пренебрежения и правил, страшнее злого отца, скандальной матери. По позвонкам от холки к копчику бегут мурашки первобытного ужаса. Мелкая судорога сводит мышцы лица, и Аён закусывает угол одеяла. Она боится умереть, оставаясь вот так рядом с Айеном. Продолжая наблюдать его работу, осознавая её опасность, понимая, какие люди живут рядом — она боится умереть здесь, никем не опознанной, всеми позабытой.        — Вставай, девчонка, нам пора, — но Аён так и не смогла заснуть этой ночью.