грязные танцы

Клинок — универсальный язык. Пламя, наверное, тоже, но Капитано предпочитает холод. Рассматривая в темное зеркало ожог на груди, который оставил кулак Мавуики, мужчина слабо улыбается, обводя пальцами черный, обугленный след. Новый боевой шрам разительно выделяется между старыми ранениями, уже побелевшими от времени. Что за очаровательный подарок… Он давно не получал ничего такого; бесконечно долго побеждал, не позволяя даже прикоснуться к себе. Помощник предлагает испить целительное зелье, но Капитано отказывается. Хочется, чтобы болело; чтобы тянуло, когда ткань рубахи терлась об ожог, и чтобы каждое движение напоминало, как он еще немного, и проиграл бы, если бы не ветер ночи. Или победил; он как раз поднимался на ноги, готовясь нанести еще один удар, когда волшебная дымка обволокла тело и утянула в небытие. Засыпая, он видит сон, где играет с волосами Мавуики; рыжие пряди загораются языками пламени. Огонь медленно пожирает плоть, но Капитано не останавливается даже тогда, когда от ладони остаются обугленные кости; терпит боль, вглядываясь в лицо девушки. Когда мужчина просыпается, лагерь наполняет запах паленой плоти. … Девушки из Снежной хрупкие; он постоянно боится что-то сломать, даже если касается любя и осторожно, до дрожи под пальцами нежно. И с обычными женщинами, и с другими предвестницами… Капитано никому не желает лишней боли; для жестокости есть одно единственное верное место — бой. Когда Колумбина предлагает чай, протягивая блюдцо на крошечной ладони, он страшится разбить дорогой фарфор. Когда Арлекино зовет на спарринг, он привязывает к себе левую ладонь и специально неправильно держит меч. Когда Сандроне необходимо подсадить на очередное изобретение, он не дышит, поднимая хрупкое тело так же легко, как поднял бы стакан виски. А Мавуика другая, до одури сильная, и контраст дурманит. Перед глазами плывет очередной отчет, и рука против воли касается груди, где горит ожог. Хм. … Если Снежная желала решить конфликт мирно, то зачем послала Капитано? Это Доктор и Банкир смогли бы, а он… не знает, как сказать, что думает, когда Мавуика обходит военный стол. Руки на груди, крест на крест. Под оранжевыми глазами считывается немой вызов. Кажется, Архонт Пламени тоже не знает, как разговаривать. Капитано открывает и закрывает рот, и хорошо, что шлем скрывает растерянный вид. — Может, еще один поединок? — предлагает мужчина. Блик времени, и военный стол скрипит, принимая на себя сдвоенный вес. Каждый поцелуй Мавуики обжигает, оставляя алый, пузырящийся след на плоти, но Капитано не смеет даже стонами просить, чтобы она остановилась. От боли перед глазами чернеет, но он так давно вообще не испытывал ничего, что не против и пытки, потому что когда он опускает руки на стан девушки, она даже не вздрагивает. Пиро Архонт вновь побеждает; он позволяет, чтобы пламенные ладони заползли под шлем. Капитано просыпается, падая с кровати, и разочарованно вздыхает. Трет глаза устало и поднимается на ноги, чтобы изнурять себя тренировками. Он солдат, не мальчишка. … Фатуи несут мир и новый порядок, но Капитано знает, что конкретно он несет лишь разрушение. Пламя Мавуики очищает земли, даже если уничтожает; пепел превратится в удобрение, и заброшенные деревни превратятся в цветущие луга. Мороз же оставляет по себе только истощение; мороз невозможно прервать или насытить. Иней и разложение похожи, и глядя в липкий, черный гной, который захватывает Натлан, Капитано и бездна чувствуют странное родство. Незваные, непрошеные гости. Ожог на груди не заживает. … Когда они наконец встречаются в реальной жизни, Капитано не помнит, когда спал в последний раз. Какой-то фестиваль между племенами, какие-то бешенные пляски с огнями и фейерверками, что-то про мир, содружество и священное пламя, и Мавуика танцует тоже. Это все, что он запоминает; завороженно следя за движениями девушки, окруженной… подругами? Как необычно, Архонт, не ведущий себя, как бог. Огненная вода щекочет небо, когда он осушает стакан в один глоток; приподнимает черное полотно ткани, которое скрывает лицо. В миг, когда это происходит, на закованное в сталь запястье ложится женская ладонь. И в первый раз в жизни это не выглядит карикатурно. И мир взрывается; Мавуика зовет на танец. Капитан бы залез Мавуике под кости и поселился бы в сердце, но пока еще не нашел способ разорвать её плоть, не лишив жизни. И он утоляет свой голод иначе; лишь опускает ладони на бедра девушки и сползает, будто жалкий раб, на пыльный пол танцпола. Он целует её в грудь, приподнятую маленьким топом, в живот, приоткрытый шортами с низкой посадкой, в выпирающую тазобедренную кость — и поднимается наверх, чтобы поцеловать еще раз, в губы, в щеки, в нос и подбородок, пока она смеется, закапываясь пальцами в его волосы. Он понимает, что это сон. Он не просыпается, насильно удерживая себя в плену одури. Мавуика уклоняется от его новой попытки поцеловать её в губы, прогибаясь в позвоночнике. То, как свято она уверена в том, что он удержит её… Капитано издает хриплый звук, одинаково похожий на смех и на возмущение, и опускает губы на девичью шею, но не успевает поставить след, как девушка выравнивается и хватает его за лицо, прижимая его лоб к своему. Их губы приоткрыты, они не хватают воздух, потому что позабыли, что людям нужно дышать; они ловят поцелуи, потому что им не нужен кислород, а только страсть. Руки Капитано скользят по телу Мавуики, а её ладони не покидают его волосы, его затылок и плечи; прикосновения не останавливаются ни на миг. … Морок проходит, когда ожог заживает. Пламя в груди наконец-то гаснет.