Апрель, 2006г
Тэгу, Южная Корея
Феликс зол. Очень зол.
Он сжимает кулаки, стягивая длинные рукава кожанки до середины ладони и сминая. Серый коридор потихоньку пустеет, предвещая скорое начало занятий, а Ли не может определиться: он желает разрыдаться или сломать ближайшую дверь — единственное, что доступно в этой тюремной строгости заведения, — выместив на ней всю злость.
За спиной, так же раздражая, мотается рюкзак с звенящими от движения значками, а рядом плетётся надоедливый старший, вызвавшийся проводить после унизительной процедуры примерки ужасающей формы, которую, оказалось, нужно подогнать.
Феликс дёргает плечами от воспоминаний, пробуждающих в его душе чистый гнев, и останавливается у подножия лестницы, вскидывая голову. Светлые прядки, бывшие некогда красивым ирокезом, опущенные на одну сторону, от резкого движения взмывают вверх, открывая взору и второй висок с клочками отрастающих после ёжика волос. Выцветшая зелёная прядка падает на лоб, прикрывая карие глаза, горящие перманентной усталостью и агрессией.
Он спрашивает, насколько далеко кабинет на третьем этаже, и просит не провожать дальше, как только получает нужную информацию. Не поблагодарив, выхватывает все приветственные брошюры и расписание и ступает вверх, слыша о том, что нужно ускориться.
До урока остаётся две минуты.
Ли мечтает свернуть к туалетам или найти самую дальную подсобку, но душит это в себе, лишь ускоряясь и желая, чтобы этот заведомо дерьмовый день быстрее закончился.
Его жизнь в Австралии была далека от идеальной, и кто придумал, что в Корее она станет слаще?
На верху ступеней на третий стоит загородившая весь проход парочка, что-то обсуждающая, и их положение становится зелёным светом для выхода агрессии.
Токсичность внутри потирает лапки в предвкушении пакости.
Феликс, не размениваясь на сантименты, уверенный, что два придурка, будто живущие одни в мире, точно должны были заметить его с самого начала, не желает благородничать и просить. Подходит и отпихивает в сторону мелкого крепкого паренька, форма на котором будто скоро порвётся от напряжения. По холодному коридору разносится стук отскакивающего чего-то, но ему нет до этого дела.
— Уйди с дороги, толстяк, — на его душе гадко, и он сольёт хоть немного этого жижей обволакивающего чувства тем, что не собирается быть толерантным к чужой тупости.
Высокий парень, собеседник жертвы душевного
не равновесия Ли, тут же пытается схватить нарушителя, останавливаемый тихим: «Не надо», — и поднявшимся с колен незнакомцем, натягивающим найденные на полу очки.
Феликс окидывает его презрительным взглядом, хмыкая от внешнего вида: рубашка в клетку жутко торчит над ремнём брюк, делая стоящее перед ним
нечто ещё более неухоженным и похожим на тумбочку, воротник противно впивается в почти отсутствующую шею, перетягивая и готовясь будто поддержать щёки, а глаза смотрятся по-крысьи мелко за уменьшающими стёклами очков. Каланча рядом с ним выглядит симпатичнее, но этого мало, чтобы заслужить уважение взбешённого Ли, смотрящего на явно старшеклассников с вызовом.
Он даже не удостаивает их ответом на: «Не хочешь извиниться?» — сорвавшееся с пухлых губ не желающего это оставлять гиганта — как его окрестил Феликс, — и разворачивается, чуть более довольный ступая в кабинет вальяжной походкой с скрипящими по полу берцами.
Довольный лишь на толику.
И извиниться он не хочет.
***
Как только он заходит в класс, на него тут же обращаются все взгляды. Изучающие, будто препарирующие, но, в конечном итоге, становящиеся возмущёнными и злобными. Девочки кривятся и отворачиваются, ропща, и продолжают делать это каждый раз, как только Ли оказывается в их поле зрения.
В Корее с недавних пор не любят панков.
А для Феликса это является приросшей бронёй.
Но его всё равно облачают в готовую через пару дней форму, заставляя прятаться за большим пиджаком и закатывать глаза на неподдающийся лёгкому завязыванию галстук. Грубая рубашка неприятно скользит по коже и делает из него непонятное слабое нечто, которое давным-давно травили на родине.
Травили за сладкую внешность, за не мужественность, за слабость, за не соответсвующий голос, детские припухлые щёки.
Когда парни резко менялись, он не поспевал за ними, оставаясь чуть меньше, толще, вызывая зависть лишь рано сломавшимся голосом, который неуверенная в себе округа окрестила «пидорским», как и его хозяина, явно любящего не тех
(«С такими-то данными!»).
Чтобы не зазнавался, не отставал от коллектива в их разрушающих изнутри страданиях.
И он даже не успел понять, кого мог любить, а когда понял — ещё больше себя возненавидел.
«Ты более манёвренный и прыткий», — поддерживал его тренер, когда даже собственная группа, с которой он долгие годы собирал медали, повышал звания и менял цвета поясов, встала на дорожку травли, вынуждая бросить.
«Дети жестоки», — шептала мама и подбадривала сына, пыталась водить к психологу и вступалась, искала новые занятия и старалась вернуть радость ребёнка.
А его единственной отдушиной стало голодание ради высоких острых скул, подавление себя, новый образ и развивающаяся альтернатива.
И разбивание носов зарвавшимся ублюдкам. Уже не по правилам.
Его не учили смирению, а потом всё равно запихнули сюда,
разочаровавшись.
И сейчас Ли вынужден получать новые тычки, терпеть большую строгость системы в целом, ловить косые взгляды и выживать, выживать, выживать.
С ним не общаются, считая сумасшедшим извращенцем , нарываясь лишь на б
ольшую грубость, запускающую бесконечный круг из глупых предположений и якобы подтверждающей всё злости с его стороны. Феликс костерит про себя переезд и работу отца, запирается в своей комнате вечерами и сбегает через окно в выходные ночи.
Но никому больше не доверяет.
Ненависть к себе больше зреет из-за стандартов, из-за зацикленности общества, что лишь больше взращивает в парне недовольство на плодородной почве прошлых обид.
Острый подбородок уже не кажется таким худым, углы скул — слишком тяжёлыми (парни из Австралии бы поржали). Его тыкают за веснушки, вопросов к которым никогда раньше не было, но в голове сидит обидное, жвачкой прилепленное к его личности «Девчонка!», когда он только представляет, что купит тональник.
И всё это уничтожает.
А Ли уничтожает в ответ.
Феликс стоит в туалете, сбежав за законные для пропуска занятий минуты, сказав, что ему плохо. Прожигающе глядит на себя в зеркало, осматривая посеревшую кожу, потерявшую здоровый лоск и бронзовый цвет. Губы обескровлены и обкусаны, под глазами пролегли глубокие тени.
Он дрожащими пальцами вцепляется в раковину и пару раз выдыхает.
Из рюкзака вынимаются ножницы, и сумка с тяжёлым стуком тетрадей и отскакивающим от кафеля трепещанием значков падает на холодный пол.
Ли глядит на заточенные края, чуть измазанные в клею, и ловит уставшими глазами сверкающий в стали блик. Заносит и безжалостно режет, что ткани расходятся под давлением с тихим скрипом болта, соединяющего две половины.
Одновременно скрипит и дверь.
— Что ты делаешь? — за спиной раздаётся удивлённый выдох и тихий вопрос.
Феликс оборачивается, не прекращая своих действий. На него строго глядит Чанбин, будто преследующий его с самого начала.
Ли натыкался на жертву своей приветственной грубости чуть ли не чаще, чем на своих родных дома, оказываясь один или пару раз в неделю на сведённых спортивных занятиях.
И, несмотря на всю злость, Со пробудил интерес, а случайно увиденная в душе спина добила, пока сердце велело люто ненавидеть и не думать о «гомосятских глупостях».
— Тебя ебёт, очкарик? — привычно слетает с его губ, когда он оглядывает этого разнеженного расплывшегося качка с сальными убранными за уши волосами и отворачивается, кромсая костюмную ткань в районе шва не предназначенной для этого канцелярией. Обрезки тихо опадают на пол, оставляя рваный край, но это тоже мало волнует. Теперь пиджак доходит до талии, открывая вид на пояс штанов.
На него Ли крепит цепь и принимается за рубашку, выправляя одну сторону чуть сильнее. Галстук расслабляется, давая расстегнуть пару пуговиц, а его край обрезается по диагонали, тут же цепляемый булавками обратно.
— А тебя что, ебёт, что я очкарик? — чуть грубее, чем ожидалось оппонентом, выдаёт Со.
Парень у зеркала вздрагивает и после заминки истерично смеётся, глуша смешки сжимаемыми губами, взмахивая головой. Вытягиваемые из рюкзака берцы падают на пол.
— Смело... Меня, благо, никто не ебёт, пидрила. Особенно ты, если бы хоть кому и светило. — Ли пинает дверцу кабинки, влетающую в стенки с громким щелчком, перед тем, как опуститься на пол и сменить классические ботинки — недоразумение — на свою любимую обувь. — Закройся, никто тут не хочет смотреть на твои чресла. Разве что я могу позвать сюда твоего дружка, пусть насладится — я вас оставлю.
Широкие штанины заправляются за высокие голенища. Феликс поднимается и собирает распавшиеся по спине длинные светлые волосы, ставшие предметом скандала с директором, в маленькую гульку на макушке, закатывает глаза на отросшие корни и выпускает недавно подкрашенную прядь на лоб, ловко подцепляя и подкручивая её указательным. Подводит глаза стащенным у сестры каялом, небрежно растирая подушечками пальцев чёрный пигмент. Под пиджак поддевается рваная объёмная майка с логотипами групп, а руки стягивают кожаные перчатки без пальцев.
Ему осточертела вся школа и люди здесь.
И если он не может соответствовать стандартам, Ли решает соответствовать хоть каким-то навязанным ожиданиям.
Чтобы получать нападки за дело.
Как и выговор дома за неуважение к уставу и отстранение перед самыми переходными экзаменами. И за жест в сторону куратора с гордо выставленным средним пальцем посреди кишашей людьми столовой. Но запрещающий ему выбираться из комнаты отец — давно не указ.
***
В клуб пропускает Джисон, познакомившийся с ним в компьютерном кафе и вечно зовущий куда-то отдохнуть. Сегодня у него смена, и Феликс, наконец, говорит: «Да», — ожидая захудалое никому неинтересное место и желая развеяться, когда попадает туда.
На сцене мучает гитару какой-то полупьяный торчок, но делает это так драйвово, что с первых же секунд хочется влиться в оккупировавшую место у сцены толпу, бешенно скачущую под разрывающее воздух и барабанные перепонки скольжение по струнам, льющееся из колонок электронным протяжным скрипом. Иногда из этого месива вываливаются тела, едва держащиеся на ногах и уже ничего не соображающие, но хрипло подпевающие слюнявящему микрофон патлатому солисту. Они залетают в волну других, двигающихся от бара и к бару, снующих по столикам за официантками.
Обстановка подвального помещения и правда не лучшая, но атмосфера затмевает всё.
Обшарпанные стены кое-где искусственно пробиты до кирпича, на кожаных диванах лопается старая обивка, скрепленная нашивками и лоскутками расписанных косух.
Тем, что ими раньше было. Столы хаотично сдвинуты и раскиданы по краям зала. Постеры и вырезки из газет наклеены по всей внешней части барной стойки и скрыты стеклом, на выцветших по краям афишах за спинами барменов виднеются росписи икон металла и рока Южной Кореи.
Ли готов расцеловать Хана, но сплёвывает, стирая с языка и из памяти эти благодарственные нежности.
Хлопнет потом по спине, как все нормальные парни, да и дело с концом.
Он просто направляется за пивом, выклянчивая его у хмурого бармена, и открывает сразу две бутылки, плавно цедя. Строит глазки девушкам, заказывает кавер-группе пару песен, душевно отрываясь на одной, самой глубокой, в отчаянии, и хорошо проводит вечер, впервые за долгие месяцы здесь, ознаменовавшиеся для него несколькими пропущенными концертами, сливаясь в единый организм с толпой.
Феликс не чувствует себя отбитым панком, что навешанным ярлыком прилипло к нему в Корее, он чувствует себя собой, таким неправильным, но хоть в чём-то просто живущим.
Живущим хоть где-то не вопреки.
Огоньки плывут перед расфокусированным взглядом, превращаясь в падающие звёзды. И это разгружает одновременно с разжижившими мозги пивом и оценённой бутылочкой соджу. Или не одной.
Пока на его задницу не падает тяжёлая ладонь, когда он стоит во влажном после почти летнего дождя закоулке за клубом и старается закурить, бессмысленно чиркая колёсиком старой зажигалки.
— Помочь? — спрашивает высокий парень, пару раз сминающий половинку и поднимающий большую ладонь на талию, уже будто забывающий предмет разговора под сопровождающий все действия гогот. — Хорошая задница, ангел. Ты тут с кем?
До сознания Ли медленно доходит, но тело действует быстрее. Сигарета ломается в пальцах, падая вместе с разбивающейся пластиковой на ладан дышащей зажигалкой, которая трескается так же легко, как и терпение. Он разворачивается и бьёт прямо в скулу, едва видя плывущим взглядом лицо обидчика, расписанное тенями далеко стоящих фонарей и тусклой заляпанной лампы над запасным входом. Голову крутит от резкости, но душа требует окончательного высвобождения накопленного негатива.
— Точно не с тобой. Что ты возомнил о себе, жалкий педик? Всех так лапаешь? — Феликса ведёт, когда он делает выпад снова, а стоящие позади парни спешат на помощь к зарвавшемуся дружку, желая ухватить мелкого нового посетителя под руки.
Но хватает и одёргивает его другой — с возмущённым: «Нет, ну ты реально идиот», — вынуждая лишь по касательной пройтись по крупному лицу и получить лёгкий пропущенный удар в нос. Спиной до рваного «Ох» врезаться в стену.
— Чан, реально, что ты придумал? Проваливай и ищи открытых и доступных, их тут полно, — высокий голос осаждает, прибивает обратно, не давая вместе с широкой ладонью, давящей в грудь, ринуться дальше в бой.
— Да ладно, он весь вечер так крутился, да и в остальном... Видно же, что полупокер, нельзя повеселиться? Девчонок сегодня мало, а он сладкий, как... — Бан скользит языком между пухлых губ, а Феликс взрыкивает, снова вырываясь, пригвождаемый обратно и закрываемый спиной, вызывающий лишь смешок. — Смотри, его тоже заводит...
Едва узнанный в полутьме Хван молчит и явно только выгибает бровь, как бы предупреждая и осаждая. Следит, как курящая компания отходит дальше, и разворачивается, нависая:
— Блять, я, конечно, знал, что ты берегов не видишь, но чтоб настолько!... — хватает за грудки и встряхивает. — Тебе что, вечно тринадцать? Это тебе не с придурковатыми одноклассниками якшаться и педсоставу подлянки устраивать, кому ты что доказать пытаешься?
— Отъебись от меня, ещё один нарисовался! Тебе чё надо, каланча голубозадая? — бьёт его по схватившим ладоням со звонким шлепком, напоследок вцепляясь ногтями, Ли и начинает возиться, отталкивая.
— Ах сука, какой же ты еблан, — вздыхает Хёнджин, отвешивая ему пощёчину и выпуская, чтобы перехватить за локоть и потащить обратно в шум бара. Он маневрирует между толпой и ворчит, не отцепляясь от вырывающегося Феликса, тянет в сторону подсобок и гримёрок, желая запереть жалкого агрессора там, пока не разберётся, кто привёл этого искателя проблем.
— Джин, куда летишь, тебя там... Это
чего? — перед глазами Со, в узком пространстве уворачивающегося и пропускающего с полчаса назад покинувшего сцену другого артиста обратно в гам общей зоны, предстаёт картина, где друг тащит упирающегося парня вглубь тёмного рабочего коридора, не останавливаясь и тяжело дыша. Он пролетел мимо, не откликаясь на крики группы, ураганом скользнул за качающуюся дверь стаффа, подпихнув третьего бармена, едва не роняющего вытираемый рокс, с окриком: «Да угомонись, неадекват», — и вынудил пойти за собой. Разобраться.
— Новенький и здесь до нас добрался, вот чего, — кривя губы, выдыхает старший и откидывает свалившиеся прилипающие прядки со лба, крепче сжимая предплечье и вновь дёргая на себя Феликса. — Въебал Крису и ёрничает, он просто наглухо отшибленный, надо увести его, ты же знаешь бухого Бана и его компанию на сегодня.
— Нов...? О, а,
ага, — теряется на секунду, переваривая ситуацию, вглядываясь в миниатюрный силуэт, узнаваемый, застающий врасплох. — Ладн, иди уже, тебе просили передать о выступлении через минуту, я его спроважу, — кивает Чанбин, вцепляясь в костлявое запястье, заменяя руку одноклассника на свою. — Джо подхватит, скажи, что на перерыв.
Хван фыркает, но соглашается, напоследок окидывая гневным взглядом младшего и шипя: «Хоть бы спасибо сказал».
Исчезает в неоновом свете, блеснувшем в щёлке на секунду качнувшейся двери, оставляя один на один.
Ли щурится, как только в ободранной подсобке, называемой гримёркой, включается свет. Глухо падает на скрипящий диван под тяжёлым толчком руки и прячет привыкающие глаза под пальцами, растирая костяшками до цветных пятен. Дверь хлопает, отрезая его от влекущего шума окончательно, и, кажется, он остаётся один.
— Нос покажи, герой, — а вот и промашка. — Я долго возиться не буду, живо давай, — требует Со.
— Да кому ты сдался вообще, жирдяй, не возись. Напугал... — стягивая ладони по лицу так, что кожа под пальцами складками стекает вниз, Феликс вперяет взгляд в ненавистного знакомого.
И теряет дар речи.
Тело плотно обтянуто чёрной футболкой с коротким рукавом, дающей
насладиться рассмотреть объёмную грудь. Проймы едва не трещат под натяжением бицепсов, соразмерных с чьей-то головой — может быть, даже его, Феликса. И вся кожа, не только на спине из воспоминаний, покрыта тату, чуть перекрытыми кожаными браслетами.
Он сглатывает и жмурит глаза под чужой смешок, будто его раскусили.
Разгадали.
— Красивый? — спрашивает едва не охваченный лавой этого раздевающего взгляда, но держащий себя в руках, Со, выливая на ватку обеззараживающий раствор.
— Какой? Фу, бля, иди с Хваном флиртуй, — топает Ли и пинает коленом под бок, хмуро смотря, купая в сочащейся ненависти. Промахивается и чуть не заваливается, кривясь от жгущего касания к маленькой ранке на переносице, стараясь от него отклониться, уйти.
Короткие пальцы сходятся на бедре в опасной близости от паха, не давая двинуться, вжаться в спинку, пока Чанбин обрабатывает и заклеивает пластырем, пару раз срывая его в маленькой мести, извиняясь, шепча, что наклеил не туда.
— Меньше пить надо и больше работать, — журит его Феликс, нарочито небрежно передёргивая плечами, будто не нуждавшийся в оказанной благотворительности. Отгоняя от себя.
— Надо, но, смотри-ка, выпивка делает честным, — Со проводит пальцами про оттопырившейся ширинке, а после хмыкает и встаёт, тут же меняясь, сбивая с младшего спесь. С щелчком захлопывает аптечку и ставит её обратно на полку, со скрипом проворачивая ручку.
— Уйдёшь?
— А что нужно сделать, отсосать? — старший кривляется, сходя на притворно — приторно — высокий голосок на последнем слове, и закатывает глаза, прерывает тихие ругательства спокойным продолжением, сменившим усталый вздох. — Уйду, чтобы потом прийти и проводить тебя на такси. У меня, так-то, работа. Её надо
больше делать.
— Похвально. А у меня веселье и сохранённая за баром откупоренная баночка пива, какое такси? Я останусь здесь и никуда не поеду, мне не страшен тот лох, — дверь снова хлопает, и Ли, набирая мерзко-душный, прокуренный воздух в лёгкие после бравады, думает, что наконец-то остался один, когда лицо обжигает чужое дыхание.
— Что с тобой не так, Феликс? Ты глупая раненая язва, но что сделало тебя таким? Включи мозги, никто не угрожает твоей идентичности, просто знай место для этого, — Чанбин становится много серьёзнее. Щёлкает пальцами перед чужими большими глазами, желая вразумить. — Это жёсткий мир, и ты пока слаб, чтобы его ломать, прекрати вредить себе, нарываясь. Тебя не одного перемолол пубертат, но когда-то надо остановиться и понять, что это просто период, где все учатся взаимодействовать, где хотят резко и радикально справиться со всем навалившимся и утянуть в это за собой. Когда-то надо включить мозг и перестать бороться со своими страхами через принижение других только потому, что кто-то сделал так с тобой. Подростки злы, социальные нормы ещё злее, но никто не мешает тебе полюбить и принять себя, а потом менять мир вокруг. Пока ты держишь себя и ограничиваешься ненавистью, ты не видишь иного и не способен создать ничего другого.
Со выдыхает и отстраняется, желая подняться, хлопает поддерживающе по коленкам и хочет сказать, что вернётся с номером машины, когда его губ внезапно и прытко касаются чужие. Он замирает на секунду, а потом позволяет к себе прижиматься, но односторонний поцелуй не заканчивается ни через десять секунд, ни через тридцать. Минута тянется, когда руки ложатся ему на бёдра, и Чанбин тут же перехватывает их, оттягивая дальше.
Феликс плаксиво шепчет: «Красивый», — будто совсем заблудившись в потоке мыслей и переживаний, колодой перемешанных алкоголем и нервами. Отвечает на давно повисший вопрос, не отдавая себе отчёт, вновь пытаясь поймать мягкие губы своими шершавыми. Перед глазами снова плывёт, но уже из-за слёз, а старший лишь отдаляется.
«Ты же сам сказал принять себя».
Ком застревает в горле, и Ли жмурит слезящиеся уставшие глаза, стараясь сдержать набегающую влагу. Прикусывает щёку изнутри до металлического привкуса, моргает, пока в груди взрывается боль от речей и жалости к себе. От страхов. Феликс выпил, видимо, чересчур, и его эмоциональный блок сносит ударной волной, подтолкнутой разбередившими душу словами.
— Ты пьян, Феликс. Сиди здесь, я скоро приду, — Чанбин пытается говорить с ним мягче, понимая общую накопленную усталость, живущую, жрущую младшего изнутри не один день, выпущенную из тисков контроля под резкостью событий и соджу.
— Пожалуйста, Бин, побудь со мной... хоть
так, — уязвимый и уязвлённый, молит, не отпуская широкие ладони, пытаясь спрятать их в своих маленьких. Левой рукой скользит выше и сжимает предплечье и плечо, подталкивает на себя, такой разбитый.
Удивлённый, что сам на такое способен. Опустивший что-то лопнувшее внутри.
И Со сдаётся, костеря себя про себя, стягивает до красных натёртых пятен рваную джинсовую ткань, скатывая её к ногам вместе с бельём, и усаживается на тонкие колени, чувствует крепкую хватку на талии. Он заприметил младшего давно, но сразу был отброшен его поведением, пусть и видел то, как его ломает.
Как он сам себя рушит.
Но Чанбин даст разрушить лишь его маску. Окончательно раскрошить по трещинам, чтобы дать освободить самого себя.
— Ты не можешь ко мне прикасаться, пока не дам, лежи смирно, — командует, правила устанавливает, расставляя ноги около чужих бёдер, упирая колени в продавленный, колющий пружинами диван.
А Ли весь извивается от того, как оседлавший его парень начинает ёрзать на полувставшем члене. Он на взводе и готов скоро кончить от обилия новых касаний и атаковавших чувств, волна за волной сменяющих друг друга, заставляющих кровь вскипать. Феликс дышит так часто, что, кажется, лёгкие скоро слипнутся стенками, а он умрёт. Ласкает мягкое, податливое, но сильное тело взглядом и тонет, и тонет.
Смотрит на Чанбина вверх и ловит в чужих округлых глазах, впервые для него не скрытых уродующими очками, искры созвездий. Сейчас впервые может рассмотреть старшего ближе.
Настолько близко.
Тот глядит на него блестящими масляными глазами из-под ресниц и покусывает розовые губы.
Жар стекает вниз по телу младшего, зудящие трясущиеся губы раздираются в кровь, а тело реагирует однозначно, нарушая все устоявшиеся в голове правила, нарастающие стеклянной, ранящей и отрезающей от мира стеной за долгие годы.
Старший отрывается, откидывая голову назад. Прихватывает пальцами края футболки, выправляя, тянет наверх, открывая взору мягкие бока, легко очерченный пресс, видный больше при напряжении, и мягкую грудь.
Тёмная ткань скручивается под ключицами, сильнее давя, выпячивая мясистые половинки, и сменяется ладонями в чужих больших, что тянут на себя и вынуждают скользить по вставшим соскам и объёмным дёргающимся мышцам.
Феликс дрожащими пальцами боится даже сжать манящие полушария, лишь тихо постанывая, пока в уши ему льётся заставляющее краснеть, грязное:
— Тебе так понравилась моя грудь, что взгляда не отводил? Не хочешь приласкать? — звучит, скорее, как приказ, но Со оставляет за почти отключающимися от реальности парнем право выбора. Под звук разрывающейся упаковки и влажного чавкающего капанья лубриканта. — Ты же сам меня тут оставил...
Ли сглатывает и утыкается лицом в солнечное сплетение. Чуть ведёт носом вверх, повторяя путь языком. Ему сейчас так хорошо, что очень плохо. Чанбин над ним высоко стонет, скорее потираясь и заводя одну руку назад, чтобы коснуться своей заполненной пробкой дырочки, подготовленной для ночного единоразового свидания после тяжёлой смены. Его влажные от смазки пальцы проходятся по красным разработанным краям и скользят внутрь, оттягивая плагг назад, чтобы не мешался стоппер, пока член трётся о грубую ширинку.
Старший трясущейся свободной рукой расстёгивает ремень и пытается помочь стянуть узкие брюки. Толстый ствол со шлепком ударяется о не скрытый задравшейся майкой низ живота и дорожку тёмных волос, уходящих к лобку.
Разогретые от тепла кожи капли стекают на оголённые бёдра чуть скатывающего ниже Феликса, расходясь лужицами по бордовой коже пениса и заставляя шипеть сквозь плотно сжатые зубы, когда Со разводит пальцы, растягивая сильнее. Он скользит чуть вперёд и чувствует, как тяжёлая головка упирается рядом с ними, подталкивая узкое основание пробки вверх.
Парень отбрасывает её и насаживается на три пальца, чувствуя как поддаётся им сфинктер. Кружит под ними большим, оглаживая вход по кромке. Жмурится, судорожно глотая будто облепляющий воздух, и скулит, когда зубы смыкаются на стыке плеча и груди, оставляя метку.
Его блестящие от слюны губы трогает нежная предвкушающая улыбка, раскрывая его настоящего. В Феликсе будто открывается второе дыхание, и он остервенело впивается в блестящую кожу показавшего слабость старшего то тут, то там, грубо ласкает соски, стукаясь о серёжки, обводит языком ореолы и втягивает их до скулящих стонов и смачных влажных звуков.
Пробует на вкус.
— Придержи и помоги мне, плохой мальчик — шепчет с придыханием Чанбин, успевший добавить четвёртый палец и почти коснуться своей простаты, желая заменить их на член, сесть и почувствовать сильное натяжение, обещающее сумасшедшее сладкое удовольствие.
Младший, вылизывающий потную кожу в тёмных узорах, лишь судорожно кивает, в последний момент вспоминая о защите, одурманенный долго сдерживаемым желанием, подкрепляемым жгучей ненавистью. В последние раз сжимает и оттягивает соски, короткими тонкими пальцами сминает груди и опускает руку на основание своего члена, судорожно натягивая еле раскрытый презерватив, скинутый вместе с пакетиком лубриканта. Растирает жидкость, пролившуюся, до самого кончика, щекоча уретру. Проталкивается в разработанную, но плотно обхватывающую дырку. Он сдавленно стонет от трения оставшихся двух пальцев по выступающим венкам, погружаясь в жар гибко подающегося ближе тела. Мышцы податливо расходятся, принимая в себя, и Со глубоко вздыхает, давясь воздухом, от приятного касания, расталкивающего стенки.
— В-вот так... — выдыхает хрипло и рвано проскуливает. Откидывает голову назад и сводит густо залитые краской плечи в рассыпавшихся мурашках, сгорбливается, зажимая лицо покусывающего и широко лижущего его покрытую испариной грудь Ли между половинками.
Он отнимает от ягодиц ладони и кладёт на чужую шею, лаская самыми подушечками раскрашенную веснушками кожу. Поддаётся обхватывающим его объёмную задницу рукам и помогающим подниматься движениям, подмахивающим до шлепка кожи о кожу бёдрам, в которые впивается цепь с пояса приспущенных штанов, оставляя красный след. Венки, разбегающиеся по стволу, так приятно трут стенки, туже сдавливающие пенис, а головка из раза в раз попадает по комочку невров, вынуждая сипеть и слабеть.
Их тела двигаются в унисон, пока сердца и мысли разнесены множеством свалившихся чувств и ощущений. Пока на бледных веснушчатых щеках, что теплеют от приливающего жара, неприятно засыхают слёзы, стягивая кожу, ярко, будто от царапин, откликающуюся на трение.
Оргазм настигает ожидаемо, но так быстро, скручивая органы и заставляя согнуться. Феликс кончает глубоко внутри, чувствуя трепетание плоти, и в последний раз засасывает сосок, кружа по нему языком и цепляя пирсинг, чтобы оторваться и бездумно, потеряно взглянуть в потолок, когда Чанбин не находит в себе силы даже встать, ощущая, как изливается на впалый рельефный живот, чувственно сжимаясь вокруг опадающего члена. Содрогается от разбегающегося, рассеивающегося по липкой коже удовлетворения, и губы кусает.
Их шумные выдохи, сменившие рваные стоны, заполняют мелкую коморку, в которой Феликс, кажется...
...познал себя настоящего.
И только Со чуть заземляет, с заплетающийся языком шепча рвано шепча: «Ну что, теперь тебя… никто не ебёт?» — и нежно крутит на пальцы ломкие волосы, легко и рвано целуя бело-голубой пластырь из детского набора на высоком вздёрнутом носу и смешливо дуя щёки в попытке не прыснуть от вида отрубившегося Ли.
