Несовершенство

— Куники-ида кун! Ты только посмотри, что я сделал!       Такая просьба, сама по себе, может, и была самой заурядной в своем роде, но, прозвучавшая из уст Дазая, она несла в себе единственно отрицательный подтекст. Каждый раз, стоило Куникиде услышать это счастливое «Посмотри, что я сделал!», он был вынужден наблюдать исключительно всякую гадость. Услышать такое, в дословном переводе означало: «Посмотри как изобретально я в этот раз напакостил!».       Тяжело вздохнув и мысленно перекрестившись, Куникида, сидевший за своим рабочим столом, медленно поднял глаза, даже не пытаясь морально подготовиться увидеть нечто вроде перекошенного ноутбука, который Дазай «ненароком уронил», или местный выпуск газеты, в котором он засветился, совершая нелегальную сделку. Наткнувшись взглядом на слишком радостный вид Дазая, что уперся руками в его стол, Куникида невольно вздрогнул. Потому что глаза у него были какие-то... — Боже, не смотри на меня, как маньяк психованный! Только не говори, что снова ел какую-то гадость! Я же предупреждал, раз уж хочешь отравиться, то выбирай ядовитые грибы, а не...       Договорить Дазай не дал, выпрямившись, скрестив руки на груди, и с довольным видом отрицательно покачав головой. — Ничего подобного. Я всего-то...       Дазай придвинул тарелку, которую Куникида, на свое счастье, сразу не заметил, ближе к нему. Рядом лежали и палочки. Какой предусмотрительный, надо же. — Хочу угостить тебя своим тофу!       Куникида, со смесью ужаса и подозрения, опустил взгляд ниже, чтобы оценить предложенное блюдо на вид. Вид у тофу был самый обыкновенный, и если не знать, кто его приготовил, можно было предположить, что он абсолютно съедобен. Но Куникида хорошо помнил, что с ним было в последний раз, когда он пробовал еду, сварганенную Дазаем. Он назвал это своим особым блюдом, «энергично вареный цыпленок». Вкус соответствовал названию, и энергии у него прибавилось моментально, зато следующие пару дней, когда Куникида, абсолютно лишенный сил, еле заставлял себя встать с кровати, врезались в память навсегда. Он не знал, какая нелёгкая заставила его тогда даже прикоснуться к этой еде, но хотелось верить, что на то была веская причина. Смотря сейчас на очередной кулинарный шедевр, Куникида пообещал себе, что больше не станет повторять этих ошибок. Куникида всегда держит обещания. — Я не буду это есть.       ...Кроме данных самому себе. — Ну пожалуйста, Куникидушка! Я тебе клянусь, я не добавлял в этот тофу ни один особый ингредиент, из-за которого ты два месяца назад выпал из своего рабочего графика, эта еда совершенно нормальная!       Дазай сложил в умоляющем жесте руки, и посмотрел на Куникиду самым жалостливым взглядом, на который только был способен. — Вот я обещаю, если из-за этой еды тебе будет плохо, то я неделю, нет, месяц, буду работать как добропорядочный сотрудник! Только пожалуйста, попробуй его.       Куникида был не падок на щенячьи глаза — тем более, Дазая, — но его удивила настойчивость, с которой напарник просил его о такой вещи. Во-первых, почему он пристал именно к нему, когда вокруг полно бездельников, которым только повод дай от работы отлынивать? Во-вторых, обещание вести себя как добросовестный сотрудник пугало возможным летальным исходом — уж скорее Дазай решит избавиться от свидетеля, чем исполнит столь легкомысленное обещание. Куникида колебался, но вместо того, чтобы спросить напрямую, предпочел побыстрее отделаться от надоедливого напарника, понимая, что отвечать на вопросы тот будет долго и нудно, а отставать, скорее всего, не собирается минимум весь этот день. В лучшем случае. Поэтому, коротко, — на сей раз в реальности, — перекрестившись, он, с опаской отломив палочками маленький кусок, некоторое время смотрел на него, все ещё сомневаясь. «Что ж, в худшем случае, Йосано сан сегодня в офисе»       Он, смотря на неровный кубик тофу в упор, взглядом решительного воина, поднес его ко рту. Резко втянул носом воздух. И откусил маленький кусок. Нет, это даже укусом не назвать — легонько поскреб зубами по резиновой поверхности. Прожевал с крайне сосредоточенным видом. Проглотил. Дазай, кажется, даже задержал дыхание. Он наблюдал эту сцену слишком напряжённо для столь нелепой ситуации — король драмы, не иначе. Когда еда отправилась в путешествие по пищеводу, Куникида кое-что понял: тут что-то не так. Он прожевал этот малюсенький кусочек со всей тщательностью, и ему казалось, что он уже должен был заметить подвох, но, единственная загвоздка была в том, что это было...       Вкусно.       Куникида решил, что, испытав такой ужас перед смертоносной едой, его вкусовые рецепторы просто отказали ему от шока, и он не может распознать настоящего вкуса. Надо попробовать ещё. Он положил в рот все то, что удерживал палочками, но единственное, что он смог понять, прожевав — тофу действительно был вкусным. «Посмотрим, как я буду чувствовать себя завтра». — Ну как? Как тебе?       Куникида удивлялся все больше, потому что Дазай смотрел на него с такой надеждой, словно ребенок, сделавший поделку и нетерпеливо ожидающий оценки родителей. Он прокашлялся. — Кхм, что ж... Этот тофу хорош.       Куникида не смог бы найти объяснение, если бы задумался об увиденном хоть на секунду, но ему показалось, что глаза Дазая, блестевшие до этого радостным огоньком, немного потухли. На радостной улыбке, тем не менее, это не отразилось. — Да? Ты уверен? Хочешь сказать, он вкусный? — Да, он действительно вкусный, хотя это довольно неожиданно, на самом деле... Но если завтра я снова буду чувствовать себя овощем...       Дазай на это только улыбнулся, отмахнувшись, и ощущение угасшего взгляда цеплялось к Куникиде все сильнее. — Не волнуйся, Куникида кун, я дал тебе честное слово суицидника!       Он торжественно прижал руку к груди, приняв серьезное выражение лица, и развернулся, чтобы уйти. — И что мне делать с твоим тофу?.. — Съешь, если хочешь. Или выброси. Мне без разницы.       Лица Дазая Куникида больше не видел, но теперь его странные перепады настроения выдавал голос. В нем сквозил холод, противный, как сквозняк, проникающий из открытой двери морозной зимой в теплый дом. Дазай ушел, а Куникида остался сидеть в недоумении. Все в этой ситуации было странным. Странная просьба, странная надежда, странное разочарование. В чем именно, спрашивается, Дазай оказался разочарован? Надеялся повеселиться, увидев сморщенное лицо Куникиды, а тут на тебе — ему понравилось? Это объяснение показалось Куникиде единственно логичным, но тогда он вернулся к самому началу. Ведь, говоря по правде, желание побыстрее отвязаться от напарника было не единственной причиной, заставившей его согласиться. Ему же в самом деле ничего не стоило просто выкинуть тофу в мусорный бак, наорав на Дазая за безделье в рабочее время. Наоборот , это стало бы самым логичным завершением состоявшегося диалога. Просто в этот день, смотря на кусок соевого творога и слушая жалобные просьбы, Куникида почувствовал в чужом, извечно фальшиво-веселом голосе...

      Что-то искреннее.

* * *

      Странные ситуации продолжались. — Куники-ида кун! Ну Куникида, посмотри же!       Куникида раздражённо оторвал взгляд от отчётов, недоумевая, что Дазаю нужно в этот раз. К слову, с дегустации приготовленного при загадочных обстоятельствах тофу прошло уже четыре дня, а чувствовал себя Куникида превосходно. Приходилось признать, что над этим блюдом Дазай действительно постарался. — Чего тебе?       Куникида вздрогнул. Сегодня, прямо перед его носом оказался не Дазай, а листок, который он протягивал. — Боже, да не пихай ты мне эту бумагу в лицо! Какого черта ты вообще хочешь?!       Куникида был совершенно не в настроении выслушивать и рассматривать очередные глупости. Он снова выбивался из столь щепетильно распланированного им графика, а потому нервничал. Хотелось просто выкрикнуть Дазаю в лицо все, что он думает о нем и его разгильдяйстве, и вернуться к уже успевшей порядком надоесть работе, однако, успев мимоходом разглядеть содержимое бумаги чуточку лучше, Куникида застыл. — Это... Что?       На бумаге были изображены люди. Девять человек. Девять детективов вооруженного детективного агентства, включая их двоих. Тем, что привело Куникиду в такое замешательство был тот факт, что это не фотография. — Откуда... Где ты достал такое? — Куникида сам потянулся руками к оказавшемуся весьма тонким на ощупь листку, и принялся его рассматривать, — Ты что, заказал кому-то портрет всего агенства? Хотя на бумагу, видно, денег не хватило, но...       В ответ он получил отрицательный кивок. Дазай смотрел на напарника испытующим взглядом, и Куникиде показалось, что он увидел в чужих глазах предвкушение. — Неа. Сам нарисовал.       Куникида в изумлении распахнул глаза, в порыве эмоций вскочив с кресла. — Сам?! Да в жизни не поверю! Это точно нарисовал если не профессионал, то обученный любитель, тут же так детально все... — в этот момент Куникида заметил, что разговаривает не с Дазаем, а его спиной, — Эй, почему ты уходишь?!       Очередная странная ситуация. Ещё одна странная реакция. Куникида заметил, что в этот раз взгляд у Дазая помрачнел ещё больше, чем в первый — да что уж взгляд, он его даже не дослушал! — Да какого черта, Дазай?! — Куникида схватил его за плечо, — Ты уверяешь меня, что сам нарисовал превосходный рисунок, и расстраиваешься, когда я говорю тебе об этом?!       Дазай, вынужденный остановиться, повернул голову. Прикрыв глаза, он ровным тоном произнес, не переставая сверкать задорной улыбкой: — Ну что ты, Куникида кун, зачем мне расстраиваться! Напротив, я очень рад, что ты оценил мое творение. Я всего-то вспомнил, что у меня есть одно неотложное дело в городе, которое мне срочно нужно выполнить, — И, скинув руку ничего не понимающего Куникиды со своего плеча, направился к выходу.       К эксцентричности Дазая в агенстве привыкли все, причем давно. Странные фразы и непредсказумые действия, такие как сосчитать пальцы на руках или проверить степень скользкости перил, давно перестали восприниматься таковыми. Однако, даже у последних странностей была ещё большая странность.       Одна общая закономерность.

* * *

      Закономерность эту в ближайшие дни Куникиде довелось увидеть ещё не единожды.              Закономерность была следующей. Первое: — Куникида кун! Куникида, посмотри сюда!       Просьба, всегда обращённая исключительно к Куникиде. Второе: — Ну как? — И что на этот... Чашка? Почему тут такой необычный узор... Стой, неужели ты сам ее сделал?!       Очередная вещь, сделанная Дазаем, которую он хочет продемонстрировать. Третье: — Ого, это... Если честно, у меня слов нет. Я даже трещинки ни одной не вижу... Если собираешься относиться к ней так же небрежно, как и ко всем своим вещам, то лучше подари кому нибудь, она слишком красивая, чтобы быть разбитой...       Искреннее восхищение, которое Куникида не пытается скрывать. Четвертое: — А-а, правда думаешь, что это красиво? Здорово, очень мило с твоей стороны.       Полный разочарования взгляд. Причину которого Куникида так и не выяснил.       Ситуаций и правда было немало. Подчинялись данному принципу все до единого. — Куникида, смотри! Я выучил танец, посмотришь? — Да что ты от меня... Ого... Никогда бы не подумал, что ты можешь хорошо танцевать, с твоей то неуклюжестью... — Куникида, Куникида кун! А я купил себе гитару на распродаже, и даже выучил одну песню! Послушаешь? — Ты ненормальный?! Какого хрена ты припер сюда эту... Ого, за сколько, ты говоришь, это выучил? Звучит так... Ты уверен, что потратил не больше четырех часов? — Куники-ида кун! Смотри, а я шарф связал! Правда, он мне не нужен, я терпеть шарфы не могу... Хочешь, возьми, если тебе нравится? — Связал? Тебе настолько нечего делать, Дазай? Хотя... Черт, а он хорош, выглядит, словно его связала та бабушка у дороги... А-а, чертов лжец, снова ересью занимаешься? Так и скажи, что купил у нее, я же все равно спрошу и узнаю...       С каждым разом неудовольствие в кофейных глазах появлялось быстрее, чем в предыдущий. Куникида пытался выяснить, чем же его нерадивый напарник так недоволен, но уже привык получать сотни отмазок вместо прямого ответа. И вообще: «Я?! Недоволен?! Какие глупости, с чего ты вообще решил! Я слишком тщеславен, чтобы не любить похвалу».       Ложь накладывалась на ложь, и самым странным было, что, будучи превосходным актером и человеком очень скрытным, Дазай не слишком старался скрыть свои истинные чувства. Возможно, так он пытается донести до восхищённого напарника, что похвала его всё-таки не радует. Но почему не сказать прямо? К чему устраивать этот цирк и корчить в недовольстве физиономию?       А может, это эксклюзивная новинка среди его арсенала издевок и методов выбешивания. В таком случае Куникида может только поаплодировать. Новинка возымела успех, и норовит стать хитом. Ведь, как бы то ни было, одно он понимал прекрасно: самому ему этот фарс стал поперек горла. Сил нет после очередного выкинутого фокуса ощущать нависающее грузным облаком недовольство, и искать вину в себе. Виноват он разве только в своей собственной бесхитростности. Сколько раз он хотел послать все к черту и реагировать именно так, как хочет Дазай — то есть, никак. Да проклятая его наивность не позволяет сдерживать восхищение истинному мастерству. Даже не смотря на факт, что продемонстрировано оно Дазаем, которого в основном хотелось не иначе, как похоронить заживо.

* * *

      Куникида бы и дальше продолжал пребывать в раздражительном замешательстве, если бы однажды Дазай не взорвался первым. В тот день он, — был вечер, и на работе больше никого не осталось, — показывал Куникиде один хитроумный прибор, сделанный собственными руками, который мог перехватывать сигналы, поступающие с одного устройства на другое, в радиусе пяти метров. Устройство работало безукоризненно, и Куникида успел только удивлённо вытянуть лицо, протянув тихое «Ого», чего хватило, чтобы достигнуть точки невозврата. От Дазая изошел низкий звук, похожий на рычание, взгляд потемнел, и для полноты картины не хватало только рассерженно топнуть ногой. — Как же мне это надоело...       Произнеся сию незамысловатую реплику замогильным голосом, он развернулся, намереваясь уйти. Куникида понял, что сейчас, пожалуй, его единственный шанс понять правду, и избавить их обоих от повторяющихся неприятных инцидентов. Резко схватив Дазая за ворот, он развернул его лицом к себе, заставив остановиться. Выражение у Дазая было злое и недовольное. — А ну стоять! Объяснишь ты, ради всего святого, что тебе так надоело?! Бесишься, заказываешь истерики, а нормального языка ты не знаешь? Станешь ты когда-нибудь взрослым человеком или нет?!       Дазай раздражённо вздохнул, и, не желая раскрывать правды, попытался убрать руки Куникиды от себя. Но тот был настроен решительно, и вцепился в чужую рубашку только сильнее. Куникида пристально вглядывался в лицо Дазая, но никаких ответов злой взгляд не выдавал — это больше походило на ничем необоснованный, животный приступ бешенства. Поняв, что напарник так просто не отступится, Дазай тяжело вздохнул, и устало прикрыл глаза. — Ладно, ладно, я скажу тебе, только отпусти меня. — Ещё чего. Когда я в последний раз отпустил тебя после такого обещания, ты просто убежал, как пятилетний молокосос. Рассказывай, Дазай, мне тоже надоело видеть твою недовольную рожу.       Дазай закатил глаза, но больше не препирался. — Мне надоело, что у меня все получается.       На секунду хватка ослабла, пока Куникида пытался переварить услышанное. Попытка провалилась. — Прости, что? — Буквально все, — Дазай продолжал так, словно и не прерывался, — Ты же сам видишь. Рисование, готовка, музыкальные инструменты, вязание, работа с техникой, обо всех возможных настольных или карточных играх я вообще молчу, у меня получается все! — Ты... Понимаешь, что это очень странная претензия, да? Да тысячи людей отдадут все свои деньги, чтобы уметь хотя бы одну четвертую того, что умеешь ты!       Куникида, конечно, не был одним из этих людей. Куникида был доволен и счастлив с собственными умениями, но все же, иногда...       Дазай мрачно усмехнулся. — Конечно, отдадут. Это ведь выглядит так весело со стороны. Но ты не представляешь, насколько это отвратительно. Людям начинают надоедать вещи, когда они достигают в них определенной вершины. Но их путь от нуля до вершины интересен, и полон препятствий. Они могут наблюдать свой прогресс, и радоваться мелким успехам. А чему радоваться мне? Начиная что-то, я достигаю успехов в первый же день. Это не вершина, безусловно, но идти от «очень хорошо» до «безупречно» очень скучно, гораздо скучнее, чем проходить этот путь с самого начала! В итоге разница между первым днём, и днём, когда я достигну «совершенства» ощущается совершенно незначительная, и мне надоедает тратить время на совершенствование того, в чем я и так «очень хорош», — Дазай обречённо вздохнул, и впервые за все время их работы вместе Куникида услышал в его вздохе искреннюю безнадежность, — Мне так скучно, Куникида кун, почему нет чего-то, что не далось бы мне сразу? Но при этом, не требующее титанических и неинтересных усилий. Ведь я знаю, ты хочешь сказать о том, что я не силен в борьбе. Но это нудный и монотонный труд, а его я терпеть не могу.       Лицо Куникиды с каждым сказанным словом вытягивалось все сильнее, а под конец у него и вовсе возникла острая потребность присесть. Дазая пришлось отпустить. Убежать он, впрочем, не стремился. Куникиде потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить сказанное. Если подумать, со стороны, вся эта речь могла показаться излишне высокомерной, но Куникида знал, что это правда. Видел собственными глазами. Дазай и правда хорош во всем. Даже слишком. И, слушая его, рассказывающего о том, что беспокоит, Куникида впервые видел в его словах правду. Правду, а не пустышку, обернутую фантиком фальшивых слов, которыми он был сыт по горло. И, хотя лично Куникиде такие чувства были невдомёк, — он ведь уже упоминал, что его все устраивает? — он верил, что то, о чем говорит Дазай, не пустословие. Верил тому отчаянию, с которым он ведал о своем горе.       Но если порассуждать логически. Начиная какое-либо дело, ты преисполнен задором, чтобы достигнуть желаемого результата. Но какой задор может быть, если ты достигаешь результата, и даром что неидеального, сию же секунду? Бывают люди, которых интересует исключительно результат — и таким людям подобные чувства были бы также не знакомы. Но людям по типу Осаму Дазая, которые сосредотачиваются на процессе, это может стать действительно серьезной проблемой. Да, ему не так уж сложно это понять. Только вот, ключ к решению от одного понимания из зайца не выпрыгнул.       Куникида сам не заметил, как надолго задумался, пытаясь найти ответ. Неосознанно, на самом деле, он даже не задавался вопросом, зачем. Просто, так ему показалось правильным. В конце концов, Дазай впервые раскрывал перед ним душу, пусть и самый ее край. Доверие между напарниками не то, чем стоит пренебрегать. — Куникида, я рассказал тебе об этом, просто чтобы ты меня отпустил, а не для того, чтобы пытался что-то... — Попробуй написать что нибудь.       Идея пришла сама, и вылетела изо рта прежде, чем он успел обдумать ее. Дазай, сидевший на излюбленном диване, и откинувший голову на спинку, медленно поднял ее. Теперь недоумение выражалось на его лице. Куникида продолжал, не глядя в его сторону. — Говоришь, у тебя все получается с первого раза, но писать то ты пробовал? Это несравнимо сложно с готовкой и даже художеством, и даже у такого умельца, как ты, могут возникнуть трудности. В любом случае, это гораздо дольше, чем любая вещь, за которую ты брался прежде.       Дазай смотрел на Куникиду несколько секунд немигающим взглядом, а после нервно усмехнулся. — И что же мне, по-твоему, стоит написать? — Да я откуда знаю. Рассказ какой-нибудь. Писать целую книгу, с твоим шилом в заднице, терпения не хватит... Пошли в газеты, может, напечатают даже.       Дазай снова откинул голову, чтобы погрузиться в долгое, нависшее тяжёлой тучей молчание. Куникида не знал, насколько был полезен его совет, и, поняв, что комментировать его Дазай никак не собирается, поднялся, чтобы уйти домой. Он и так задержался.       Тревога плотно засела в его груди. Начать с того, что Куникида действительно чувствует себя невероятным ничтожеством, если видит проблему и не имеет возможности разобраться с ней. В том, что проблема была, он больше не сомневался. Ещё одной причиной волнения было то, что это был первый раз, когда напарник был с ним откровенен. Этим вечером Дазай раскрыл что-то действительно важное. Что-то, что, возможно, было одной из причин его самоубийственных настроений. Осознавая это, и факт своей неспособности придумать нечто стоящее, Куникида ощущал беспомощность едва ли меньшую, чем Дазай, пытающийся отыскать себе хобби.       Уже открывая дверь, Куникида услышал негромкое: — Возможно, я подумаю над этим.