Свобода

Эцуко гипнотизирует зеркало немигающим взглядом, разглядывая бледность и расползающиеся круги под глазами. Цепляет наливающиеся лиловым следы, имеющие контур нечеловечески сильных пальцев. Зрачки скользят ниже, к тонким кистям рук, разрисованным разными по глубине полосами, конкурирующими по воспалению разве что с ранами от тугой верёвки, растёршей нежный слой кожи до мяса. Каждый шаг отдаёт пронзающей болью, пятки от напора веса горят, словно вышагиваешь по раскалённым углям в самой низине ада; колени от слабости дрожат и продолжают кровоточить при каждом сгибе. Но Эцуко не больно — жутко. Жутко, что ничего из происходящего с её жизнью и телом не цепляет сильнее страха перед ним. А жизнь эта бьётся так же легко, как фарфоровая кружка с незамысловатым рисунком простеньких кружочков, подаренная на четырнадцатилетие. Эцуко флегматично проходится взглядом по осколкам былого тепла под ногами и каплям крови, капающим поверх треснувших кусков оставшихся от семьи воспоминаний. Эта кружка, подаренная матерью, символизировала чувство значимости в чьей-то жизни, а стены, окружающие её, — уют и безопасность. От всего этого осталась лишь горстка пепла и трещины, царапающие внутренности тупым смирением. Когда-то прямо здесь, на этом самом месте, стояла женщина, отдалённо напоминающая мать, — готовила для Эцуко любимый десерт, встречала её со школы приветливой улыбкой и ароматом выпечки. Из дверного проёма чуть левее выплывал нахмуренный лоб брата, который кивал ей и хлопал дверью следом, символизируя этим желание полной неприкосновенности ближайшие пять часов. Особенно, когда Эцуко случайно заставала его с сигаретой в зубах за домом. Мама на это парадировала брата, хмуря брови; спрашивала о самочувствии, оценках и настроении. Но… Она не может вспомнить их голосов. Цвет глаз. С каким выражением лица семья смотрела на неё. Воспоминания стираются под гнëтом времени и обстоятельств, словно пятна на столешнице, — легко и непринуждённо; выветриваются запахом далëких надежд в раскрытое настежь окно. В голове остаётся безликая картинка, и со временем удостовериться в её реальности кажется всё сложнее. Может, и не было ничего? Потому что, когда спустя несколько лет Эцуко возвращается в родную квартиру, её встречают забытые и покрытые годовой пылью вещи, запах смерти и паутина, сотканная в углах пустующих комнат. Изнутри сжимает в тисках вина, давящая на нервы, как и эти ставшие неуютными стены. Эцуко не оправдала надежд, не стала прилежной ученицей, образцовой дочерью и хорошей сестрой — именно она обрекла свою семью на погибель. А себя — на жизнь. Её затуманенное болезненными воспоминаниями внимание отвлекает экран смартфона, дисплей которого резко светится от пришедшего сообщения; она видит имя отправителя и на секунду перестаёт дышать. Ран Хайтани. Эцуко сносит крупная дрожь, тело дребезжит под напором расползающихся тараканов-мурашек — отвратительных, склизких, с боем прорывающихся под зудящие вены. Пальцы на автомате задирают рукав рубашки и ногтями проходятся по израненной плоти, задевая незажившие царапины — забираются глубже, сдирая едва образовавшуюся корочку и позволяя полоске крови снова выступать на поверхности кожи. Это давно вошло в привычку — чувствовать кровь, растирать её меж пальцев, разглядывать густые сгустки с непроницаемым выражением лица. Ощущение дискомфорта от незначительных увечий приводит в порядок рассудок, когда тот мутился от страха перед неизбежным. И действительно помогает — паника медленно отступает, возвращая контроль над телом в руки хозяйки. Эцуко собирает крупицы разбросанной по закоулкам разума информации, сопоставляет, приходит в итоге к неутешительному выводу — тревожная атмосфера, царящая последние несколько дней, её самовольное поведение, отсутствие всей верхушки на своих «законных» местах — всё это превращается в необратимо наползающий катаклизм.       

── .✦

       Эцуко знает, что за все несогласованные с Королём действия ей придётся отвечать перед ним же — человеком, внушающим ей и восхищение, и ужас. Она уважает его. Изана Курокава — Король Поднебесья, перед которым добровольно склоняют голову десятки, сотни таких же, выбравших скользкую дорожку. Этот мужчина ведёт за собой людей, возвышает их ступень за ступенью выше; они платят ему единственной важной валютой — преданностью. Изана построил слаженный механизм, работающий беспрецедентно. Но у этой империи была и другая сторона. Несмотря на постоянно скучающий вид, Курокава взрывоопаснее фейерверков, опалённых огненным пламенем, — его бесконтрольная агрессия вырывается в отточенных жестокостью жестах, испепеляющем взгляде и абсолютно ровном тоне голоса. И Эцуко боится. Боится, что наедине Изана относится к ней аккуратно. Может, дело в её юном возрасте или каких-то его персональных тараканах, но её такая позиция… вполне устраивает. По крайней мере, она осознанно даёт себе установку принять это как подарок, а не данное. Он и без того любит одаривать подарками: кошмарами по ночам, чувством опасности в каждом движении, ледяным ужасом во время посещения переговоров; ласковыми, невесомыми прикосновениями, ощущением защиты. Изана Курокава соткан из противоречий. Лидер столь обширного преступного синдиката, логотип которого залит кровью тысяч невинных жертв, не может быть столь ласков к девчонке с улицы, разве нет? В этом нет ничего романтичного. Его внимание не окрыляет. Изана скрупулёзно высаживает внутри её прекрасного сада миловидных, свободолюбивых цветков россыпь противоречий, что с каждой минутой пребывания рядом вырываются из-под желудка жёсткими стеблями и растут, обвивают лёгкие, оплетают красивыми узорами мышцы, двигаясь прямиком к сердцу. Когда-то оно было полно чëрствого упрямства, не трепещущего перед выбором, не мыкающегося между молотом и наковальней — оно не сбивалось со своего пути и билось только за свободу. За свободу, которой она лишилась добровольно, позволяя ещё подростком схватить себя за руку холодным пальцам чужака и увести в дебри, объятые тьмой и запахом железа. Она до сих пор помнит то прикосновение, важное для неё — тогда ведь изменилась жизнь; благодаря пальцам, обхватившим запястье, она сейчас здесь — утопает в грязи преступлений, деньгах и власти. И Эцуко добровольно позволяет мышцам изнывать и не расслабляться под куполом смерти, что разветвляется над головой уже несколько долгих, нескончаемых лет, позволяет впиваться колючими ветками в мягкую, податливую плоть, обвивать несопротивляющееся тело и пускать ядовитые бутоны циркулировать по венам вместо крови. Потому что происходящее — осознанный выбор. Осознанный, ведь пусть тогда ей было пятнадцать — она знала, куда идёт. Знала, ради кого идёт и ради чего в итоге будет жить. И Эцуко несла ответственность за этот выбор, принимая всё молчанием, подчинением. Вначале было страшно. И как бы она ни пыталась казаться стойкой и отрешëнной, пистолет, которым Ран Хайтани просто покрутил перед ней, вызывал удушающую панику. Для девчушки, что прожила жизнь в окружении игрушек, нелепых одноклассников и кружков бальных танцев, пистолет, который в руках преступника, одного из четырёх Королей, лишил ни одну жизнь, вызывал истерический припадок. Оружие было толстым намёком на то, что творилось в стенах базы «Поднебесья»; нижние этажи её разумом окрещены самым настоящим адом на земле, а существа, ходящие на двух ногах, говорящие на человеческом языке, похожие на человека лишь оболочкой — дьяволы в людском обличии. Контрасты пугали. Эцуко вспоминала знакомых, с которыми когда-то пересекалась, проникала в воспоминания пальцами, пытаясь на ощупь отыскать хоть что-то похожее на окружающих её теперь людей, и… ничего. Тогда её окружали люди. Существенное отличие. Люди смущающиеся, мягкие, зачастую эмпатичные, почти не умеющие отказывать. Но, окунувшись ровно в противоположное, она не разочаровалась; лишь взглянула на мир и людей под другим углом. На этих людей, в чьих венах сладкой негой растекается власть, отточенные до автоматизма движения и мысли, проработанная временем цель, к которой они двигаются уверенно, с необузданной жестокостью сметая преграды на своём пути. Эти люди отличаются от большинства менталитетом и моральными рамками. Точнее, их полным отсутствием. Эти мужчины по природе кровожадные хищники, обделённые эмпатией и чувством справедливости. Эгоисты, которым наплевать на мнение масс и срок, приближающийся к пожизненному. Дьяволы, для которых привычно решать дела угрозами, воровством и насилием. Впрочем, грандиозные цели организации оказались для них превыше всего. Эцуко тогда среди всей грязи разглядела жертвенную преданность, с которой Небесные Короли служили Поднебесью. И это её впечатлило. Она зацепилась за единственное светлое пятно в полной темноте в надежде на то, что ей удастся хотя бы мизерно понять людей, с которыми она собирается сосуществовать под одной крышей не один год. И даже не два. Целых пять лет. Такой была воля Короля. И неожиданно для всех Эцуко прижилась. Прижилась принятием, терпением, железной выдержкой. Переступая через себя, она выполняла приказы молча, без показательного раздражения или глупых выходок. Эцуко знала, что истерики или бессмысленные слова о свободе ничего не изменят, лишь усугубят, поэтому жила под крышей «Поднебесья» долгих пять лет, вклинилась в их слаженный механизм временем, прошла сотни часов ужаса и унижений, тысячи проверок. Она уподобилась им лишь в одном — идти по головам ради цели, только в случае Эцуко она старательно вышагивала по собственным гордости и эмоциям ради достижения цели. Но затем произошло ещё одно выходящее из ряда вон событие — Изана взял Эцуко под крыло, этим автоматически, казалось бы, в ущерб себе, взяв ответственность за её действия. Но она… ни разу его так и не подвела. Её устойчивость к капризам своего Короля привела их обоих к точке невозврата. Изана разглядел в ней не просто рабыню — девушку. Разглядел выпирающие от напряжения ключицы, медленно вздымающуюся грудь и манящие своей тонкостью кисти рук. Её веснушки, родинку на уголке правого глаза, небольшой шрам, проходящий кожу на бедре глубокой линией. Для Изаны Эцуко была прихотью. Он взял её в свой мир, потому что захотел. И наблюдал после, как этот свободолюбивый, жертвенный ребёнок растёт под куполом «Поднебесья», как черствеют её пальцы, как тело её коченеет от отвратительно стойкого терпения, нервы превращаются в натянутые струны, а спина даже под напором вынужденных решений не прогибается. А потом он начал замечать, как Эцуко растёт. Если раньше её выдавали детские черты лица, припухлые щеки и взгляд, веривший в хорошее, обрамлённое розовым цветом, то по прошествии всего нескольких лет её глаза источали пустоту, черты лица заострились, словно лезвие катаны, а сама она походила на бездушную машину, созданную для выполнения приказов, на лице которой едва ли кто мог заметить скользящие эмоции. И Изане вдруг захотелось стать первым, кто заметит. Тогда она впервые встрепенулась, ощутив чужие пальцы на шее. От его горячего дыхания кожа покрылась обжигающими мурашками, но она приняла даже это. Эцуко отдала ему себя, свою невинность, тело и душу. Точнее, ей не оставили выбора; Изана, не изменяя себе, снова взял то, что захотел. Но она не чувствовала себя сдавшейся, не чувствовала себя сломленной или треснутой. Разум и тело работают на неё, позволяя зациклиться на себе и своих желаниях. Позволяя зациклиться на свободе, такой далёкой, но желанной настолько, что терпеть на себе чужое дыхание не казалось чем-то неправильным. Если Изане нужно её тело — она его даст. Даст всё, лишь бы приблизить день, когда она, наконец, станет свободна.       

── .✦

       База «Поднебесья» находится в центре Йокогамы; высотка, окружённая цветущим и пахнущим оттенками лета садом, аллеей, полностью огибающей здание, и людьми, что спешным шагом двигаются по выложенной камнем дороге в непроглядное будущее. Проходящие мимо люди, цепляющие остановившуюся посреди дороги Эцуко, не нервничают, не кричат на образовавшуюся преграду — флегматично обходят стороной. Не останавливаясь. Люди всё двигаются, двигаются, а Эцуко стоит. Стоит, вглядываясь в лица прохожих; но всё, что она видит на серых полотнах кожи, — обязанности, долги, дети, проблемы, усталость, недостаток сил и времени. Вот он — мир взрослых, где каждый варится в собственном котле, пытаясь заработать стабильность и не сойти с ума. Эцуко с радостью поменялась бы местами с каждым, кого коснулся день сурка. Сгорать от долгов и умирать на куче подработок кажется теперь далёким, но странно кипящим жизнью. Выживание закаляет характер и волю к жизни. А когда под боком есть всё, сдерживать себя приходится скорее от привыкания к такой жизни. Её кошелёк забит деньгами, на счету количество нулей, которое многим смертным и не снится, но кровавые деньги не деньги вовсе — сковывающие кандалы. Люди зависимы от денег и готовы на многое, если не на всё, чтобы заработать. Она не единожды наблюдала, как безликие лица сменяли друг друга в поисках лучшей жизни. Власть, которой обладало «Поднебесье», их статус в мире политики, запах купюр — всё это манило юнцов, которые по собственной воле ступали на запретную территорию, полную монстров. Впрочем, монстры — мягко сказано. Дьяволы, разбалованные беззаконием и ведомые собственным настроением. Эцуко до сих пор помнит, чем чревато плохое настроение у одного из четырёх Королей. Помнит, как кричали по ночам пленники, которым удалось пережить Шиона. Когда у него в силу вспыльчивости не ладилось с поставками, встречами или важными людьми, он скрывался в допросных, и с каждым шагом уголки его губ тянулись в отвратительный оскал. Находящиеся взаперти предатели, ждавшие участи, заслышав шаги — неторопливые, упивающийся властью, молились не оказаться перед Шионом, помеченным в кругах преступников бешеным, кровожадным псом, оставляющим после себя ошмётки мяса. А обречённому в итоге оставалось наблюдать за отточенными временем действиями: как Шион медленно разминал пальцы, подогревая кровожадность страхом сидящего напротив человека, как доставал из хлипкого ящика у стены кастет, насаживал на пальцы любовно, как шлюху, которую драл сутками ранее, и с садистским удовольствием слушал, как под его кулаками трещат кости. И ничто другое больше не имело значения. Ведь этого человека, истекающего напротив кровью, никто не будет искать. Для всего мира он уже мёртв. Эцуко видела Шиона лишь однажды, после того, как тот «выпустил пар» — довольного, окроплённого чужой кровью, и испугалась. Испугалась того, что не почувствовала былого потрясения и чувства тошноты. Вместо этого она любезно подала ему мокрое полотенце и приняла улыбку, полную благодарности и едва различимой усталости. К счастью, Эцуко не имела близких взаимодействий ни с одним из верхушек, кроме, разве что, Какуче. Он единственный с самого начала и до самого конца оставался добр к ней, словно старший брат. Ни разу ни в словах, ни во взгляде не было ничего из того, от чего бы она почувствовала себя не в своей тарелке, как, например, это было с братьями Хайтани. Те особенно любили играючи проверять её терпение на прочность, однако в ход шли лишь слова, задевающие, унижающие, заигрывающие, но слова, не значащие ровным счётом ничего, кроме игры. Взгляды, которыми мужчины одаривали её в самом начале — оценивающие, почти раздевающие, с течением времени испарились, будто бы их никогда и не было. Будто Эцуко никогда не дрожала от мимо проходящего Риндо или не пряталась в коморке от надравшегося Шиона. Небесные Короли, со временем и руководители, приняли её существование рядом, и это заметно облегчило жизнь. Они ни разу не трогали её и даже намёка на большее не давали. Лишь подтрунивали. И Эцуко привыкала. Кирпичик за кирпичиком выстраивала новый мир, ставший привычным. Пистолеты, разбросанные на столах, больше не казались чем-то ужасным, а отчаянные вопли сквозь трубку телефона не вызывали приступы паники. Какуче стал ей другом, насколько это вообще было возможно. По пути в кабинет он каждое утро заносил ей кофе, а иногда в благодарность ему — единственному — доводилось видеть грань истерики в её глазах. Эцуко открывалась перед ним, как не позволяла себе открываться ни перед кем другим. Какуче в отместку за доверие рассказывал о себе, об Изане, о прошлом, о планах. Она слушала, впитывала каждую эмоцию, каждое слово про Курокаву, пытаясь понять его. Со слов Какуче, Изана был хорошим боссом и преданным товарищем. И… человеком. Эцуко тогда поперхнулась и смолчала очевидный упрёк. Изана — не человек. Такой же дьявол, как и все они. Разве можно назвать человеком того, кто добровольно создал империю на костях? Такие — не люди вовсе. Впрочем, она, продолжая слушать, продолжая никчёмные попытки понять, начала осознавать, что становится такой же. Запертая липовым договором в стенах ада, она приспособилась к жару, что съедал кожу так же стремительно, как и виднеющуюся вдали свободу. Где-то там, у затылка, колыхалась мысль, что она свобода — здесь. Рядом с Какуче, Раном, Изаной… Да, Изана Курокава — монстр, но Эцуко всё равно, вопреки собственным предубеждениям, начала относиться к нему иначе. Ей казалось, что благодаря рассказу Какуче она словно залезла руками в грудину Короля и нашла там истину, размягчающую её волю. Она позволяла ему всё, и Изана начал отзываться. Иногда она ловила его умиротворённое лицо под восходящими лучами солнца, замечала едва проглядываемое подобие улыбки, своеобразную заботу — после секса он обрабатывал ей раны, а потом укрывал одеялом. Эцуко видела изменения, но молчала, пытаясь понять, что ей делать дальше. На утро всё вставало на свои места — его холодный, надменный взгляд, её трясущиеся от напряжения руки — всё до банального просто.       

── .✦

       — Шевели своими прелестными ножками, Изана вызывает, — этими словами приветствует её Ран, глазами пробегаясь по её сегодняшнему прикиду — облеплённая одеждой, она кажется ещё миловиднее. Хмыкнув, Хайтани указывает рукой в сторону кабинета Короля, прямо намекая, что приказ стоит исполнить незамедлительно. Эцуко глубоко выдыхает и следует в направлении кабинета главы. — Каким же образом ты так довела его? — невзначай интересуется Ран, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — О чём ты? — О чём я? Ты роешь себе могилу, Эцуко. Но не то чтобы меня это беспокоило. — Тогда зачем говоришь это? — Дружеский совет: просто прими всё, что Изана скажет. Эцуко неожиданно для Рана останавливается и резко поворачивается к нему лицом. Высматривает в его глазах смысл сказанного, но впервые не видит ответов — лишь серьёзность и едва различимые нотки ответственности. Он, Ран Хайтани, никогда не смотрел на неё вот так, и это подталкивает к неутешительному выводу — разговор с Изаной будет не из приятных. — А если нет? Ран сквозь зубы выдыхает, но больше ничего не говорит. Хватает под локоть и уже рывками ведёт её к кабинету. Она не сопротивляется. Эцуко давно поняла, что от судьбы не убежишь. А от них не убежишь тем более, не спрячешься, не проигнорируешь; с ними нужно всегда, каждую секунду контролировать мимику, мысли, вылетающие с уст слова. Но Эцуко уже привыкла этого не делать. Эцуко давно не контролирует мимику, мысли, вылетающие с уст слова, потому что больше не видит в этом смысла. Они же приняли её, верно? Останавливаются они напротив двери. Ран выпускает её из рук и отходит, кивком головы указывая, что она сама должна сделать шаг в собственный ад и самолично закрыть после себя дверь. Эцуко делает пару глубоких вдохов-выдохов, проходится ногтями по израненной коже запястья, тянется к ручке двери, но в миллиметрах от неё замирает. — Он ведь не отпустит меня, да… — надрывно шепчет Эцуко. Не вопрос даже, будто констатация; будто она уже поняла, что сейчас произойдёт. — Иди, — спустя несколько минут затянувшейся тишины отвечает Ран, и… это больше походит на приговор.