грязные танцы

Иней причудливыми, неровными, языческими узорами расползается по смуглой коже; Мавуика ощущает, как контроль выскользает из рук, как песок времени — из пальцев. Капитано больше не смеется и не отстраняется, чтобы придирчиво оценить новый ледяной цветок, расцветший поцелуем на девичьей щеке. — В губы, — просит вдруг она, сорок градусов абсолютной, смертельной опасности. Коричневые, настолько светлые, что почти оранжевые глаза смотрят в упор сквозь странную дымку непонятной эйфории; Капитано почему-то не находит ни одной причины для отказа. Это ощущается правильно. Взрослые люди тоже отдыхают, от собственных титулов и ответственности. Долг же ожидает за плотно закрытыми дверями военного кабинета. Капитано собирается наслаждаться каждым мгновением. Он ловит руки Мавуики за запястья — от неожиданности она даже поддаётся, — и заводит за голову, чтобы хоть как-то уберечься на время от неизбежных ожогов. — Не двигайся, — приказывает, а не просит Капитано, и по срывающемуся дыханию Мавуики понимает, что совершенно случайно добивается не того, — впрочем, тоже вполне удовлетворяющего, — эффекта. С ней наверняка никто и никогда так не разговаривал. Но он тоже почти бог; или так заставляет думать Пьеро. В комнате слишком жарко. Капитано захватывает поцелуем губы Мавуики; знает, что дело совсем не в температуре, но признавать правду отчаянно не желает. Лед и огонь — давние враги и самый бесполезный союз, и подобный симбиоз — абсолютная глупость, способная уничтожить обоих. Но Мавуика, легко высвободив одну руку, обнимает за шею и путает пальцы в его длинных волосах, поэтому законы физики, анатомии и морали вылетают из головы пустым звуком как-то сами по себе. Тихий стон Мавуики, совсем не богини огня, не здесь, не сейчас, не в руках Капитано заставляет стоическим усилием воли прервать поцелуй. Не потому что собственные губы жжёт адовым огнем, а потому что девушку бьёт мелкая дрожь. Мужчина очень надеется, что не только от холода. — Еще, — требует она, прерывисто дыша. Морозная корка на чужих устах говорит, что стоит остановиться, пока не стало слишком поздно, но тянущий ком внизу живота утверждает обратное. И Капитано лишь кивает; в глазах Мавуики горит неприкрытое, первобытное желание. Одежда, — на снятие брони уходит больше, чем хотелось бы, — летит на пол через минуту, и наглый взгляд Мавуики говорит слишком о многом, чтобы останавливаться сейчас. Ожидание, длящееся чёртову вечность, с первой встречи, с первого взмаха меча, мучительное, томительное ожидание, не даёт ни секунды больше на раздумья. Для нежности, — каждый поцелуй оставляет рану, — и осторожности, — каждое движение привносит боль, — нет времени. Ни тогда, ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Ожоги заполняют извилистую дорожку от ключиц до паха и обратно, — сумасшедший резонанс на грани между удовольствием и пыткой, — и Капитано даже не старается вспомнить, когда и с кем в последний раз было настолько хорошо. — Давай же, — хрипит Мавуика на ухо; ладонь обхватывает и сжимает член. Особых усилий для выполнения просьбы прикладывать не приходится: девушка сама раздвигает ноги, и Капитано остается только помочь себе рукой. Остатки самосохранения окончательно исчезают в животном инстинкте: он входит резко, на всю длину, так, что она вздрагивает под ним, прикрывает на секунду глаза и чуть слышно стонет, прикусив покрытую изморозью губу. Он бы сломал кого-то другого так, но не её. То ли боль, то ли истинное наслаждение, — ощущения размыты слабой границей и не запутаться исключительно тяжело, — распаляет лишь сильнее с каждым мгновением. Капитано, ловя каждый отклик раскаленного тела в собственных руках, подстраиваясь под чужое дыхание, под малейшее сокращение мышц, чувствуя, на что Мавуика реагирует: сперва резко вверх и медленно — вниз, обратно. Невероятно. … Когда Мавуика просыпается, она обнаруживает на окне следы инея. В разгар самого жаркого лета.