Жаркий полдень

Он бросил в стакан пару кубиков льда, добавил мятный сироп и залил все взбитыми сливками. Если бы тот парень, что сдавал ему квартиру, увидел этот извращенный способ пить кофе, то вышвырнул бы его отсюда. Но того парня рядом не было, а Драко любил мяту и сливки. Он приставил стул к подоконнику, сдвинул шторы и нашел глазами нужное окно. Тот же этаж, что и у него, почти напротив, видно все отлично. В том, что сейчас в этой квартире никого не было, Драко не сомневался. Он слизнул сливки и отпил кофе. Прохлада разлилась по телу. В июньской Флоренции прохлада днем была роскошью. Грейнджер он оставил в булочной за углом пятью минутами ранее. Она каждый день покупала новые десерты, брала два куска пиццы, улыбалась, прощалась, видимо, единственным итальянским словом, которое знала, и возвращалась в ту самую квартиру, за которой Драко сейчас следил. Можно было легко подумать, что она всего лишь туристка-англичанка, которая решила провести лето в Италии, но Драко точно знал, что страсть к культуре и кухне здесь ни при чем. Он поставил стакан с кофе на подоконник и поймал пальцами шарик цвета дубленой кожи, который нашел как-то на письменном столе и уже по привычке катал туда-сюда, пока следил за окном Грейнджер. Кончики пальцев привычно коснулись гладкой поверхности и оттолкнули шарик к окну. Он глухо ударился о стекло и вернулся обратно. Все началось полгода назад, когда Драко разговорился в кофейне со старой волшебницей. Волшебница любила кофе по-ирландски, а Драко любил истории. Волшебница оказалась бывшей Невыразимицей с уникальной памятью, а Драко — внимательным и довольно сообразительным слушателем. Оказалось, что в Министерстве есть целая картотека учтенных, но утерянных темных артефактов. Они были не слишком опасными, но вполне ценными, хотя о ценности их нынешние владельцы могли и не догадываться, как бывает часто, если что-то переходит по наследству. Этим удивительным свойством уникальных вещей Драко и решил воспользоваться, когда начал расспрашивать волшебницу об артефактах чуть более пристрастно. Они договорились встречаться в кофейне по утрам и вести милые беседы о волшебстве, о прошлом, о свершениях и тайнах. Женщинам старше Драко всегда нравился, особенно когда сам этого хотел, поэтому очаровать ее, вызвать доверие и получить ту информацию, которая была ему нужна, не составило большого труда. Проблемы начались, когда артефакты, найденные им, изученные и часто обезвреженные, начали появляться на черном рынке. Конечно, дело было не в деньгах, конечно, Драко не видел причин от денег отказываться. «Нищета не считает», — часто повторял отец. Драко считал всегда. Артефакты большой опасности собой не несли, но в Министерстве активность заметили. А еще хуже все стало, когда ранним апрельским утром он столкнулся с Грейнджер в той самой кофейне, пока заказывал кофе по-ирландски. Этот цепкий жесткий взгляд Драко запомнил хорошо. Тогда же он понял, что его приятное развлечение в виде поисков артефактов, их изучения, а впоследствии довольно выгодной продажи, закончилось. Грейнджер поняла, кто поставляет артефакты на черный рынок, Грейнджер поняла, откуда Драко брал информацию. Она начала следовать за ним. А потом обошла его. Дважды. Нашла артефакты раньше и переправила их в Министерство в Отдел тайн. Мысль бросить все появлялась в его голове пару раз, но бросить все означало проиграть, а проигрывать Грейнджер он не собирался. Теперь его вело не только любопытство и чувство превосходства, но и азарт. А еще Драко был уверен, что за свой отпуск Грейнджер платит сама, потому что ни один отдел Министерства не стал бы тратить столько на поиски малоопасных артефактов. А значит, в ее крови азарт кипел тоже. Во Флоренции они оба оказались потому, что Драко узнал о незапланированном отпуске Грейнджер. Его интуиция подсказывала ему, что в жизни Грейнджер нет ничего незапланированного. Время и место узнать было несложно: Парвати Патил была болтлива и верила его комплиментам, а Грейнджер — неосторожна. Хотя уже сейчас Драко казалось, что она намеренно рассказала о своем отпуске всем. Драко попадал в ее след, шел шаг за шагом и довольно быстро понял, почему они оказались именно во Флоренции. «Манускрипт Чезаре» — деревянная дощечка с надписью, которая когда-то принадлежала Чезаре Борджиа, а позже была выкуплена Козимо Медичи. Вещь легендарная, но почти мифическая. По слухам, она лишала человека воспоминаний за последние три часа, стоило только прочесть надпись. Для волшебников вещь малополезная: обойтись можно было и Обливиэйтом, но для маглов она открывала огромные возможности. Дверь в квартире напротив открылась — Драко прокатил шарик между пальцев. Грейнджер вошла, поставила два бумажных пакета на плетеную скамейку, откинула волосы назад и прислонилась к стене. Ей точно было так же жарко, как и Драко сейчас. Он подумал о том, что по спине и груди ее стекали капли пота, а волосы на затылке взмокли. Грейнджер собрала волосы и завязала их в хвост, будто подтверждая его мысли, провела рукой от затылка вниз, по шее к груди, видимо, расстегнула пару пуговиц на сарафане, потому что рука ее там задержалась, и оттянула ткань, прилипшую к телу. Иногда Драко казалось, что в его наблюдении за Грейнджер есть что-то нездоровое, но те мгновения, когда он разглядывал ее тело и боролся с возбуждением и любопытством, были редкими. В основном ему приходилось следовать за ней на унылых экскурсиях, смотреть, как она читает или ест. Ела Грейнджер с большим аппетитом. Долго и с удовольствием. Читала, кажется, так же. Еще больше ходила. Ходила Грейнджер так много, что Драко это казалось уже одержимостью, а не любопытством туристки. Но он должен был следить за тем, с кем она встречается, разговаривает, садится рядом. Поэтому последний месяц Драко тоже ходил очень много. Экскурсия в Венецию добила его окончательно. О том, что Грейнджер просто хотелось побывать во Дворце дожей, он подумать не мог, поэтому ходил за ней из зала в зал, следил за каждым движением, меняя свою внешность то оборотным зельем, то маскирующими чарами. Пару раз ему пришлось применять дезиллюминационные. И ничего. Абсолютно ничего. Ровно так же, как и в Риме, когда она полчаса сидела у фонтана Де Треви и ела одно джелато за другим. Драко тогда хотелось схватить ее за руку и утащить уже хоть куда-нибудь, где маглы не будут ходить косяками, прикасаться, толкаться и орать. Слишком много маглов. Так много, что Драко казалось, будто он ими пропах. Теперь она вернулась домой и наверняка собиралась приготовить нечто, что у нее снова не получится: Грейнджер изо дня в день пыталась приготовить какое-то блюдо и изо дня в день выбрасывала его в мусорное ведро. Драко злорадствовал. Пару раз, правда, мысль о том, как он подходит к ней сзади, пока она нарезает овощи, прижимает ее к столу, стягивает вниз шорты, брюки, задирает платье… неважно, что на ней надето, и входит в нее, пускала волну жара по телу. Конечно, всему виной было слишком долгое воздержание: судорожные попытки успеть за Грейнджер, а лучше ее опередить, не оставляли времени на даже ни к чему не обязывающую связь. Но если отбросить дешевые оправдания, ему просто хотелось трахнуть Грейнджер. Во всех смыслах. Вбиваться в нее и слышать стоны, чувствовать, как она течет под ним, видеть, как хватает ртом воздух, как закатывает глаза и дрожит от оргазма. А еще знать, что он получил то, за чем охотилась она. И трахнуть ее снова. Уже с чувством превосходства. От этих мыслей кровь закипала, а челюсти сжимались. В их игре был только один победитель. Это заводило даже сильнее, чем ее полуобнаженное тело, которое он успел изучить пока только глазами. Грейнджер поставила пакеты на стол, придвинутый к самому окну, потянулась, чтобы это окно открыть, но стол был слишком широким и длинным. Поэтому она забралась на него, встала на колени и толкнула окно. На секунду Драко показалось, что Грейнджер его заметила. Он шагнул вглубь комнаты, успев подхватить шарик, который чуть не скатился с подоконника. Но, видимо, ему только показалось, потому что уже через пару секунд Грейнджер со стола слезла и начала распаковывать пакеты. Он даже следить за этим не хотел, потому что видел каждый день, как Грейнджер с упоением нюхает овощи и пробует выпечку, но в самый последний момент почему-то задержал взгляд. И именно это его спасло. Из уже почти пустого пакета Грейнджер достала дощечку. Ту самую дощечку, если верить описанию и рисункам. Льдинки в стакане кофе продолжили таять, шарик упал и покатился по полу, входная дверь с грохотом захлопнулась.

***

Эта жара ей нравилась. Намного лучше, чем мерзнуть в июне в Лондоне. Она наслаждалась местом, наслаждалась людьми, тем, что впитывала их жизнь, их настроение, их красоту и яркость. Здесь хотелось жить и влюбляться, вкушать и отдаваться чувствам, эмоциям, солнцу. Но и забывать о том, зачем она здесь на самом деле, Гермиона не собиралась. Она убрала со стола покупки, сунула дощечку в кухонный ящик, выпила залпом почти бутылку воды и уже потянулась к персику, который должен был стать ее первым персиком в этом году, но тут в дверь постучали. Коротко и сухо. Гермиона нахмурилась: она никого не ждала. Ей нравилось, что почти месяц ее никто не беспокоил и она могла насладиться одиночеством. Почти одиночеством. Хотелось притаиться и не открывать, но Гермиона решила быть взрослой. Это могла быть ее арендодатель, Паола, а у нее был свой ключ. А быть обнаруженной посреди комнаты с персиком в руке, когда ты делала вид, что тебя здесь нет, совсем не хотелось. Она бросила взгляд в зеркало, поправила волосы, собранные в пучок, хотела застегнуть пару пуговиц на сарафане, но решила, что так выглядит расслабленно и немного по-итальянски. Стук повторился. Она открыла дверь. Это была не Паола. Резкий рывок — ее пальцы схватились за дверь. Его рука ее опередила. Малфой был быстрым, неожиданно сильным и ненормально ловким. Он вцепился в ее запястье. Гермиона дернулась — руку жгло, Малфой не отпускал. Она попробовала увернуться, но он поймал ее за плечо, толкнул на себя, потом каким-то непонятным образом подхватил, сделал несколько шагов от двери, пока Гермиона брыкалась, и резким движением усадил на стол. Руки ее оказались за спиной, ладони — прижатыми к столешнице, а Малфой — неожиданно близко. Он тяжело дышал и смотрел на нее в упор, нависая. Адреналин разогнал кровь по ее венам с такой скоростью, что закружилась голова, на лбу выступила испарина, а сердце застучало где-то в горле. Гермиона прикрыла глаза и медленно выдохнула. Она испугалась не Малфоя, а того, как быстро все произошло. Его крепкие пальцы по прежнему сжимали запястья ее обеих рук, и оторвать их от стола она не могла никак. Гермиона раскрыла глаза и выдержала взгляд Малфоя. — Скучала? — прохрипел он, скривив губы. Так близко Гермиона не видела его давно. За это время на лице его появилась щетина, которая ему, как ни странно, шла, волосы отросли, и даже кожа покрылась загаром, хотя Гермионе всегда казалось, что это невозможно: Малфой должен был поглощать солнечный свет. — Думала о тебе, ночами не спала, — она резко выдохнула. — Отпусти руки. Но Малфой ее как будто не слышал. — Манускрипт у тебя? От него пахло чем-то свежим и волнующим. Не мылом — чем-то дороже. — Манускрипт? — Она вопросительно подняла бровь. Запястья горели под его пальцами, но вырываться было глупо: Малфой сильнее, он ловкий и быстрый, а палочка слишком далеко. Как она могла о ней забыть? Расслабилась в магловском мире… Малфой наклонил голову и посмотрел на нее пристально. Легкий ветерок подул через открытое окно, и по спине прошла прохлада. От этого наслаждения жаркого дня Гермиона вздрогнула и покрылась мурашками. Коснулся ли ветерок кожи Малфоя, Гермиона не знала, но то, что он вздрогнул тоже, — заметила. Вздрогнул и как будто смутился этого: отвел глаза на секунду, но тут же поднял их и уставился на нее. — Я о том манускрипте, Грейнджер, который был у тебя в руках пять минут назад, — он прищурился. — «Манускрипт Чезаре», кажется. Гермиона закусила губу и задумчиво свела брови. — Откуда ты знаешь, что было у меня в руках пять минут назад? Он продолжал смотреть на нее в упор молча. Она отвела глаза и постаралась это сделать растерянно, но улыбка предательски расползлась на лице. — Может быть потому, Малфой, что ты следил за мной и даже не особо старался скрываться? Малфой улыбнулся тоже, но не самодовольно, а злорадно. — Заметила. — Сложно было не заметить: ухмылка, наглый взгляд и вечно насмешливо искривленный рот. А еще ты убираешь волосы вот так, — она мотнула головой. — Почему-то на каждой экскурсии был кто-то, кто отчаянно напоминал мне тебя. Ну не любовь же это? — мурлыкающим голосом произнесла она. — Надеюсь, что нет, — ответил он со снисходительной улыбкой. И тут же его взгляд изменился: — Где манускрипт Чезаре? — Чезаре… — протянула она. — Хм. Слышала что-то, на экскурсии, но… Малфой вклинил ногу между ее колен, придвинулся и оказался так близко, что Гермиона почувствовала жар его тела. Дышать стало трудно, а руки захотелось вырвать из его хватки немедленно. Она была уязвимой: без палочки, обездвиженная, в легком, расстегнутом на несколько лишних пуговиц сарафане. Эта жара, близость Малфоя, такого горячего и решительного сейчас… Ткань его льняных брюк касалась голой кожи ее бедра. Внутренней части, самой чувствительной и сокровенной. — Давай мы не будем играть в эту игру, — прошипел он. — Ты здесь из-за манускрипта, я тоже. Гермиона смотрела на жилку, бешено бьющуюся на его загорелой шее, и думала только о том, как часто сейчас стучит его сердце. Это доставило ей какое-то особое, сладостное удовольствие. — Я предлагаю тебе сделку. — Он приподнял подбородок и взгляд его изменился. — Ты отдаешь манускрипт мне, и я… — уголок губ дернулся, — не рассказываю никому, что ты используешь данные из архива Министерства в своих интересах. Что по сути занимаешься той же контрабандой артефактов, что и я. Разница только в том, что ты их не продаешь. — Он ухмыльнулся. — Насколько я знаю. От удивления Гермиона открыла рот, а потом начала беззвучно смеяться. Малфой пытался ею манипулировать, но делал это как будто вполсилы. Он точно мог придумать что-то более коварное, но, кажется, даже не пытался. — Малфой, — произнесла она отсмеявшись, — я здесь в отпуске, который оплатила сама. Я гуляю, наслаждаюсь природой, едой, искусством. Я ничего ни для чего не использую. — Она приблизилась к нему. — Ты бредишь. Он провел языком по пересохшей губе. Это простое движение ее заворожило. Такой влажный и розовый язык, такие сухие губы. Капелька пота скатилась по виску. Мысли ее утекали куда-то далеко. И от него так приятно пахло. Еще приятнее теперь — когда кожа была горячей, а сердце гнало кровь по венам. Почему она не замечала, что он так привлекателен? Или он не был? Или это Италия добавила ему очков? Или воздержание? Стоило взять себя в руки. — Хорошо, — протянул Малфой, — я готов отдать тебе половину того, что выручу за него. — Я должна отдать тебе то, что уже принадлежит мне, чтобы получить с этого половину? — Гермиона прищурилась. — Звучит как… — она попыталась подобрать цензурное слово, — обман. Малфой опустил голову и медленно выдохнул. Он раздражался все больше, и Гермионе это нравилось. — Малфой, отпусти, пожалуйста, у меня руки затекли, — ровным голосом произнесла она. И он, к ее удивлению, отпустил. Но от стола не отодвинулся ни на дюйм. Поставил руки по обе стороны от нее и наклонил голову, будто разглядывая ее бедра. Платье задралось, и Гермиона хотела его одернуть, но потом решила, что это будет выглядеть жалко. Запястья ныли, и их захотелось размять. — Больно? — вдруг спросил он. — Немного даже приятно, — усмехнулась она, глядя на него. Его взгляд обжег. Малфой медленно выдохнул, а Гермиона резко вдохнула. Он посмотрел на ее губы и задержался. Вечер становился прохладнее, но тот воздух, который разделял их, накалялся. В тишине комнаты она слышала только его дыхание и стук собственного сердца. — Я ведь не уйду, — произнес он вдруг охрипшим голосом. — Я месяц за тобой наблюдал, и ни с чем я не уйду. Гермиона нервно сглотнула. Ее бросило в жар, но не от страха, а от странного возбуждения, которое прошло по телу от его слов. Солнце уже заходило и отражалось алыми пятнами на белой стене позади Малфоя. — Где манускрипт? — спросил он. — Нет никакого манускрипта, — ее голос дрогнул, — это сувенирная дощечка была. Маме в подарок купила. Могу показать. Его горячее дыхание едва касалось ее груди. Это возбуждало. Она не могла оторвать взгляд от родинок на его шее и всеми силами старалась не дрожать от волнения, которое накрывало все сильнее. Целый месяц она ждала того дня, когда они столкнутся лицом к лицу, думала о том, как это будет. И если сначала эта мысль ее раздражала, то потом начала увлекать, а еще позже — манить, когда она заметила, как он наблюдает за ней ночью. Она перестала задергивать шторы, она купила кружевную ночную сорочку и знала, что та едва прикрывает ее тело во сне. — Манускрипта нет? — произнес он почти безразлично. — Нет, — она мотнула головой и задрала подбородок. — Есть персик. — Улыбнулась и добавила: — Хочешь персик? Замешательство на его лице приятно пощекотало затылок. Гермиона не стала ждать ответа и потянулась к вазе, которая стояла рядом на столе, точно зная что вырез сарафана обнажает ее грудь ровно настолько, чтобы это стало откровенно, но не вульгарно. Она взяла персик, покрутила его в руке и поднесла к губам. От взгляда Малфоя вспыхнули щеки. Гермиона вонзила зубы в сочную мякоть и откусила кусок, облизнулась и начала медленно пережевывать. По спине бежали мурашки, ладони и стопы горели, как и глаза Малфоя, который следил за ее ртом, не отрываясь. Гермиона откусила еще раз. Не успела поймать языком капельку сока, та стекла по подбородку, упала ниже ключицы, потом еще ниже и скользнула в ложбинку груди. «Даже эротично», — промелькнула мысль. Губы Малфоя разомкнулись. — Персик я не хочу. — Он сглотнул. Опустил глаза в вырез платья. — Я хочу тебя. Его пальцы подцепили пуговицу, тут же расстегнули, а в следующую секунду Малфой наклонился и коснулся горячим языком ее груди там, где только что была капля сока. Волна жара прошла по телу, разлилась мурашками и перехватила дыхание. Все случилось так быстро, что Гермиона не успела понять, как ладонь Малфоя оказалась на ее голом бедре, как его губы захватили кожу на ее шее, и почему она все еще его не оттолкнула. Ей нравилось дразнить его, нравилось думать о том, что он ее хочет, нравилось фантазировать о том, как он мастурбирует, наблюдая за ней в окно, но к языку Малфоя на своей груди Гермиона оказалась не готова. — Подожди, — выдохнула она едва слышно. Он оторвался от нее на секунду и перевел помутневшие глаза на ее губы. — Да, — его голос охрип, — персик, я помню. Можешь продолжать: мне не мешает. Он вернулся к ее шее, и Гермиона зажмурилась. Он был не просто ее конкурентом, он был тем, кто нарушал протоколы, правила и нормы, он делал, что хотел, и это сходило ему с рук. Гермиону раздражало в нем все, кроме, кажется, его губ, и рук, и запаха, и плеч… Ее тело сдавалось слишком быстро, и времени опомниться почти не оставалось. Если она позволит ему поцеловать себя, то все полетит к чертям. Через пару минут они окажутся на этом полу, или на столе, или в кровати… — Малфой, — она уперлась руками ему в грудь и резко выдохнула, чтобы собрать всю свою волю, — я не хочу с тобой спать. Кажется, он ухмыльнулся в изгиб ее шеи, Гермиона вздрогнула. Его губы были так близко, почти у самого уха, что она чувствовала прикосновение щетины к щеке. — Я не предлагаю тебе спать. — Его голос острыми когтями прошел по затылку, дыхание перехватило. Гермиона провела языком по пересохшему небу. Она все еще упиралась руками в его грудь, но Малфой этого будто не замечал. Пальцы горели, хотелось провести ими вверх-вниз, забраться под тонкую ткань рубашки, почувствовать голую кожу, пройти кончиками пальцев и вонзить ногти. — Ты мне не нравишься, — сдавленно прошептала она, стараясь не думать о том, что стоит ей немного повернуть голову — и их губы встретятся. — Я как-то переживу, — он провел носом по ее скуле. — Мне нравятся хорошие парни, — ее шепот звучал сдавленно, но выровнять голос не получалось никак. — М-м, жаль. Я плохой, — он обхватил ладонью ее затылок, и Гермиона поняла, что теряет даже призрачный контроль. — Я тебя не хочу, — почти отчаянно выдохнула она. Прозвучало жалко. Тело дрожало, сердце стучало в горле, волны предвкушения проходили по позвоночнику одна за другой, но сдаваться было нельзя. Малфой, словно змей-искуситель, опутывал и ее тело, и ее разум. Он был паршивым кандидатом для поцелуя, еще худшим — для секса. Правда, мурашки по ее телу были готовы с этим поспорить. Малфой замер. Отстранился. Убрал руки, отступил на шаг, и в одну секунду стало холодно. Ее собственная ладонь соскользнула с его груди. — Не хочешь? — бровь вопросительно выгнулась. Она мотнула головой и сползла со стола. Ее тело ее ненавидело. Она себя немного тоже. Они стояли на расстоянии фута, и это казалось неожиданно далеко. Малфой только поджал губы, но не сказал больше ни слова. Смотреть на него было невыносимо. Все внутри горело, между ног было мокро, стоило протянуть руку, и такое желанное вновь оказалось бы рядом. Гермиона резко выдохнула и развернулась к столу. Ей нужно было остыть. Отдышаться, отрезветь и снова начать разумно мыслить. Малфой должен был ее обманывать, насмехаться, выуживать информацию и шантажировать. Все шло верно ровно до той секунды, пока его язык не коснулся ее груди. — Наверное, теперь самое время попробовать твой персик. Его голос прозвучал так хрипло и низко, что по телу прошла дрожь. Ноги подкашивались, взгляд скользил по грубой поверхности столешницы. Персик… Гермиона растерянно опустила глаза и посмотрела на свою руку. Она все еще сжимала тот самый персик, который предлагала ему, но надкусила сама. Малфой оказался прямо за ее спиной вмиг, коснулся грудью лопаток, рука обхватила ее ладонь, подняла вверх и потянула назад. Гермиона оглянулась и успела увидеть, как его ровные зубы вонзаются в сочную плоть, как сок бежит по запястью, как язык Малфоя слизывает капли, а в следующую секунду сама Гермиона потянулась и поймала его губы своими. Сладкий вкус, манящий запах, горячий язык, трение кожи. Малфой толкнул ее вперед, край столешницы вонзился в бедра, Гермиона ахнула, выставила руку, чтобы не упасть. Малфой навалился на нее и почти прижал к столу. Провел носом по задней поверхности шеи, царапнул зубами, прохрипел неразборчивое, а потом вполне четкое, но тоже хриплое: — Насколько сильно не хочешь, Грейнджер? Его рука скользнула между их тел, задрала сарафан, жаром прошла по голой коже ягодицы и легла между ее ног. Там было горячо и влажно, и врать Малфою стало бесполезно. Гермиона всхлипнула. Малфой нагло ухмыльнулся прямо над ее ухом. По телу прошел ток. Остановить, оттолкнуть, вырваться… Вместо этого она прогнулась в пояснице и прижалась ягодицами к его бедрам. Палец Малфоя прошел по клитору сквозь сетку трусиков, и Гермиона схватила ртом воздух, чтобы не застонать. Она вцепилась в его плечо чуть ниже локтя, но точно не для того чтобы оторвать его руку от себя, а чтобы чувствовать, как напрягаются его мышцы, когда он ласкает ее между ног. И ласки стали смелее. Его палец скользнул вдоль клитора, спустился к влагалищу, надавил, только чтобы подразнить ее в предвкушении наполненности. Ладонь второй руки нахально сдвинула полу сарафана в сторону и обнажила грудь. Он тяжело дышал, скользил губами по ее шее, и в этот момент стало ясно, что принцип «мне нравятся хорошие парни» полетел к чертям. Гермиона раздвинула ноги шире, позволяя Малфою ласкать ее широко раскрытой ладонью, и он это заметил. Прикусил мочку, втянул в рот, простонал — Гермиона сжала бедра. — Не смей ничего говорить, — рвано прошептала она. — Ты наглый мерзавец. — Звучит как флирт. Он развернул ее к себе рывком, прижал крепко и впился губами. Голова шла кругом, воздуха не хватало, и оставалось только захлебываться в желании и ощущениях. — Где кровать? — он едва оторвался от нее. — Там, — Гермиона махнула рукой, — дверь… спальня. Она не думала, что она такая легкая, она не думала, что он такой сильный. Малфой выглядел гибким и выносливым, но никогда — сильным. Теперь он в пять шагов преодолел расстояние, которое отделяло их от широкой кровати, бросил Гермиону на матрас, скорее бережно, чем отчаянно, расстегнул и сбросил с плеч рубашку, не отрывая жадного взгляда от полуобнаженной груди, расстегнул брюки и стянул их с себя вместе с бельем. От неожиданности Гермиона не успела отвести глаза и уставилась на его член. — Устраивает? — спросил Малфой, заметив ее взгляд. — Вполне, — кивнула она и облизнула губы. В голове яркой лампочкой зажглась мысль: «Это Малфой! Малфой! Малфой!» Он опустился на кровать между ее ног, и дыхание перехватило. Сарафан был расстегнут наполовину, задрался, открывая бедра почти полностью, но рядом с обнаженным Малфоем Гермиона была почти одета. И от этого как будто спокойна. Она вдруг положила ладонь ему на грудь и прошла пальцами по заметному шраму. Почти забыла, откуда он и кто его нанес. — Метку разглядывать будешь? Она ухмыльнулась и выгнула бровь почти как он: — Раздевать не будешь? — В этот раз нет. В этот раз… Он наклонился в сторону, подцепил брюки, достал из кармана что-то блестящее, и Гермиона тут же догадалась что. Она никогда не задумывалась, насколько странно порочно ждать, когда мужчина наденет презерватив и войдет в тебя. Не сбрасывать все на страсть и помутненность рассудка, а остаться в этом мгновении один на один со своим желанием, признать его и зайти дальше. Гермиона раскрыла полы сарафана, обнажая грудь, и провела по ней ладонью. Тело отозвалось. Она сжала сосок и посмотрела на Малфоя, который заметил ее игру с собой, а потом сдвинулась ниже, чтобы прижаться изнывающей от ожидания промежностью к его бедру, прикрыла глаза, выгнула спину, беззастенчиво потерлась о него, и тягучее удовольствие разлилось по венам. — Нежно или грубо? — спросил он хриплым голосом, ложась между ее ног. — Лучше нежно. Сначала, — ее губы вдруг задрожали, и сдержать это Гермиона не могла. Он обхватил ее бедра, придвинул к себе, прошел пальцем вдоль кромки трусиков на животе, одним движением стянул их, отбросил и замер. Он разглядывал ее так пристально и дышал так часто, что Гермионе начало казаться, что с ней что-то не так, но когда он прошептал: «Как красиво», — она застонала. А через мгновение почувствовала давление там, где нуждалась в нем больше всего. Медленные уверенные толчки разливали по ее телу жар. Гермиона обхватила плечи Малфоя и уткнулась в его шею. Она старалась стонать тише, потому что знала, что окна открыты и слышно ее будет всей улице, но когда Малфой сжал ее ягодицы и начал двигаться быстрее, сдержаться уже не смогла. Она кусала губы, закрывала рот ладонью, но стоны вырывались из горла. Малфой поднял ее бедра, угол входа изменился, и теперь с каждым толчком она забывала себя. — Поцелуй меня… — прошептала она дрожащими губами. И это было то, чего она по-настоящему хотела. Его горячие губы впились в ее рот, язык проник внутрь и начал повторять то, что сейчас делал его член. Гермиона устала дрожать, устала чувствовать и сжимать внутри себя пружину, ей казалось, что еще немного, и она не выдержит той лавины ощущений, которая сваливалась на нее раз за разом. Ее пальцы нащупали соединение их тел, прижались к клитору и начали двигаться быстрее и резче, чем обычно. Она кусала губы Малфоя, слышала его сбивчивое дыхание и тихие стоны, и это приближало оргазм. Он накрыл почти внезапно. Заставил все тело замереть, потом напрячься, а потом разлился током до самых кончиков пальцев. Толчки продолжались, а ее тело теперь наслаждалось по-другому. Оно чувствовало, как кто-то наслаждается им, кто-то все еще напряжен и заряжен, кто-то все еще не может остановиться, пытаясь достигнуть разрядки. Кто-то судорожно гладит ее грудь, живот и шею, целует, разливает удовольствие секунда за секундой. В одно мгновение Малфой замер, застонал, напрягся, почти до боли сжал ее бедро, почти навалился, но выставил руку вперед, чтобы не упасть, и резко выдохнул. Гермиона раскрыла глаза. Она хотела запомнить, как он выглядит, когда уязвим.

***

Солнце зашло за горизонт, и тело Гермионы ласкал теплый воздух. Малфой раздел ее уже после того, как все закончилось, и стал разглядывать, обводя пальцем грудь, пупок, лобок. Гермиона хотела смутиться, но под его взглядом ей как будто нечего было смущаться. По крайней мере, сам Малфой спокойно лежал рядом с ней без одежды. — Ты меня обманула? — задумчиво произнес он, поглаживая ладонью бедро. — Сувенирная дощечка? — он ухмыльнулся. — Я могу показать, — с улыбкой сказала Гермиона. Она выбралась из постели и соблазнительным, как ей хотелось думать, шагом направилась в кухню. Выдвинула ящик и достала дощечку. Малфой разглядывал ее, пока она шла обратно, и был похож на сытое животное. Гермиона протянула ее ему и легла рядом. Деревянная дощечка была раскрашена ярким тосканским орнаментом, а в середине чернела надпись на итальянском. Малфой провел пальцем по краю дощечки, обвел надпись, и слова начали расплываться. То, о чем она не подумала, — магия Малфоя разрушала иллюзию, наскоро созданную Гермионой. Иллюзия устояла бы в руках магла, но Малфой был волшебником. На секунду Гермиона решила, что в том, что Малфой прочтет истинную надпись на манускрипте, страшного ничего нет — он всего лишь забудет последние три часа. Три часа. Она резко накрыла дощечку ладонью. — Не читай, — произнесла нервно, и сердце ее забилось чаще. Малфой повернул голову, уставился на нее и уткнул язык в щеку. Посмотрел долгим взглядом и, растягивая гласные, произнес: — Похоже, Грейнджер, кого-то ждет наказание за слишком хорошее вранье. Ну или награда.