Меньше знаешь – крепче спишь

Широкая аллея теплилась в свете уличных фонарей с металлическими завитками, воткнутых меж виргинских дубов. Черная машина покоилась в гараже. Сухая земля шуршала под ногами. Где-то вдалеке стрекотали цикады.  На веранде старинного дома в колониальном стиле горела пара ламп под навесом. Вдоль нее стояли горшки с цветами: белыми, розовыми, оранжевыми, желтыми, фиолетовыми. Пепельница, стакан, графин с джином – теперь уже не за десять долларов, а за все сто.  — Возьми стакан в кухне. Кроули поморщился.  — Не люблю джин. Он плюхнулся в соседнее кресло, достал сигареты и закурил, нервно щелкая маминой пластмассовой зажигалкой.  Мать никогда не спрашивала Кроули, почему он так редко ее навещает, как у него дела на работе и почему у одних и тех же машин бывали разные номера.  — Твой отец тоже курил крепкие, – вспомнила она и стряхнула пепел.  Кроули промолчал.  — У твоей девчонки приторные духи.  Он планировал надраться и провести Рождество в борделе, но даже там царила дурацкая атмосфера праздника. Пожелав дамам счастливого Рождества и выдавив из себя улыбку, Кроули уехал.  — Передам.  — Только не приводи сюда молоденькую дурочку, прошу тебя. — Не приведу, обещаю. — Молоденьких дурачков это тоже касается. Кроули усмехнулся. Он сбросил туфли и носки. Прохладный ветер щекотал пятки.  — А где Рик? — Храпит, – мать выпустила дым. – Он рано ложится.   — Даже в Рождество? — Ага.  — И сколько вы видитесь? – фыркнул Кроули. – Четыре часа в день?  — Наверное, поэтому еще не разошлись, – пожала плечами мать и потушила сигарету.  — Он надежный мужик, – признал Кроули.  Мать вздохнула и склонила голову на бок. Она посмотрела на Кроули так, словно ему снова пять лет и он спросил, почему трава зеленая.  — Тони, он ложится спать в полдесятого, блять, вечера. А еще чавкает, когда ест. — Ты говорила, он моет за собой посуду.  — И совсем не пьет. — Не то чтобы это минус, – Кроули выпятил нижнюю губу. — Он, конечно, работает – это дело хорошее, но на ужасно занудной работе: приходит и рассказывает, как кто-то опять вовремя не заполнил какую-то форму.  Мать скривилась. Прям как Кроули.  — Зато он не сидит на твоей шее. Мать махнула рукой и потянулась за новой сигаретой. Плед с узором в хипповском стиле свалился с плеча, и она небрежно закинула его обратно.  — Если Рик тебя так бесит, почему не расстанетесь?  Повисла пауза. Цикады будто пытались перекричать друг друга.  — Люблю его, наверное, – пожала плечами мать и затянулась тонкой сигаретой.  Азирафель не чавкает и не ложится спать в детское время. Он ест изысканно и аккуратно даже чертовы хот-доги с заправки, умудряясь не замарать рубашку капающим кетчупом.  — На днях разбиралась на чердаке. Нашла комиксы про Бэтмена, пару горшков, красный плед, – я думала, потеряла его, – подушку в виде коровы, "Краткую историю времени", "Норвежский лес", журналы "Хаслер" – тут мне пришлось спуститься за перчатками. — Эй! – возмутился Кроули. – Я не грязнуля. — Альбом с сухоцветами, – как ни в чем не бывало продолжила мать, – кассеты "Blink-182", "Металлики", "Depeche Mode", "Nine Inch Nails", "Led Zeppelin" и прочих, блокноты с рисунками цветов и дорожный знак. Тебе что-то из этого нужно? Знак сильно потрепало временем, но все остальное в хорошем состоянии.  — Не-а. — Значит, продам на барахолке. Мать никогда не страдала собирательством и излишней привязанностью к вещами, но питала слабость к барахолкам и блошиным рынкам. Маленькому Кроули тоже нравилось – каждый ребенок любит глазеть на кучу странных предметов, тыкать пальцем и спрашивать, что это. Мать всегда отвечала.  — Дурак, кстати, этот Ватанабэ.  — Ты что, читала? – Кроули приподнял брови. — Ага.  Не то чтобы матери было чуждо чтение, но рядом с разбросанными по всему дому пачками сигарет обычно валялась бульварная литература: небольшие книжонки с яркими обложками и мягким переплетом. Такие книжки как ситком про заурядную американскую семью: он, может, в самом деле смешной, но, проведя весь день перед телевизором, к вечеру чувствуешь, как из уха вытекает разжиженный мозг.  — А почему дурак? — Потому что влюбился в дуру. И чуть не проворонил хорошую девчонку. Ну, ту, что на пары с ним ходила.  — Мне тоже больше нравилась Мидори, – пожал плечами Кроули.  — Она искренняя. Искренность, Тони, дорогого стоит. А та, больная, на искренность не способна.  Мать всегда со скепсисом смотрела на душевные заболевания, если речь не шла о психах, которые с воплями бегают по кругу и обмазывают стены собственным дерьмом.  — Она же больная. — А кто из нас не больной, скажи мне? Не существует здоровых – есть недообследованные, – заявила мать важным тоном. – Не оправдание это. — Она искренне любила Ватанабэ, – заметил Кроули. — Она выбрала себя и свою придурь. Что это за любовь такая, если в конечном счете выбираешь себя?  Мрачный взгляд уставился на родную аллею. Маленький Кроули носился между величественных стволов, бабушка кричала, чтобы он не топтал траву и не залезал на деревья. А они такой причудливой изогнутой формы, словно созданной, чтобы по ним лазали. Раз – и все, только бы роста хватило подтянуться.  Вельзевул сбежала в неизвестном направлении. Джеки, прознав, отправил за ней людей, к счастью, не втягивая в это Кроули. Кроули молча завидовал. Конечно, он не хотел попасть на прицел к киллерам – он хотел взять Азирафеля в охапку и уехать подальше отсюда. Может, на какие-нибудь острова. Или в маленькую тихую деревушку в центре Европы.  Гавриил и правда по-своему понимал слова "тонкий подход": после показательного разноса на очередной планерке, он повысил зарплату Азирафелю и Дункану Коннелли. Мать с победным видом подлила джин в стакан.  — Тебя кто-то бросил? Кроули повернул голову, сведя брови к переносице.  — Выглядишь так, будто бросили.  Джин медленно качнулся от стеклянной стенки к другой. Когда бросали, часто так же тошнило, но можно было найти кого-то другого. Когда никто не бросал, уходить некуда. От безысходности Кроули притащился в родной дом.  Он помотал головой и вытащил новую сигарету из пачки.  Зато они оба остались живы. Можно ли назвать это по-настоящему счастливым концом?  — Да ладно тебе, уважь старушку-мать.  — Тебе пятьдесят девять. — Помнит, ты смотри, – щелкнула языком мать. – Отец твой такой же был: чуть спросишь, как дела, он то рукой махнет, то тему сменит. — Ты его весь вечер вспоминаешь. С чего вдруг?  По обрывистым воспоминаниям матери и бабушки, юный Кроули сделал вывод, что отец, с большой долей вероятности, умер, и практически не думал о нем. Или, может, ему было удобнее похоронить отца и жить дальше.  — Видела его на днях. Сигарета едва не выскользнула из пальцев, но Кроули быстро взял себя в руки.  — Я была в торговом центре с Риком, а он – со своей женой. Блондинка с сиськами, представляешь, а? – усмехнулась мать. – Но, признаться честно, выглядит она шикарно: фигура обалденная.  Они вышли нам навстречу из обувного магазина. Он узнал меня, а я – его. Потом встретились вдвоем в курилке на парковке. Курит те же сигареты, что и раньше. Блондинку с сиськами зовут Лоррейн, она родила ему троих детей. Младший бросил медицинский колледж и подсел на травку. Потом он спросил про тебя. Сказала, что ты вроде как жив, здоров, зарабатываешь прилично.  Знаешь, я в молодости много раз представляла нашу встречу. Думала, накричу, разобью лицо, член отрежу, а оно вот как получилось: ни кричать, ни драться не хотелось.  — А если бы я не спросил? — Все равно бы рассказала – джина еще полно, – мать кивнула на графин.  Кроули сполз в кресле, выцепив новую сигарету. Он переваривал услышанное, глубоко затягиваясь.  У него, оказывается, были младшие братья и сестры.  Сколько бы Кроули не прокручивал это в голове, желание расспрашивать мать, что за торговый центр, запрыгнуть в машину и мчаться на поиски отца так и не возникло. Но, признаться, было несколько проще, когда он лежал в воображаемой могиле. Кроули почему-то всегда представлял ее на отшибе кладбища, совсем не помпезной, даже неухоженной.  Недокуренная сигарета сморщилась в пепельнице. Кроули поднялся с кресла. — Я в кухню. Через пару стаканов Кроули перестал кривиться, как тридцать лет назад, хотя все равно считал джин дрянью. Про отца речь больше не заходила.  Теперь аллея выглядела уныло. Голые ветки не шевелились, словно уснули в неудобном положении.  Весной здесь прекраснее всего, когда еще не заливает дождями, а злое луизианское солнце не жарит так, словно пытается заживо содрать кожу. Азирафелю бы понравилось.  Но они не смогли бы бросить все и жить здесь. За ними придут, и они втроем – Кроули точно не знал, носил ли Рик оружие – будут отстреливаться от дюжины бандитов плечом к плечу, как в боевиках. Только кончится все не по-киношному трагично. Зато умерли бы в один день.   — Твой подарок в машине. — А твой – в гостиной. Мать не знала, когда в следующий раз придет Кроули, но принципиально каждый год покупала подарок и вручала при встрече. Они давно вместе не проводили Рождество. Может, лет двадцать пять, может, больше. Как только Кроули стали звать на ночевки, он утром двадцать четвертого декабря сбегал из дома, лишь бы не сидеть за одним столом с бабушкой, делая вид, что они примерная христианская семья. — Но нам обоим лень вставать, верно? — Верно, – улыбнулся Кроули.  Он подлил себе джин. Цикады не затыкались, а мать, как и тридцать лет назад, лениво покачивала носком и думала о чем-то своем, смакуя ментоловую сигарету.