К тебе вернется моя боль

      Солнце медленно поднималось из-за кромки леса, его первые лучи едва касались верхушек деревьев и стекол старого здания. Они были мягкими, золотистыми, ещё не обжигающими — скорее, нежными и осторожными. Свет скользнул по подоконнику, прошёл по полу и добрался до кровати, лёг на лицо Оливии, освещая её ресницы, щеку, угол губ. Она вздрогнула во сне, морщась, как кошка, попавшая под луч. Глаза медленно распахнулись — затуманенные, ещё полные сна. Первое, что она почувствовала — тепло. Не только от солнца, но и от тела, прижавшегося к ней сзади. Спокойное, надёжное дыхание у уха. Рука на её талии. Оливия чуть повернула голову. Вадим лежал вполоборота, волосы растрёпаны, футболка сбилась с плеча, лицо уткнуто в подушку. Он что-то пробормотал сквозь сон: — …твою мать… забыл задвинуть шторы… — сморщился, хрипло вздохнул — Ну почему я такой идиот… могли бы поспать ещё… Оливия, всё ещё прижавшись к нему, вдруг слегка улыбнулась — мягко, по-настоящему. — Милый идиот, — прошептала она, поглаживая его ладонь. — Даже немного очаровательный. Он лениво открыл один глаз, посмотрел на неё снизу-вверх, прищурился. — Не лестно так рано утром, Новикова. Я могу и зазнаться. — Ты и так зазнался, — усмехнулась она и пошевелилась, собираясь встать. — Но мне надо идти. Пока девочки не проснулись. Но как только она приподнялась, Вадим тут же притянул её обратно, зарывшись носом в её шею: — Не отпущу. — Вадим… — Нет. — Мне правда надо. — Она чуть покрутилась в его объятиях, но он не сдавался, только крепче прижал. — Ну хватит, упрямый ты мой. Это же всего лишь несколько часов. Потом увидимся. Он неохотно ослабил хватку, но всё равно продолжал хмуриться. Оливия поцеловала его быстро, но с нежностью — в угол губ, как бы между делом, и соскользнула с кровати. — Ещё успею в душ забежать, — шепнула она, подбирая свитер. — Спасибо… за то, что был рядом этой ночью.       Она улыбнулась краем губ, ещё раз взглянула на него — как будто хотела запомнить. Потом на цыпочках подошла к двери, осторожно приоткрыла её, выглянула в коридор и, убедившись, что никого нет, бесшумно скользнула наружу. Дверь мягко прикрылась. В комнате снова стало тихо.       Вадим лежал неподвижно ещё несколько секунд, пока тёплая пустота не стала ощутимой. Его рука машинально потянулась к подушке, на которой только что лежала Оливия — всё ещё пахнущей её кожей, её шампунем, чем-то сладким… карамель и ваниль, тёплый вечер, детство, которое никогда не вернётся. Он сжал подушку… а потом резко швырнул её к стене. Она ударилась с глухим звуком, сползла на пол. Вадим сел на кровати, сжав челюсть, глаза стали тёмными. Лицо — отрешённым, почти холодным. Никакой сонливости. Никакой ласки. Только сдержанный гнев, подступающий изнутри, как прилив. — Да сколько… это будет продолжаться… — выдохнул он, уставившись в одну точку. И в этой фразе не было ни романтики, ни сожаления. Только холодный тон человека, у которого всё под контролем.

***

      Оливия осторожно приоткрыла дверь своей комнаты. Щелью проник тонкий луч света из коридора — достаточно, чтобы разглядеть силуэты спящих подруг. Тишина была почти звенящей, прерываемая только равномерным дыханием и едва слышным поскрипыванием половиц. Она замерла на пороге, прислушиваясь, а затем на цыпочках скользнула внутрь. Легко, почти бесшумно прошла к своей кровати и опустилась на матрас, натягивая на себя одеяло. Подушка была ещё прохладной, и она сжалась в комок, пряча руки под щекой, стараясь замаскировать дрожь от холода — и от воспоминаний. Прошло несколько минут. Оливия уже почти закрыла глаза, когда с соседней кровати послышался зевок и шуршание одеяла. — М-м… — Вика потянулась и села, глядя в окно. — Уже светло… сколько времени? — Рано ещё, — тихо ответила Оливия, не поворачиваясь. — Ты не спишь? — спросила Даша, садясь и протирая глаза. — Тебя долго не было в кровати, когда я ночью просыпалась… Ты куда-то уходила? Оливия на мгновение замолчала, а потом всё же повернулась лицом к подругам. — Я… Я потом расскажу. Просто — сейчас мне нужно, чтобы вы выслушали. Вика и Даша переглянулись, настороженно. Оливия села, закуталась в одеяло, словно хотела спрятаться. — Это насчёт вчерашнего. Насчёт того, что произошло в лесу. Прошу, никому не рассказывайте. Особенно Андрею. Он не должен знать — пока что. — Что именно? — осторожно спросила Вика. — Что случилось? Оливия глубоко вдохнула. — Надя… она вывела нас к нему. К тому существу которого мы видели в подземелье. К "гномику", как она его называла. Он… он действительно пришёл. Огромный, высокий, с Еленой Сергеевной на руках. Он спас её. Он был не опасен, просто... странный. И добрый. Даша прижала ладонь к губам. Вика замерла. — Мы все были там — и Поляков, и Лобанов, и полицейские. И когда он положил Елену на землю… Надя кричала ему, чтобы он бежал. Она так верила в него. А они… они начали стрелять. — Голос Оливии сорвался. — Прямо у неё на глазах. Он упал, как-то… тихо. И всё. Она подбежала к нему, плакала, царапалась. Я тоже… Я не могла иначе. В комнате повисла давящая тишина. Даже дыхание замерло. — Боже… — выдохнула Вика. — Она же ребёнок. Что она теперь? — Не знаю, — прошептала Оливия. — Но я буду рядом. Не оставлю её одну. — Почему ты не хочешь, чтобы Андрей знал? — спросила Даша. — Он ведь... брат. Он бы понял. — Вот именно. Он брат. Он сорвётся. А Наде сейчас нельзя, чтобы кто-то рядом с ней кричал, обвинял, защищал с кулаками. Она держится. Тихо. Еле-еле. Но держится. Если он узнает… всё полетит к чертям. Даша медленно кивнула. Вика тоже. — Хорошо, — сказала Вика. — Мы никому. — Обещаю, — добавила Даша. — До тех пор, пока ты сама не скажешь, что можно. Оливия смотрела на них с благодарностью, которой не могла выразить словами. Она просто сжала их руки — и впервые за долгое время позволила себе выдохнуть. Надолго ли — она не знала. Но хотя бы это утро — было их общим. Тайным. Живым.

***

      День выдался на удивление солнечным. Лучи ярко били в окна, а по коридорам «Логоса» то и дело доносились обрывки смеха, запахи блинов и гулкие шаги: ученики спешили на праздничную ярмарку. Масленица. Последний день перед долгожданными каникулами. Но в комнате парней всё было по-другому — глухо, напряжённо, будто этот угол школы существовал вне времени. Девушки вошли без стука — как свои. Оливия первой проскользнула внутрь, следом — Вика с ноутбуком Даши в руках. Даша шла тише, сжав кулаки в карманах, и почти не поднимала взгляда. — Ну… — протянул Рома, оборачиваясь на скрип двери. — Пришли. Что, без блинов? — Не до блинов, — бросила Вика, усаживаясь на пол у кровати. — Слушайте… — Она включила ноутбук. Несколько кликов. Несколько секунд тишины. — Ребят, — рассеянно проговорила она, глядя в экран. — Они удалили всю почту. Нет видео. Ни Валентины Дмитриевны, ни мамы Даши. Пусто. — Молодцы. — Рома откинулся на спинку стула, усмехнувшись сухо. — Дёшево и сердито. Опять мы ни с чем. Алексей, стоявший у окна, вскинул бровь. — Придётся начинать сначала. Оливия молча присела на край кровати. Лицо у неё было бледным, губы плотно сжаты. Она произнесла, не отрывая взгляда от пола: — Почему сначала? У нас есть фото Иры Исаевой. Есть ключ. Он из того сейфа в подвале. Мы всё ещё можем… — Ребят, — вдруг подал голос Максим. Он сидел на кровати, обняв Дашу за плечи, и голос его прозвучал неожиданно твёрдо. — Мы с Дашей решили уйти из игры. — В каком смысле? — резко обернулась Оливия. Максим поднял глаза, чуть нахмуренные, но без злобы. — В прямом. Меня задолбало всё это. Я не хочу умирать. Не хочу каждый день просыпаться с мыслью, что нас опять подставят, что кто-то исчезнет, что следующее видео будет уже про кого-то из нас. Не хочу. Всё. Даша подалась вперёд, словно боялась, что Макс останется один под этим шквалом. — И правда, ребят. Мне страшно. Моей маме угрожают. И теперь, когда я знаю, что они реально могут… Я просто не выдержу, если с ней что-то случится. Павленко резко выпрямился, как пружина. — Это что ж выходит, а? Пофигу? На нас, на Тёмыча, на Савельича, на Савкину? Вы такие: «всем спасибо, мы ушли», да? — Пойми ты, — раздражённо бросил Макс, — мы ничем не поможем. Ни Тёмычу, ни Савельичу, ни этой судье. Нас истребят одного за другим. В углу молчал Андрей. До сих пор. А потом заговорил — низко, почти хрипло, но очень чётко: — Мы должны дойти до конца. — Андрей, — вмешался Алексей, чуть нахмурившись, — подожди. Может… может быть, они правы. Нам ведь ясно дали понять. Если не прекратим — нас просто сотрут. Максим развёл руками, будто подтверждая каждое слово. — Вот именно. Поэтому мы с Дашкой — всё. Нам хватит. — Ты что, бросаешь школу? — Вика смотрела прямо на Дашу, не моргая. Старкова, едва заметно дрогнув, кивнула. — Да. — Спасибо, что хоть предупредили. — Рома встал. Хлопнул ладонями по бёдрам. — Ну что ж. Удачи. — А остальные? — спросил Андрей, глядя прямо на Вику и Рому. «— Я вот возьму — и забью», — сказал Рома, как бы в ответ, с усталой злостью. — Пойду экстерном учиться. Надоело. Каждый день — дерьмо. — Я тоже, — сдалась Вика. — Вернусь во вторую школу. Там хотя бы убийц нету. — Андрюх, — Рома посмотрел на него, уже более мягко. — Бери Надю и валите отсюда. Пока не поздно. — Куда? — сухо усмехнулся Андрей. — У меня ни родителей, ни дома, ни денег. Оливия повернулась к нему, глаза её загорелись: — Как это — нет? А я? Можешь жить у нас. Я поговорю с родителями. Они поймут. Наде нужна семья, а тебе — выход. И… — И Виктор Николаевич? — перебил её Андрей. — У него сейчас больше прав на Надю, чем у кого-либо. Как ты им это объяснишь? Что я хочу жить с вами? Да он просто… не отпустит. — Засада, — выдохнул Рома. — Андрей, — умоляюще сказала Даша, — вам нельзя оставаться. Что-нибудь придумаем. Только уходите. — Да? — он вскинул бровь, усмехнулся — сухо, без радости. — Придумаешь — поделись. Ладно, друзья. Удачи вам. Счастливого пути. Он пошёл к двери. Оливия чуть не рванулась за ним, уже открывая рот, чтобы сказать, что она всё решит, она добьётся, она найдёт способ, но рядом оказался Алексей. Он мягко коснулся её руки и тихо сказал: — Подожди. Дай ему остыть. Сейчас он не услышит ничего. Оливия медленно опустилась обратно на кровать. И впервые за долгое время в комнате было действительно… тихо. Только тиканье часов. Только распадающийся круг.

***

Оливия шла, погружённая в собственные мысли, пока не замедлила шаг. За углом, на подоконнике, вжавшись в стену, сидела Надя. Маленькая фигурка, сжимающая в кулаках подол школьной юбки. Плечи у неё вздрагивали. Она плакала. Новикова уже сделала шаг к ней, как вдруг из-за поворота появился Виктор Николаевич. Он заметил девочку раньше. И, к удивлению Оливии, не стал говорить строго или отвлекать её — он тихо подошёл и сел на корточки рядом с подоконником, мягко, почти как отец. — Сердишься на меня из-за своего друга? — негромко спросил он, заглядывая в её заплаканное лицо. Надя шмыгнула носом, не глядя на него. — Да. — Прости меня, Надюша. — Его голос был мягким, теплым. — Я не хотел ему навредить. Просто… он был опасен. Надя отвернулась, но всё же проговорила, упрямо и обиженно: — Нет. Он был хорошим. — Он причинил боль Елене Сергеевне, — тихо сказал Виктор. — Она могла сильно пострадать. — Вы врёте, — голос девочки дрогнул. — Он не мог. Он был добрым. Со мной — всегда. Виктор вздохнул. — С тобой — да. Но не с другими. Иногда те, кто нам дорог, бывают опасны для остальных. Надя вытерла нос рукавом и вскинула на него глаза, полные злости: — Неправда! Просто он был некрасивым, и все его боялись. А вы… вы его убили. Из-за вас! Я вас больше не люблю! — и, не дожидаясь ответа, спрыгнула с подоконника и убежала по коридору. Виктор остался на коленях, глядя ей вслед. И только тогда Оливия сделала шаг, выходя из тени. Он обернулся, услышав её шаги. — А что вы ожидали услышать? — сказала она, глядя ему в лицо. — Что она скажет спасибо? Она доверяла вам. Верила, что вы взрослые и справедливые. А вы… просто выстрелили. — Оливия... — начал Виктор, но она не дала договорить. — Если бы вы хотя бы подождали, пока Надю увели… — её голос дрогнул, — если бы она не видела этого... Всё было бы иначе. А теперь она это запомнит навсегда. Он отвёл взгляд, но ничего не сказал. Просто тяжело выдохнул. — Мне жаль. — Поздно, — коротко бросила Оливия и пошла прочь, туда, куда убежала Надя. Она нашла сестрёнку в пустом классе. Надя сидела на полу, уткнувшись лицом в колени. — Эй… — Оливия опустилась рядом и обняла её. — Я здесь. Надя всхлипнула: — Он был хорошим, Лив. Он не сделал бы ничего плохого. Только добрые. Он давал мне конфеты... Почему они такие жестокие? — Потому что они забыли, каково это — быть наивным. Быть ребёнком. Быть добрым просто так. — Оливия чуть улыбнулась, хоть и с комком в горле. — Но я не забуду. И ты тоже не забывай. Хорошо? Надя кивнула, уткнувшись ей в плечо. Оливия обняла её крепче. — И ещё, Надюша… — тихо прошептала она. — Не говори пока ничего Андрею. Он… он может неправильно это воспринять. Он очень тебя любит и станет переживать. Мы с тобой справимся. Просто вместе. Надя снова кивнула. А Оливия закрыла глаза, прижав сестру к себе, чувствуя, как хрупкая детская спина вздрагивает от сдерживаемых рыданий. Слишком много тьмы — для такой маленькой души. И слишком мало тех, кто по-настоящему видит свет.

***

В школе было необычно оживлённо: в коридорах гремел смех, пахло блинами и картоном от самодельных чучел. День был особенный — Масленица, и никто не думал об уроках. Кто-то бегал с краской для декораций, кто-то репетировал сценки в актовом зале. Но Оливия шла мимо всей этой суеты, почти не замечая, сжимая пальцы в кулаки в карманах худи. Она остановилась у знакомой двери, постояла секунду. Тишина. Потом решительно постучала — коротко и чётко. За дверью послышались шаги, а затем Вадим открыл. Был в серой футболке и спортивных брюках, с привычной небрежностью заправив волосы назад. Увидев её, нахмурился — не строго, а скорее внимательно. — Что-то случилось? — Можно я зайду? Он молча кивнул, отступил, пропуская её внутрь. Комната была знакомой до боли: легкий запах табака и его дезодоранта, чуть приоткрытое окно, на подоконнике — чашка с недопитым кофе. Оливия остановилась в центре комнаты и вдруг не нашла, где поставить себя. Вадим сел на край кровати, глядя на неё пристально. — Говори. Она медлила. Потом подошла ближе, присела рядом, сложив руки в замок на коленях. — Я решила не возвращаться в школу после каникул. Он медленно выдохнул, но не отреагировал — просто ждал продолжения. — Уеду домой. Навсегда. — Почему? Его голос был спокойный. Почти ровный. Но она знала — это затишье. Он напряжён. Оливия посмотрела на него. Долго. Будто вела борьбу с самой собой. Потом всё же сказала: — Потому что мне страшно. Вадим молчал, внимательно глядя на неё, слегка наклонившись вперёд. В его лице было что-то настороженное, но сдержанное. — Почему? — Потому что мне страшно. Потому что здесь происходит что-то ужасное. — Конкретней? — Мы… нашли подземелье. В этот момент в лице Вадима будто что-то сдвинулось. Незаметно, еле уловимо, но для внимательного взгляда — однозначно. Взгляд стал глубже, почти стеклянно-тёмным. Плечи напряглись, а дыхание стало тише, ровнее. Он больше не выглядел растерянным — теперь в нём читалась холодная, выверенная концентрация. — Что ты сказала? — его голос стал ниже, спокойнее, но каждая фраза была выстроена идеально. Чётко. Без пауз и суеты. — Под школой. Старая система тоннелей. Камеры, решётки, останки. Савельич... мы нашли его. Он мёртв. — Голос Оливии дрожал. Вадим не перебивал. Только слушал. Но с каждой её фразой его лицо темнело. Он не хлопал глазами, не задавал лишних вопросов — будто что-то у него в голове складывалось в знакомую схему. — И кто "мы"? — резко. — Я, Вика, Рома, Андрей, Максим и Алексей… — она запнулась, — и Тёма. До того, как он умер. Он медленно поднялся, подошёл к окну, спиной к ней. На несколько секунд повисла напряжённая тишина. — Ты понимаешь, насколько это опасно? — Вадим… Он обернулся, и голос его теперь звучал отстранённо-резко, почти отечески, но в каждой интонации ощущалась напряжённая сила: — Нет, ты не понимаешь, Оливия. Ты понятия не имеешь, с чем столкнулась. Это не та тайна, в которой можно "докопаться до истины", — он выделил слова с нажимом. — Это зона, в которую лучше не заглядывать. Никому. Даже из любопытства. И ты больше никогда туда не вернёшься. Слышишь? Оливия сжалась, смотрела на него, будто впервые видела по-настоящему. Он посмотрел на неё. — Но… — Слушай меня внимательно. — Он подошёл ближе, его голос опустился до почти интимного шёпота, но от этого стало только страшнее. — Там не просто опасно. Там — то, что убивает. Медленно, по кускам. Сначала тебя, потом друзей, потом всё остальное. Оливия побледнела. — Я.… обещаю, — еле слышно прошептала она. Вадим кивнул. И снова стал собой — внешне. Спокойный, собранный, даже чуть мягче, чем был минуту назад. Он обнял её, погладил по спине, поцеловал в висок и тихо прошептал: — Всё будет хорошо. Ты сделала правильно. Оливия кивнула, прижавшись на секунду, будто к якорю в бушующем море. Потом поднялась, слабо улыбнулась и ушла, прикрыв за собой дверь. А Вадим остался стоять у окна, не двигаясь. Несколько долгих секунд он смотрел в стекло, пока в его глазах не промелькнула тень — не страх, не сомнение, а что-то иное. Тёмное. Расчётливое. Слишком осознанное. Тень, которую, к счастью, Оливия не заметила.

***

Оливия шла по коридору, слегка прижимая пальцы к груди — там, где ещё несколько минут назад лежала рука Вадима. Слова, сказанные им, звучали у неё в голове глухо, как удар в стену: «Ты не должна больше туда соваться. Ради своей безопасности, Лив. Забудь об этом.» Она не ответила ему тогда — просто встала, кивнула и вышла. Слишком много всего наслоилось: тайны, страх, усталость, предательства, Надя, гномик, подземелье, исчезновения… и вот теперь запрет. Молчаливый, но жёсткий. Когда она вышла во двор, яркое солнце ударило в глаза. Масленица была в самом разгаре. Толпа гудела, горели костры, пахло дымом, мёдом и тестом. Дети катались на санках, малыши лепили снежки, кто-то уже запачкал нос вареньем, кто-то визжал от восторга у катка. Словно весь мир временно решил быть счастливым. Все ребята были здесь. Вика болтала с Ромой у стола с блинами. Алексей помогал расставлять кружки с чаем. Максим сидел на перилах рядом с Дашей, и впервые за долгое время держал её за руку на виду у всех. Только один был отдельно. Андрей стоял у дальней клумбы, ближе к школьному саду, отвернувшись от праздника. Смотрел куда-то в снег, словно там можно было разглядеть ответы. Он не заметил Оливию — или сделал вид, что не заметил. Но она видела, как напряжены его плечи, как глубоко он вдыхает, будто держит что-то внутри. Оливия задержала взгляд, а потом подошла к своим. Вика махнула ей и протянула кусок блина. — Попробуй, с маком! — весело сказала она. — Спасибо, — Оливия взяла, но почти не почувствовала вкуса. И вот уже чучело стояло в центре двора. Кто-то натянул поверх него цветастый платок и шарф. Оно выглядело нелепо, но по-своему трогательно — как символ того, что сжигается старое. Когда подожгли, огонь разгорелся мгновенно. Искры пошли вверх, дым застлался по ветру. Толпа зааплодировала. «— Уходи, плохая жизнь… Приходи, хорошая», — произнесла Оливия, больше для себя, чем для кого-то. Максим усмехнулся сквозь зубы, не отпуская руку Даши: — Аха. Будет тебе хорошая жизнь. Оливия повернулась к нему и недовольно цокнула: — Вот уж кто умеет портить магию момента. — Реализм — моя магия, — парировал он, но уже без прежнего сарказма. Оливия слабо улыбнулась, а затем невольно подняла взгляд — и встретилась глазами с Вадимом. Он стоял у входа в здание, прислонившись к столбу. Вокруг него сновали дети, но сам он был спокоен и неподвижен. Его глаза искали только её. И на секунду, несмотря на всё, Оливия почувствовала, как земля под ногами становится устойчивее. Он ничего не говорил — не кивал, не улыбался. Только смотрел. Смотрел так, будто уже знал, что она всё равно сделает по-своему. Она отвела взгляд, снова посмотрела в сторону Андрея. Да. Позже. Сегодня. Она с ним обязательно поговорит. Ей нужно это. Ему — тем более.

***

Праздник начал стихать. Люди расходились: кто-то потянулся в столовую, кто-то — внутрь школы, а кто-то остался у костра, чтобы ещё немного погреться. Огонь, где догорало чучело, теперь трещал тише, оставляя после себя лишь пепел и едкий дым. Оливия выждала момент. Когда никто больше не смотрел. Когда Вика отвернулась, когда Вадим ушёл внутрь, отвечая кому-то из коллег. Она снова перевела взгляд на Андрея — он как стоял, так и остался у дерева. Один. Упрямый. Закрытый. Она подошла к нему медленно. Без слов. Сначала просто встала рядом, на полшага позади, молча. Он, конечно, услышал её шаги. Но не повернулся. «— Ты мог бы хотя бы блин съесть», — сказала она с мягкой укоризной. — Не голоден, — короткий ответ, взгляд по-прежнему в землю. — Там были с вишней. Твои любимые. — Они не решают ничего. — И всё-таки ты стоишь тут, как будто решаешь судьбу мира. Андрей хмыкнул — горько. — Иногда хочется иметь на неё хоть какое-то влияние. — Он всё-таки взглянул на неё — глаза тёмные, с тенями усталости, злости, обиды. — А ты? Веселишься? Всё хорошо? — Нет, — честно сказала Оливия. — Не хорошо. Он посмотрел внимательнее. — Что-то случилось? Она не ответила сразу. Лишь вздохнула, оглянулась — на всякий случай, чтобы убедиться, что никто не слушает, и только потом шагнула ближе. Прислонилась плечом к дереву рядом с ним. —Мне нужно сказать тебе кое-что. — Говори. — Я приняла окончательное решение. После каникул я не вернусь в "Логос". Её голос был ровным, но в нём чувствовалась дрожь, словно она сама только сейчас до конца осознала, что это значит. Андрей медленно повернулся к ней. В его взгляде — ни удивления, ни осуждения. Только настороженность. — Ты сейчас серьёзно? — Да. Я устала. Устала от всей этой тьмы, от страха, от... от того, что каждый день мы делаем вид, будто всё нормально, хотя всё внутри давно трещит.Она сжала руки. — Мне нужно выдохнуть. Мне нужно начать сначала. Просто жить. И... Я хочу, чтобы ты уехал со мной. Ты и Надя. Андрей смотрел на неё молча. Лицо будто окаменело. Потом, наконец, он вздохнул: — Лив... Ты даже не представляешь, как я этого хочу. Но ты не можешь просто взять нас и увезти. У тебя и твоей семьи нет на это прав. Ни юридических, ни... никаких. — Ты же знаешь, что я бы сделала всё, чтобы они были. Я поговорю с родителями, мы наймём юриста. Мы что-то придумаем. Главное — просто уйти отсюда. — И куда ты нас поведёшь? Под крыло к людям, которые изначально не захотели брать опеку над нами? У тебя есть план? Он говорил спокойно, но в каждом слове была усталость, сквозь которую пробивалась боль. — Я разберусь. Главное, чтобы ты захотел. Андрей отвернулся, проводя рукой по волосам. — Ты не понимаешь. Даже если я соглашусь... Виктор не отпустит Надю. Он скажет, что я сам ещё несовершеннолетний, что она под его опекой. И он будет прав. Даже если я сбегу — это похищение. С последствиями. И не только для меня. — Но ведь она не должна быть здесь! — сорвалось у Оливии. — После… всего. — Я знаю, — тихо. — Поверь, я знаю это каждую секунду. Но мне никто не даст уехать. Это не кино, Лив. Здесь всё по бумагам, по подписям, по их правилам. Оливия опустила голову. Снег под ногами был серым от пепла. Слишком грязный, чтобы быть настоящим. — Значит, ты остаёшься. — Да. — Он смотрел прямо на неё. — Пока не найду другой выход. Пока не пойму, как вытащить Надю, не ломая всё вокруг. Я не могу позволить ей пройти через ещё одну травму. — Ты хоть понимаешь, чем рискуешь? Что с тобой могут сделать? Что они уже сделали с другими? — Да. Но если я уйду, и она останется — я не прощу себе этого никогда. Он выпрямился, словно внутренне уже принял это решение давно. Просто не говорил. — Ты уезжай. Если сможешь. Если чувствуешь, что больше не можешь быть здесь — уходи. Я пойму. Правда. Только, пожалуйста... не исчезай. Не забывай нас. Оливия кивнула. Глаза горели — от ветра или от подступающих слёз, она уже не разбирала. — Я вернусь. За вами. Найду способ. Обещаю. Андрей улыбнулся. Без радости. Но искренне. — Только не забывай, кому ты это сказала. Я буду ждать.

***

Комната была наполнена звуками шороха одежды, щелчков молний и приглушённых голосов. Чемоданы были открыты, кровати — наполовину разобраны, книги и блокноты, когда-то хаотично разбросанные, теперь лежали аккуратными стопками, словно всё это место пыталось собрать себя в аккуратную коробочку воспоминаний. Оливия сидела на краю кровати, складывая последние вещи. На коленях у неё лежала любимая толстовка с выцветшим логотипом «Логоса», которую она всё никак не решалась положить в чемодан. Вика уже застёгивала свой рюкзак, тихо вздыхая. Даша перекладывала фотографии и записки в отдельную папку. «— Никогда не думала, что буду скучать по этим стенам», — сказала Вика, выпрямляясь. — По этим скрипучим кроватям, вечному холоду по утрам и пыльной библиотеке. — Помните, как в прошлом году Тёма притащил проектор к нам в комнату? — вдруг сказала Оливия, улыбаясь уголками губ. — И показывал нам на стене "Гарри Поттера" с какой-то пиратской озвучкой. Там ещё этот голос: "Ты, Поттер, чё такой дерзкий?" — Она хихикнула сквозь комок в горле. — А потом сломал его, потому что запнулся и упал со стула, пока перескакивал с одной коробки на другую, изображая Хагрида, — добавила Даша, вытирая глаза, хотя говорила с улыбкой. — Боже, мы тогда смеялись до колик. Оливия закрыла чемодан, и её руки замерли. — А помните, как в начале года мы делали снежного ангела прямо на дорожке? И Тёма, не раздумывая, лёг лицом вниз, потому что "так, по его словам, ангелы точнее получаются"? Они засмеялись сквозь слёзы. Это был тот чистый, искренний смех, которым давно не делились. И одновременно — будто отпевали ту часть себя, которая осталась в том времени. — Он был как... как свет. Идиотский, шумный, но... свет. — Вика опустила глаза. — Я до сих пор жду, что он вот-вот войдёт в дверь с какой-то новой глупостью. — Мне иногда кажется, что он где-то рядом. Не в воспоминаниях. Просто — рядом. — Оливия сказала это очень тихо, почти шёпотом. — Он был частью этой школы. Той части, которую мы полюбили. Несмотря ни на что. — А как мы устраивали "шпионские рейды" за печеньем на кухню? — усмехнулась Даша, утирая слёзы тыльной стороной ладони. — И как Рома попался один раз, потому что забыл снять носки с ёлочками, и потом вся смена смеялась, когда его искали по описанию "подозреваемого в праздничной обуви"? «— Да, мы были счастливы», — сказала Оливия. — По-настоящему. Хоть и не всегда это понимали. Даже если вокруг творился ужас — внутри нас был мир. Хотя бы иногда. Они снова замолчали. Только слышно было, как кто-то стучит по коридору — ученики собирались, бегали туда-сюда, кто-то смеялся, кто-то прощался. — А ты говорила с Андреем? — тихо спросила Даша, застёгивая сумку. Оливия на секунду замерла, будто этот вопрос снова вызвал в ней целую бурю. — Да. Говорила. — Она опустила взгляд. — Он... принял это. Без истерик. Без попыток переубедить. Он просто... понял. — Он держится молодцом, — сказала Вика. — Хотя, видно, как ему тяжело. — Я пообещала ему, — добавила Оливия чуть тише. — Что вернусь. Что найду способ забрать их отсюда. Его и Надю. Во что бы то ни стало. Вика посмотрела на неё с тихим уважением. Даша — с лёгкой тревогой. — Ты уверена, что справишься? — осторожно спросила она. — Это же не просто уехать. Это — бороться. С системой, с документами, с Виктором... Оливия кивнула, наконец решаясь положить ту самую толстовку в чемодан. — Я не уверена. Но я знаю, что должна попробовать. Если не я — то, кто? Тишина повисла на несколько мгновений. За окном шумели голоса, кто-то смеялся, прощался, сдвигал чемоданы по лестнице. А внутри комнаты оставалась та странная смесь: облегчения, страха и тихой любви. Даша села рядом с Оливией, склонив голову на плечо подруги. — Только не забывай нас, когда выберешься в "нормальную жизнь", ладно? — Никогда, — ответила Оливия. — "Логос" — это кошмар. Но и дом тоже. На какой-то странный, сломанный манер. — Проклятый замок с привидениями, — пробормотала Вика, присаживаясь к ним. — Но наши. Они сидели втроём, крепко прижавшись друг к другу, будто хотели запомнить это чувство: когда, несмотря на всё, ты не один.

***

Оливия осторожно тащила чемодан по ступеням лестницы. Колёсики глухо стучали по дереву, отзываясь эхом в пустом утреннем холле. Последние лучи солнца мягко ложились на стены, окна дрожали от лёгкого ветра, а школа будто затаила дыхание — как и она. — Тебе помочь? Голос прозвучал неожиданно. Тихий, сдержанный, но такой узнаваемый. Оливия вздрогнула, обернулась — Вадим стоял внизу, в тени лестничного пролёта. На нём была тёмная ветровка, не по форме, с расстёгнутым воротом и привычная усталость в глазах. Только на этот раз — в ней было что-то ещё. — Я справлюсь, — ответила она, хотя чемодан всё же поскрипывал от тяжести. Вадим, не дожидаясь разрешения, молча поднялся и подхватил ручку. Чемодан послушно покатился вниз, плавно, без рывков. Когда они оказались на первом этаже, он внезапно свернул с ней в сторону — и резко открыл дверь ближайшего пустого класса. — Вадим... — Оливия обернулась, но он уже втолкнул её внутрь и закрыл за собой дверь. — Ты серьёзно уходишь? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. Его голос был жёстким, сдавленным. — Уезжаешь — и всё? Она медленно кивнула. — Я устала, Вадим. От страха. От этих стен. От того, что каждый день может быть последним. Он шагнул ближе. — Так не лезь туда. Останься. Просто... не суйся больше в это болото. Забудь про подземелья, про старые дела, про Савкину. Мы могли бы — — Что? — перебила она мягко, но твёрдо. — Жить "как будто"? Прятаться? Делать вид, что всё хорошо, пока здесь продолжается весь этот ужас? Вадим отвернулся, провёл рукой по затылку. Несколько секунд он молчал, а потом заговорил тише: — А как же мы, Лив? Что мне теперь делать? Ты просто уйдёшь... и всё? — Мы не заканчиваем, Вадим, — тихо сказала она. — Просто... начнём по-другому. В городе. Когда я не буду твоей ученицей, а ты — моим учителем. Тогда — всё по-настоящему. Без страха. Без риска. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё — попытка поверить, невозможность отпустить, глухая боль, пронзительная слабость, которую он так отчаянно прятал от всех. — Ты правда думаешь, что сможешь просто уехать? — спросил он наконец, чуть хрипло. — Словно это не было самым важным, что с тобой случалось? Она шагнула к нему. Прикоснулась к его щеке. — Ты — и был самым важным. Но теперь мне нужно дышать. И жить. Не просто выживать. Он ничего не ответил. Только склонил голову, тяжело выдохнув, и прижался лбом к её виску. Несколько мгновений — они стояли в тишине. Их дыхание было не в такт, но близко. Почти в унисон. — Обещай, что вернёшься, если не получится, — прошептал он. — Обещаю, — прошептала она в ответ. И прежде чем она вышла из класса, он взял её за руку. Поцеловал в пальцы. Не жадно. Не отчаянно. А как в последний раз — будто клялся запомнить прикосновение. Она ушла. А он остался в пустом классе. Один. Долго смотрел на дверь, в которую она скрылась. И снова в его взгляде появилась тень. Та самая. Которую она, к счастью, так и не заметила.

***

Вечер мягко опускался на территорию школы, обволакивая «Логос» предзакатным золотом. Тени становились длиннее, а воздух — прохладнее. Детский смех, стук чемоданов по ступенькам, щелчки фотоаппаратов — всё сливалось в праздничный шум, напоминая, что впереди долгожданные каникулы. У автобусов, припаркованных вдоль центральной аллеи, сновала Анна Николаевна Ольшанская — учительница младших классов, строгая и немного комичная, с вечно сбившейся шапкой. Она хлопала по спискам и командовала, словно капитан перед отплытием. — Так, девочки, давайте без суеты, сразу в автобус. Без потерь. — резко скомандовала она, оборачиваясь. — Рома, Вика, что такие невесёлые? Неужели не рады каникулам? Рома с Викой переглянулись, не отвечая. В глазах Вики — усталость. У Ромы — злость, которую он тщательно прятал за насупленным молчанием. — Даша, Макс! — крикнула Ольшанская, заметив, как те тащат чемодан по гравийной дорожке. — Ну, вы что, на каторгу? Быстрее давайте. Даша ответила ей не сразу. Только иронично хмыкнула, перекладывая сумку с одной руки на другую. — Да мы просто медленно радуемся. Максим, не оборачиваясь, пробурчал: — Радость — это для тех, у кого сердце не в пятках. — Оливия! Алексей! Жду вас в автобусе! — скомандовала Анна Николаевна.Оливия шла с задумчивым лицом, не замечая, как рука Алексея легко коснулась её локтя, чтобы поддержать чемодан. Она лишь кивнула. Молча. Ребята наконец расселись в автобусе, и двери с глухим щелчком закрылись. Салон наполнился шорохом сумок, гудением голосов и затихающими разговорами. Кое-кто уже успел надеть наушники, кто-то переписывался с родителями. — Вот и отучились, да… — кто-то произнёс с заднего ряда, полуулыбаясь. — Скорее, отмучились. — отчеканил Максим, устраиваясь поудобнее и стуча кулаком по сидению. Он тут же вскинул голову и закричал через весь автобус: — Ну чё, может, поедем уже? Или мы тут до весны сидеть будем?! Но прежде чем кто-то успел ответить, в салоне раздалось: — Макс, отойди. — прозвучал голос Даши. Неожиданно твёрдый. — Чего? Куда ты собралась? — нахмурился он, убирая ноги с прохода. — Попрощаться с Андреем. — бросила она, уже шагнув к выходу. Максим только вздохнул и перевёл взгляд на Оливию. — А ты не соизволишь? Всё-таки “братишка”, нет? Оливия медленно повернула голову к окну. — Я уже попрощалась. — тихо ответила она, будто разговаривала сама с собой. Лицо было каменным, но рука, сжимающая край сиденья, дрожала. Прошло несколько минут. В автобус вошёл водитель — средних лет, с серым портфелем и лицом, которое видело слишком много уставших детей. — Ну что, все? Поехали? — Нет. Подождите. — подала голос Вика, привстав с сиденья. — Даша вышла, она сказала, что на секунду. Все обернулись. И как будто по сигналу — двери школы распахнулись, и оттуда с беглым, испуганным шагом вышла Даша. Щёки пылали, дыхание было сбивчивым. Она села рядом с Максимом. — Мы уж думали, ты решила пешком догонять. — фыркнул он. — Не смешно. — проговорила она напряжённо. — Андрея нигде нет. Я обошла всю школу — и спортзал, и душевые, и коридоры. Он просто исчез. Оливия тут же повернулась к ней, тревожно сжав губы: — Как исчез? Ты уверена, что он вообще был в здании? Но прежде чем Даша успела ответить, их перебила тихая, но отчётливая реплика с соседнего ряда. — Андрей полез в волшебный камин. Искать Надю. Это была Алиса — подружка Нади. Она сидела с широко распахнутыми глазами, будто рассказала сказку, в которую поверила одна. — В какой ещё камин? — спросила Оливия, едва поверив ушам. — В библиотечный. Там волшебный ход. Я хотела с ним, но дверь закрылась. Он сказал, что Надя там, и пошёл её искать. Теперь уже все напряглись. Максим резко выпрямился. — Подожди. Ты хочешь сказать, что Надя пошла туда одна?! — Она сказала, что ей надо. Я думала — поиграть. А он потом пошёл за ней. Но дверь закрылась, и я не смогла войти. — сказала Алиса и пожала плечами. Повисла тишина. Водитель снова обернулся. — Ну что, всё? Можно ехать? Анна Ольшанская, проверяя список, не глядя бросила: — Да-да. Все на месте. Поехали. Но не все. Пока никто не смотрел, шестеро ребят переглянулись. Всё было ясно без слов. Рома первым соскользнул с кресла, потом Вика. Следом — Алексей, Максим, Даша.Оливия задержалась на миг, смотря в окно. Там, за стеклом, школа — их проклятие и их единственный шанс. Она глубоко вдохнула и молча последовала за ними. Дверь автобуса тихо скрипнула. Тени метнулись к ближайшим деревьям. Водитель завёл двигатель. Автобус тронулся. Но «игра» для них — только начиналась.

***

Пыль в коморке завхоза Лёни стояла столбом, будто сама знала, что сейчас произойдёт нечто важное. В тесном пространстве, среди ведер, старых швабр и проржавевших замков, шестеро подростков стояли тесно, как в капсуле времени. Максим с сосредоточенным лицом возился с навесным замком на шкафчике, напряжённо дыша через нос. Его руки были покрыты пылью и ссадинами — замок упирался, не желал поддаваться. — Макс! Макс, не надо! — срывающимся голосом подала голос Вика, вжавшись в стену. — А я думаю, что надо, — отрезал он, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, сосредоточенно. — Я туда с голыми руками не пойду. Не снова. Рома, надеясь хоть как-то достучаться до друга, шагнул ближе: — Макс! Послушай, это перебор. Мы можем найти другой способ… — Можешь заткнуться или помочь! — взорвался Максим, не дожидаясь ответа, рванул замок с новой силой. Хлоп. Щелчок. Замок сдался. Скрипнув ржавыми петлями, дверца шкафа открылась. Внутри, аккуратно, будто кто-то специально оставил, лежало охотничье ружьё. Максим вытащил его, будто это был спасательный круг, а не оружие. Он быстро проверил затвор, вложил патроны в карман. — Андрей и Надя сейчас там, внизу, в темноте. Ждут, пока кто-нибудь добьёт их. Как Тёму. Как Савельича. — Его голос стал резким, решительным. — Я не хочу ждать. Мы должны им помочь. Должны. Он развернулся и вышел из коморки. Даша метнулась за ним: — Макс! Макс, подожди! — но тот не реагировал. — Чёрт… — пробормотал Алексей, бросая взгляд на остальных. — Пошли. Мы не можем оставить его одного. В холле было пусто, только пыль плавала в лучах заходящего солнца. Ребята проскользнули к двери библиотеки, но внутри их ждал сюрприз: Лобанов и Поляков сидели за столом и пили шампанское и о чем-то говорили. Лица расслабленные, как будто перед ними не пустая школа, а отпускной вечер. Оливия тихо зашипела: — Серьёзно? Школа пустая — других мест, что ли, не нашлось? Алексей схватил её за руку, успокаивая: — Придётся подождать. Рано или поздно они уйдут. — Щас ещё народ припрётся, — пробормотал Рома, озираясь. Максим сжал куртку, в которую было завернуто оружие: — На верх. Быстро. Пока нас не спалили. На втором этаже было тихо. Ребята устроились за книжными полками, затаившись, как загнанные звери. Вика обернулась к остальным: — Пошли через заднюю дверь, через лес. Тут всё равно тупик. — Ты с ума сошла? — прошипела Оливия. — Там метель. Мы даже не знаем, в какую сторону идти. Подождём. Они уйдут. Вот увидишь. Но минуты тянулись мучительно. Никто не собирался уходить. Раздались голоса других учителей — те, кто остался на ночь. Лобанов громко рассказывал какой-то анекдот, и кто-то захохотал. Один за другим, стараясь не скрипеть половицами, они двинулись вниз. Каждый шаг отзывался в груди глухим эхом. Максим, не выпуская ружьё, прикрытое курткой, шёл первым — напряжённый, собранный, с острым взглядом охотника. Спустившись в холл, они ощутили, как мир снова стал настоящим Как вдруг — скрип двери. Стук шагов. Все обернулись. На пороге стоял Андрей. Лицо обветренное, на нём — тонкая кофта. Следом за ним — Надя, кутающаяся в шарф, щёки алые от холода. — Я ж говорила, надо было через лес идти, — пробормотала Вика. Но Оливия не слушала. В одно мгновение она оказалась рядом с братом, обвивая его руками: — Андрей…, да мы вообще чуть с ума не сошли, когда узнали, что вы там. Живы. — Голос её задрожал. Максим с облегчением выдохнул: — Ну ты и напугал, чувак. Андрей отстранился, недоумённо глядя на всех: — Что вы тут делаете? Вы же должны быть в автобусе. — Ты реально думаешь, что мы бы уехали? — Оливия отступила на шаг, глядя ему в глаза. — Оставили бы тебя с Надей там одних? Серьёзно? Надя подошла к Максиму и с любопытством указала на ружьё: — А это что у тебя? Максим опустился перед ней на корточки, мягко улыбаясь: — Это… водяное ружьё. Но ты об этом не думай, ладно? Всё хорошо. Вдруг — громкие шаги, хлопанье двери. В холл врываются ученики, которые должны были быть в автобусах. За ними — удивлённые и встревоженные учителя. — Что происходит?! — спросила Галина Васильевна, подходя ближе. Вслед за ней — человек в форме. Полицейский. В голосе — сухая деловитость: — Авария. Один из автобусов. Пострадавших немного: водитель и одна из учительниц, ногу подвернула. Уже в больнице. Остальные в порядке. Галина Васильевна похлопала в ладоши, стараясь приободрить учеников: — Все в порядке. Идём в столовую. Вас там уже ждут — блины, варенье, чай с мёдом! Ну же, праздник всё-таки! Толпа начала рассыпаться, кто-то засмеялся, кто-то уже обсуждал аварию, но ребята не двинулись с места. Максим, дождавшись, пока все пройдут мимо, повернулся к Андрею: — Как ты их нашёл? Андрей, тяжело дыша, провёл рукой по лицу: — Сейчас всё расскажу. Только сначала — немного чая. И пару блинов. Он улыбнулся, но в глазах его ещё бушевала буря. Всё только начиналось.

***

В столовой царила атмосфера праздника. Воздух был пропитан ароматом свежевыпеченных блинов, варенья, мёда и горячего чая. Дети гомонили, взрослые улыбались, кто-то уже пританцовывал под весёлую музыку, звучащую из старенького магнитофона в углу. Однако за одним столом настроение было совсем иным. Максим, опершись локтями о стол, наклонился ближе к Андрею, словно бы между ними не должно было быть свидетелей: — Слушай, а ты так и не сказал… — его голос был почти шёпотом. — Как Надя вообще оказалась в этом подземелье? Андрей глубоко вздохнул и провёл рукой по волосам, чуть наклонив голову: — Я же говорил уже. Она увидела, как Петрушка… этот, в костюме… полез в камин. Ну и пошла за ним. Она думала, что это игра. — Какой ещё Петрушка? — переспросила Оливия, с недоумением глядя на брата. — Ты это сейчас серьёзно? — она едва заметно улыбнулась, решив, что он шутит. Но Андрей медленно поднял на неё взгляд. Серьёзный. Нахмуренный. — Вы что, мне не верите? — спросил он с тенью обиды. — Я своими глазами видел, как этот… клоун в маске полез в камин. Надя за ним. А потом всё… Он не успел договорить. В зал торжественно вошёл человек в ярком костюме Петрушки — в красном колпаке с бубенцами, в пёстрой рубахе и в белой маске с широкой улыбкой. Он смешно подпрыгивал, размахивал руками и подбадривал детей: — Масленица! Масленица пришла, весёлый праздник! Галина Васильевна засуетилась, как всегда, в своей манере — громко и с душой: — А вот и Петрушка! Ну-ка, разбираем сладости! Кто первый — тому блин с мёдом! Вся столовая взорвалась радостным детским визгом. Однако Андрей остолбенел. Его глаза медленно сузились, он прищурился, напряжённо вглядываясь в фигуру Петрушки, будто сканировал каждую её черту, каждое движение. Затем, почти одними губами: — Это он. Он ударил меня в подземелье. — Андрей вытащил из кармана бубенчик. — Один уронил… такой же, как у него. — Чёрт, — прошептал Максим, резко выпрямившись. — Это значит… — …что он из школы, — договорила за него Оливия, лицо которой побледнело. И тут же — щёлк! — мигнул свет. На долю секунды помещение окутала тьма, и едва лампы снова вспыхнули, Петрушки уже не было. — Ребята! — воскликнула Оливия, вскочив со скамьи. — Он уходит! Быстро, за ним! Вскочили все одновременно. Не мешкая ни секунды, компания выскочила из столовой, не обращая внимания на крики учителей, которые даже не поняли, в чём дело. Петрушка шёл быстро, нырнул за поворот, а потом — в двери кухни. Учителя внутри смеялись, кто-то что-то рассказывал, воздух пропитан запахом шампанского и блинов. Ребята остановились у приоткрытой двери. Оливия аккуратно толкнула её чуть шире, чтобы видеть, но не быть замеченными. Там, среди кастрюль и чашек, человек в костюме снял маску. И все застыли. Это был… Виктор Николаевич. — Этого не может быть, — прошептала Оливия, и голос её предательски дрожал. — Нет… не он… Внутри кухни Каверин хохотнул: — Витя, а чего у тебя один бубенчик оторвался? — Да так, — Виктор наливал себе шампанское. — Хорошо звенел, как корова на альпийском лугу, вот и оторвался. К ним подошла Галина Васильевна, вытирая руки полотенцем: — Это я ему сегодня костюм починила, чтоб было чем пугать малышей. Бубенец плохо держался, ну вот и… Оливия отшатнулась от двери и вышла из коридора, её трясло. В комнате парней царила тишина, нарушаемая только напряжённым дыханием каждого из них. Все были потрясены. Оливия сидела на кровати, сжимающая руки в замок. Её лицо было бледным, губы пересохли. Напротив, неё Андрей, и теперь он, кажется, решился: — Это ещё не всё. Я… должен вам кое-что сказать. Вы, не поверите. — он замялся, словно собирался с духом. — Походу, Ира Исаева… это моя мама. — Что?! — выдохнула Оливия, обомлев. — Подожди, — встряла Даша. — Но я же… я видела твой счёт в банке, твою маму звали… Наталья… Колчина, кажется? Андрей кивнул. — Да. Но её, скорее всего, тоже удочерили. Мне нужно узнать правду. Секунда — и атмосфера вновь наэлектризовалась. Максим резко вскочил с места, подошёл к кровати, вытащил из-под неё свёрток, в котором лежало охотничье ружьё. Начал лихорадочно его заряжать. — Макс, что ты делаешь?! — закричала Даша, вскочив, подбегая к нему. — Остановись! — Мне всё это надоело! — рявкнул он, захлопнув ствол. — Я пойду к Виктору. И он мне всё расскажет. Всё! — Макс! — крикнула Оливия. — Макс, стой! Ты с ума сошёл?! — Я сейчас с ума сойду, если мы будем дальше сидеть и ждать, пока нас по одному прикончат! — бросил он, направляясь к двери. — Макс! — в отчаянии кричала Даша. — Не смей! Но он уже вышел. И в воздухе повисла угроза. Настоящая.

***

В это время комната Вадима была погружена в тишину. Лишь слабое гудение радиатора и ритмичное тиканье наручных часов на тумбочке нарушали покой. За окном густела вечерняя дымка, во дворе уже гас свет, и школа постепенно замирала после масленичного праздника. На столе рядом с лампой лежал чёрный телефон. Как только он завибрировал, Вадим без колебаний взял трубку. На экране высветилось имя, которое в его контактах значилось как просто: П.А. — Да. — его голос был сух и короток. — Как она? — голос на том конце был глубоким, уверенным, с лёгким оттенком усталости. Его нельзя было перепутать. Павел Анатольевич. Отец Оливии. Вадим сделал вдох и откинулся в кресле, глядя в сторону, будто отрешаясь от собственной роли. — Контакт установлен. Всё идёт по плану. Она уже полностью мне доверяет. — И как ты это провернул? — Пришлось немного сыграть. Ревность. Уязвимость. Сострадание. Всё как вы и просили. Она поверила. Сегодня сама рассказала о подземелье, обо всём, что они нашли. Без давления. Добровольно. Новиков сделал паузу, затем заговорил строже: — Смотри. Она не должна узнать правду. Ни о том, кто мы. Ни о том, что здесь происходит. — Понимаю. Я держу её в неведении. Всё выглядит как влюблённость, как игра подростков в бунт. Она ничего не подозревает. — И не должна пострадать. — резко добавил Павел. — Это главное. Ты можешь использовать что угодно — манипуляции, привязанность, ложь. Но она должна остаться целой. И живой. Усвоил? Вадим слегка качнул головой, хотя собеседник этого не видел. — Усвоил. Она под моим контролем. — И надеюсь ты не забыл, что она тебе не пара? — голос в трубке стал ледяным. — Её будущее предопределено. Ты — не часть этого будущего. Она пойдёт другим путём. Вадим усмехнулся, едва заметно. — Я не забываю, кто я. И зачем я здесь. Оливия — просто задание. Не больше. Павел Анатольевич чуть помолчал. — Хорошо. Если всё будет идти по плану — они останутся в школе. Их отсюда никто не увезёт. Мы обеспечили это. — Я в курсе. И сделал свою часть. Все ниточки у меня. Даже если кто-то попытается выйти — мы перекроем. — Следи за ней, Вадим. Но не привязывайся. Ни на шаг. — Я не заигрываюсь. — Вадим ответил спокойно. Без эмоций. Как офицер. — Я просто исполняю роль. И исполняю её хорошо. Связь оборвалась. Он положил телефон на стол. Несколько секунд смотрел в пустоту, потом медленно поднялся и закрыл штору, отрезав себя от темнеющего школьного двора. И только тогда позволил себе короткий выдох — не то усталости, не то раздражения. Но в глазах — всё так же пусто. Ровно. Выверено. Точно так, как и должно быть у человека, который играет.