Экзистенциальный Быт

3 Наначи находилась на Идофронте, в комнате, освещённой тусклым светом. После стольких дней, проведённых в этом мрачном месте, она уже почти привыкла к его холодной атмосфере. Сквозь тяжёлую дремоту до её сознания донёсся звук — тихий, но настойчивый стук в дверь. Наначи лениво потянулась, её уши слегка дёрнулись, улавливая каждый звук. «Кто бы это мог быть?» — подумала она, неохотно поднимаясь с кровати. Она была слишком усталой, чтобы сразу встать, и некоторое время сидела, обхватив колени, пытаясь окончательно проснуться. Стук повторился, на этот раз чуть громче, и через несколько секунд дверь тихо приоткрылась. В проёме появился один из прислужников Бондрюда — высокий, молчаливый человек в маске, словно изваянной из камня. Его появление не было неожиданностью, ведь на Идофронте подобные визиты происходили регулярно. Он, не произнося ни слова, вошёл в комнату и осторожно поставил на стол поднос с едой. На нём был простой завтрак: кусочек хлеба, миска с тёплым супом и маленький кувшин с водой. Еда выглядела довольно скромно, но в условиях Идофронта это было лучшее, что можно было ожидать. Наначи молча наблюдала за его действиями, её глаза искрились любопытством. Прислужник поклонился и, не дожидаясь ответа, повернулся к выходу. Дверь за ним мягко закрылась, оставив Наначи в одиночестве. Она подошла к столу, всматриваясь в еду перед собой. В её голове роились мысли о том, что ждёт её впереди. Но пока что, Наначи знала одно — она должна была выжить здесь, несмотря ни на что. Она медленно взяла кусочек хлеба и начала есть, прислушиваясь к глухому шуму, доносившемуся откуда-то из глубин Идофронта. Наначи неспешно доедала хлеб, стараясь не думать о вкусах, которые так давно стали для неё привычными и безликими. Каждый кусочек казался ей одинаково сухим и безвкусным, но она понимала, что силы нужны, и отказываться от еды было неразумно. Шум, доносившийся из глубин Идофронта, не прекращался. Он напоминал о том, что где-то внизу продолжалась деятельность Бондрюда, который никогда не прекращал своих исследований. Закончив с едой, она снова села на край кровати, поджав под себя ноги. Мысли о побеге мелькали у неё в голове, но они казались такими же далекими и нереальными, как когда она впервые очутилась на Идофронте. С каждым днём здесь казалось, что её свобода — это иллюзия, и никто не сможет вырваться из этой обители тьмы, даже если захочет. Её уши снова дёрнулись — за дверью вновь послышались шаги. Но на этот раз они были быстрее и более уверенные. Стук в дверь не прозвучал — дверь распахнулась сама собой. На пороге стоял Бондрюд, его непробиваемая маска смотрела прямо на неё. Бондрюд: "Доброе утро, Наначи" — голос Бондрюда был тихим, но полным притягательной уверенности. Он не спешил входить в комнату, словно давая ей выбор. – "Как ты себя чувствуешь сегодня?" Наначи молчала, её глаза сузились. За всё это время она уже научилась избегать долгих разговоров с Бондрюдом, прекрасно понимая, что каждая его фраза скрывала что-то большее, чем казалось на первый взгляд. Бондрюд: "Тебе ведь комфортно здесь, не так ли?" — продолжил Бондрюд, его голос звучал так, будто он уже знал ответ. Наначи: "Это всего лишь клетка, неважно, как ты её называешь," — ответила Наначи, её голос прозвучал глухо. Бондрюд не двигался с места, но в его позе угадывалось одобрение. Бондрюд: "Что же, Наначи. Сегодня тот самый день. Пора надевать ошейничек и спускать батискаф." Наначи сжала кулаки, но заставила себя остаться внешне спокойной. Бондрюд, как всегда, говорил о её судьбе так, будто она была всего лишь игрушкой или экспериментом, а не живым существом с мыслями и чувствами. Наначи: "Ты всё равно не оставляешь мне выбора," — с горечью произнесла она, опустив взгляд на пол. Ощущение бессилия снова сдавило ей грудь. Бондрюд шагнул в комнату, его шаги были размеренными и почти беззвучными. Он подошёл ближе, протягивая руку с ошейником. Металл тускло поблёскивал в свете комнаты. Ошейник был тонким, но его вес и значение давили на Наначи с такой же силой, как будто это была настоящая цепь. Бондрюд: "Ты всегда можешь выбрать, Наначи. Твои решения - это часть нашего эксперимента," — сказал он спокойно, его маска скрывала эмоции, но голос был почти ласковым. Наначи горько усмехнулась. Выбор. Какой выбор? Ошейник или смерть? Оставаться в клетке или сдаться на милость её тюремщику? Она знала, что Бондрюд видит в ней всего лишь инструмент, средство для своих целей. И каждый раз, когда он говорил о "выборе", это было словно насмешка. Не отвечая, она медленно протянула руку к ошейнику. На мгновение её взгляд задержался на нём, а потом она надела его себе на шею, ощущая холодный металл на своей коже. Её глаза вспыхнули ненавистью, но она быстро опустила взгляд. Бондрюд: "Вот и отлично." — в голосе Бондрюда не было ни капли сожаления или сочувствия. Наначи поднялась на ноги, чувствуя тяжесть своего тела. Батискаф, который упомянул Бондрюд, означал очередной эксперимент, очередное погружение в глубины, где ожидали лишь боль и безысходность. Наначи: "Что ты надеешься найти в этот раз, Бондрюд?" — её голос был тихим, но в нём чувствовалась сдерживаемая злость. Бондрюд: "Истину, Наначи. Я ищу истину," — его голос был спокойным, как будто этот ответ уже давно готовился. — "И ты, моя дорогая, играешь важную роль в этом поиске." Он развернулся и направился к двери, ожидая, что Наначи последует за ним. Она понимала, что у неё нет другого выхода, но каждый шаг, который она делала за ним, давался ей с болью и презрением. Она снова почувствовала себя его питомцем, повиновавшимся без вопросов, хотя внутри всё кричало от отчаяния. Перед тем, как покинуть комнату, она ещё раз взглянула на тусклый свет, освещавший её временное убежище. Этот свет был слабым, как и её надежда, но всё же был. Наначи знала, что когда-нибудь ______________________________________ Патрульный... Его шаги были уверенными, но тяжёлыми, словно каждое движение давалось с усилием. Звуки шагов отражались от металлических стен, создавая почти давящую какофонию в пустоте вокруг. Патрульный остановился у одного из обзорных окон, посмотрев на бесконечные снежные просторы снаружи. Это место давно уже перестало его пугать. Идофронт — не просто научная база, а живой механизм, построенный на жестокости и жертвенности, в центре которой стоял сам Бондрюд. Но он, как и остальные, был лишь винтиком в этой машине, и его долг был следить за порядком. Патрульный: "Сколько ещё это продлится?" — мысленно спросил он себя, зная, что ответ на этот вопрос не изменится. Пока Бондрюд жив, пока его исследования продолжаются, Идофронт будет существовать, наполняя мир страхом и страданием. Внезапно в его рации раздался сигнал — вызов от одного из командиров. Патрульный быстро поднёс устройство к уху и услышал голос, полный деловой строгости: Рация: "Приём, группа Гидр. Объект в 4-й лаборатории готов к транспортировке. Все единицы приступить к подготовке". Патрульный вздохнул, зная, что это значит. Очередное "исследование". Очередной несчастный, который не вернётся. Он молча кивнул, хотя его никто не видел, и направился в сторону лифта, ведущего в нижние уровни базы. Коридоры становились всё холоднее и темнее, чем глубже он спускался. Внизу, в подземных лабораториях, свет был ещё более тусклым, словно сама тьма Идофронта заглушала даже электричество. Патрульный продолжал свой путь по узким, холодным коридорам, его шаги отражались эхом, отдаваясь как странный механический шум. Ему было всё равно на это место — он привык, принял, как неизбежное. Но это было не всегда так. Глубоко внутри, в закоулках его сознания, все еще теплились остатки его прошлого, но они были подавлены, забыты, стерты. Всё, что осталось — это лояльность Бондрюду и бесконечное выполнение приказов. Он шагал, но вдруг остановился, почувствовав странное давление в голове. Нечто, похожее на тень, пробилось через защитные барьеры его сознания. Он схватился за виски, пытаясь подавить нарастающую головную боль. Его видение затуманилось, и перед глазами замелькали образы — смутные и чужие, но в то же время знакомые. Лица. Люди. Крики. Слезы. Патрульный: "Что... это?" — его голос дрогнул, и патрульный не узнал самого себя. Впервые за долгое время что-то человеческое прорвалось сквозь оболочку. Тело поддалось слабости, и он внезапно упал на колени. Руки дрожали, его сердце билось сильнее, как будто пытаясь вырваться из груди. Он тяжело дышал, стараясь справиться с охватившим его странным, непонятным страхом. Мозг был промыт, залит мыслями о преданности Идофронту, о том, что он — лишь инструмент, винтик в огромной машине. Но эти воспоминания, мелькавшие перед глазами, не принадлежали этому месту. Они были откуда-то из другого времени, из другой жизни. Глаза патрульного распахнулись. Он видел свет. Тёплый, яркий свет. Смех детей. Женский голос, зовущий его по имени. Имя, которое давно было забыто и похоронено глубоко в его памяти. Его руки сжались в кулаки, и он почувствовал, как из груди вырывается приглушенный стон. П̶а̶т̶р̶у̶л̶ь̶н̶ы̶й̶ / Цитаделевец: Что я?... Здесь?... — он тихо прошептал, но ответа не было. Он долго сидел на холодном полу, ощущая, как нечто необъяснимое пробивается сквозь его разум. Патрульный, или тот, кем он себя считал, не мог справиться с этим внутренним разломом. Его тело и разум начали отказывать — лояльность к Бондрюду, которая казалась нерушимой, вдруг начала трещать, как ледяная корка под давлением. Голос из рации вновь напомнил о себе, резкий и бездушный: Рация: "Гидра-3, докладывайте о продвижении. Повторяю, все единицы приступить к выполнению приказа". Он смотрел на рацию в руке, словно не узнавая её. Этот голос, этот приказ — они теперь казались чужими, как и всё, что окружало его. Мозг будто пытался оторваться от реальности Идофронта, вырваться из удушающего контроля. Но как? Патрульный: "Почему это происходит? Почему... сейчас?" Внутри него начала рождаться паника. Он встал на ноги, покачиваясь, и посмотрел по сторонам. Металлические стены, слабое освещение — всё это раньше казалось привычным, частью его мира, но теперь выглядело, как что-то чуждое и зловещее. Он словно оказался в кошмаре, где всё знакомое внезапно обретает пугающую форму. Он снова услышал голос — женский, мягкий, зовущий его по имени, и сердце снова болезненно сжалось. Имя, которое забыл. Имя, которого больше не существовало. Но откуда этот голос? Как он мог его помнить? В глазах снова замелькали образы — дом, дети, теплые объятия. Он начал пятиться назад, не в силах больше смотреть на эти призраки прошлого. Но воспоминания захлёстывали его с новой силой. Тепло, радость, свет... всё то, чего не было в Идофронте, но что он, похоже, когда-то знал. Цитаделевец: "Нет... Это не... Я должен.. должен вспомнить..." Он попытался сосредоточиться на приказах, на голосе из рации, на своём долге перед Бондрюдом, но воспоминания были слишком сильны. Стена в его сознании рушилась, и всё, что было спрятано, вырывалось наружу. Глубоко внутри его сломленного сознания что-то начало восставать. Оно не имело чёткой формы, но было сильным. Это было чувство, эмоция — та, которую он забыл, та, которую Бондрюд выжег из его разума, когда превращал его в часть машины. Но сейчас она вновь пробудилась. Патрульный схватился за голову, пытаясь подавить кричащие внутри образы, но они только усиливались. Патрульный (или уже почти не патрульный) стоял посреди коридора, дрожа от эмоционального раздрая, как внезапно раздался приглушённый, но знакомый звук шагов. Это были тяжёлые, уверенные шаги, которые он слышал тысячи раз и, казалось, мог бы узнать в любое время — шаги Бондрюда. Внутри него что-то сжалось. Казалось, что его внутренний мир начал рушиться ещё сильнее, столкнувшись с человеком, который всегда держал его под контролем. Бондрюд: "Гидра," — раздался спокойный, чуть ласковый голос Бондрюда. — "Почему ты остановился? Неужели у тебя возникли вопросы?" Патрульный резко выпрямился, словно его позвоночник был вытянут невидимыми нитями. Но внутри него всё продолжало крушиться. Он чувствовал, как эти тени прошлого и настоящего борются за контроль над его разумом, отвоёвывая куски его личности. Бондрюд приближался, и рядом с ним шла Наначи. Её глаза, наполненные болью и усталостью, скользнули по патрульному. В них не было жалости, но и не было ненависти — только тяжесть того, что ей самой пришлось вынести. Цитаделевец изо всех сил подавил внутренние потрясения, заставив тело снова принять привычную стойку. Он вытянулся, словно автомат, в надежде, что это скроет его внутреннюю борьбу. Слишком многое поставлено на кон — ему нельзя выдавать себя. Цитаделевец: "Всё в порядке, господин Бондрюд", — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — "Маленькая задержка... незначительная неисправность в коммуникаторе. Продолжаю выполнение приказа". Он посмотрел прямо на Бондрюда, стараясь не отводить взгляд, как это сделал бы любой преданный солдат. Его тело действовало машинально, так, как привыкло на протяжении многих лет службы. Но что-то дрожало внутри — едва уловимое, опасное. Он чувствовал, что, если хоть немного ослабит контроль, его маска упадёт. Бондрюд остановился перед ним, его спокойный взгляд, казалось, пронизывал всё насквозь. Но в этот момент он казался заинтересованным лишь скорейшей транспортировкой объекта. Бондрюд мягко кивнул, не проявив ни капли подозрения. Бондрюд: "Прекрасно, Гидра. Твои действия всегда были безупречны. Продолжай в том же духе". Он развернулся, готовясь продолжить свой путь, когда его взгляд снова упал на Наначи. Цитаделевец заметил, как она, с её тихой болью в глазах, смотрела на него чуть дольше, чем обычно. Но она молчала, не произнося ни слова. Бондрюд уже направился дальше по коридору, его шаги, как всегда, звучали уверенно и механически. Патрульный, который всё ещё пытался собрать воедино свои мысли, почувствовал на себе взгляд Наначи. Это было нечто большее, чем просто мимолётный интерес — её глаза задержались на нём дольше, словно она что-то видела за его маской. Она шла рядом с Бондрюдом, но её ушки прижались, и пушистый хвост нервно подёргивался, выдавая её беспокойство. Патрульный уловил это движение краем глаза, и оно всколыхнуло в нём странное ощущение, будто она понимает, что происходит у него внутри. Как будто она видела трещины в его лояльности. Он продолжал стоять на месте, парализованный не только страхом перед Бондрюдом, но и тем, что Наначи, возможно, знала что-то, чего он сам до конца не осознавал. Её взгляды резали его словно ножом, и всё, что он хотел сделать, — это отвернуться и исчезнуть в тени коридоров. Но внезапно она снова остановилась и взглянула прямо на него, в этот раз открыто и осознанно. На мгновение её глаза встретились с его, и он почувствовал что-то большее, чем просто усталость и боль в её взгляде — это был зов. Тихий и безмолвный, словно она пыталась достучаться до чего-то глубоко внутри него. Наначи: "Ты..." Её голос был тихим, но отчётливо слышным для него. Он казался безмятежным, но в нём ощущалась горечь, словно она знала, что сейчас происходит у него в голове. Патрульный почувствовал, как внутри его души что-то дрогнуло. Он хотел ответить ей, сказать что-то, но слова застряли в горле. Как будто невидимая стена не позволяла ему сделать и шаг вперёд. Его взгляд на мгновение ожил, и в нём мелькнула искра человека, которым он когда-то был. Но Бондрюд, похоже, этого не заметил. Он лишь остановился, чтобы бросить короткий взгляд на свою спутницу, и, не обратив внимания на её слова, холодно сказал: Бондрюд: "Наначи, у нас нет времени на задержки. Идём". Её уши снова дрогнули, но она подчинилась приказу, не сказав больше ни слова. Её взгляд, однако, ещё на мгновение задержался на Патрульном, и в её глазах он заметил нечто странное — понимание. Она что-то знала. Возможно, она сама когда-то прошла через нечто подобное. Когда они скрылись за углом, Патрульный снова почувствовал, как его мир начал распадаться на части. Внутренние барьеры, выстроенные годами службы, трещали и рушились. Он всё сильнее ощущал зов прошлого, который рвался наружу. Воспоминания, эмоции — всё это кипело в его сознании. Патрульный (или то, что осталось от него): "Почему... Почему она... смотрела на меня так?" Он медленно развернулся, собираясь идти дальше, но теперь каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Цитаделевец: Не отступай... В бой шагай.. Выживай... Выжигай, сокрушай, не умирай... Эти строки... Цитаделевец продолжал шагать по коридору, каждое движение словно проходило через вязкий туман. Его голова гудела от странных голосов, прорвавшихся из глубины сознания. Воспоминания о прошлом и напоминания о долге смешивались в хаосе, оставляя его в полубессознательном состоянии. Цитаделевец (мысленно): «Выжигай... Сокрушай... Не умирай...» — слова повторялись вновь и вновь, как заезженная пластинка. Он почти потерял чувство времени. Внезапно его рация снова ожила, на этот раз голос в ней был более настойчивым: Рация: "Гидра-3, это срочно. Объект готов. Включите секвенцию и проверьте данные перед транспортировкой." Цитаделевец потянулся к рации, но его руки дрожали. Внутренний голос шептал о том, что каждое новое задание разрушает его ещё больше. Однако команда была ясна, и он привык подчиняться. Медленно, словно преодолевая некий внутренний барьер, он дошёл до лаборатории. Стальные двери с шипением открылись, и перед ним предстала знакомая сцена — лаборанты суетились вокруг стола, на котором лежал объект. Его глаза обратились к телу — это был ещё один ребёнок. Цитаделевец (мысленно): «Ещё один... И снова...» В нём проснулось странное ощущение — смесь боли и гнева. Он почувствовал, как его рука напряглась, будто собираясь что-то сделать, но остановился. Всё было слишком механично. Программа внутри него не позволяла ослушаться приказов. Лаборант подошёл ближе, глядя на него с лёгким раздражением: Лаборант: "Гидра-3, включите секвенцию. Нам нужно двигаться быстрее." Цитаделевец молча кивнул и направился к панели управления. Его пальцы дрожали, когда он касался кнопок, но привычка взяла верх. Он знал каждую команду наизусть.