Письма друзьям.

Друг мой ненаглядный! Ты не поверишь, но каждое утро я просыпаюсь с мыслью "Надо написать письмо". Вот ей-богу. Но не писалось как-то. Наверное потому что сама по себе поездка носит неоднозначный характер и любую хорошую весть я боюсь спугнуть. В общем, принимай любую версию, кори меня, пинай за отсутствие вестей, но знай одно - про тебя помню.  И как можно вообще забыть о том Свете, что ты мне несешь? Свете, который спасает мою израненную душонку в самое темное и неопределенное время? Так что не думай. Спасибо, что со мной родители и, конечно, Тата. Так что если Всевышний меня и оставит, то она точно нет. Я ей очень верю. Хоть я и не могу разгадать причины столь сильной привязанности, это нисколько не умаляет моего пиетета к ней. Так, ладно, собираю сопли - перехожу к делу.  Непосредственно о триппе. (Поездке, то бишь). Вот знаешь, есть такое странное чувство, когда ты знаешь на что идешь, но при этом все оказывается иначе? Не хуже и не лучше, а просто иначе. Нашу поездку с папой в Израиль я первоначально вообще всерьез не воспринимаю и отношусь к ней как к способу успокоения родителей - мол, обследуют, ничего не найдут и отпустят.  После, когда в России после изнурительных процедур мне так и не поставили диагноз, а спина не вернулась в адекватное состояние и когда меня уже стала охватывать паника, все стали рассматривать Израиль уже как необходимую меру. Эти две недели, отведенные на размышления нашим врачам, хоть они ничего внятного так и не прокукарекали, я считаю, не прошли даром - со мной занималась Тата, а это дало очень хороший результат. Болей нет.  Да и на душе, что уж таить, стало гораздо легче. У меня появилась уверенность, что все обязательно будет хорошо. В общем, дай Бог Ей много здоровья. И сил.  Решение улететь за помощью к всемогущим евреям было папиным. Я, как настоящий падаван, лишь выполняю приказы, которые и врачи, и отец считают уместными. Я им всем верю, поэтому даже если и надо что-то сделать, не рыпаюсь. Единственное - когда мне страшно я могу тебе мозги изнасиловать немножечко, но знаю, ты мне это простишь :) Есть еще один момент... Если мне врач скажет что-то, или даже целый консилиум скажет что-то, а я, посоветовавшись с Татой пойму, что это бессмысленно и ни к чему не приведет, я послушаюсь Тату.  Но все это будет оправдано - здоровье никогда нельзя подвергать неоправданному риску, и, учитывая, что мои родители адекватные люди, которые хотят лишь блага для своей прыщавенькой дитятки, я не думаю, что они заставят меня сделать то, что для меня небезопасно.  Кстати, о безопасности. Ты, если услышишь про взрывы и теракты в Тель - Авиве, не верь - со мной не так просто расквитаться. Еще не вечер! Да и мы живем на берегу моря, тут максимум что может случиться - чайка в темечко клюнет. Хотя, раньше жили на одном из стариннейших бульваров - Ротшильда.  В одноименном отеле, в центре города. Там, конечно, круто - центр, магазины, рестораны, но невыносимо душно. И чувствуешь себя в этом отеле как в тюремной камере. Днем температура достигала аж 37. Хорошо, кондеи работали, а то я бы сдохнуть там. Запомнился перелет. Летели мы ночью, весь бизнес пустой. Два официанта вприпрыжку нас обслуживают, а мы им отвешиваем "спасибо". Папа отвесил в более материальной, а потому приятной для них форме, я лишь ограничиваюсь улыбкой.  Едва мы вступили на территорию Земли обетованной, к нам тут же подбежал молодой еврейчик с табличкой. Еврейчик взял папин крокодиловый портфельчик (а не мой рюкзак. Знает ведь, что брать), и в качестве сопровождающего лица провел нас через паспортный контроль и таможню. Карабинеру не понравился мой паспорт, весь исштампованный турецкими визами. Даже спросили, что я делаю так часто в Турции и "защем еду в ИзраИль". Но, увидев приглашение из клиники на обследование, он успокоился и выдал - таки мне провизу, дающую право передвигаться по территории Земли Обетованной.  Все аэропротные процедуры - начиная с посадки заканчивая заселением в отель заняли около часа. Но это только благодаря сопровождающему нас еврейчику. Очереди на паспортный контроль и таможню были просто огромные и сколько бы мы там простояли неизвестно. Сам Тель - Авив колоритный город. Здесь практически нет джипов потому что очень узенькие улочки и мало парковочных мест. Дома у них двух цветов - серый и коричневый. Коричневые - те, что поновее. Новостроечки рядом с морем. В одной из таких мы сейчас обитаем.  Скажу честно, на первую консультацию в больницу боязно ездить. Все-таки, больница.... Уже от самого слова что-то внутри екает. Но все оказалось несравненно лучше и выше моих ожиданий. Суперсовременное здание с кафешками, без отягощающей советской серости, нормальными лифтами и специалистами высшего класса. Страх прошел уже после того, как меня первично осмотрела врач.  Я сразу понимаю - вот он, профессионал. Хотя, надо, конечно, признаться мозги я им всем ***** А как не вынести? Они уже согласились на предварительный диагноз - лимфома. Хотели обследовать непосредственно опухоль, затащили меня в чудо МРТ - техники, хоп - а опухоль до 8 уменьшилась, потом до 5, а потом до 1,5. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Не дай Бог, если...  И не знают они что со мной делать... Пророчат то саркому, то лейкемию… А мне нужны результаты, конкретика, ибо, ей - богу, не могу сгорать в неизвестности. Тата сказала, пункция нужна обязательно. Если она так сказала, значит, я сделаю. А пока лежу и отдыхаю. В принципе, если исключить мою болезнь, я тут живу неплохо. Да и папе неплохо живется - стейки, вино, море. Детеныш не гундит. Вайфай есть. Из всех походов в ресторан запомнился в наш русский "Баба яга". Он находится совсем рядом с местом нашего обитания, всего 130 метров пройти.  Мы заранее забронировали столик, но почему-то оператор неправильно записал имя гостя и превратился таким образом мой папа в «Лемура». Ну, бывает. Кормят там вкусно, чисто русскими блюдами. "Здесь русский дух, здесь Русью пахнет". Даже местному коту Василию, что сидел все время нашей трапезы неподалеку от нас, перепало немножечко сметанки с моего борщечка.  Рядом магазинчик, где можно купить всякую фигню вроде мороженого. Рядом и пиццерия, где папа приноровился затариваться яблочным сидром. В общем, не жизнь, а джаз.  "В положении моем лишь чудак права качает"... Домой очень хочу. Все отдам лишь бы вернуться к тебе в объятия. К маме. К Тате. Я очень надеюсь успеть вернуться в Россию до ее ДР, но с каждым часом надежда все тает и тает.  Надо сказать, вода в Израиле какая-то жирная. Моешь голову, так она через полдня становится сальной. Думаю, дело в шампуне. Выкидываю отельный, покупаю в обычном магазине другой. Не, ни хера. Все та же фигня.  До операции остаются полноценные три дня и куратор Андрей, который является неким проводником в больнице и переводчиком, предлагает погулять по городу. В самом центре узенькие улочки, на асфальт которых испражняются собаки, а их хозяева даже не думают убрать за своим питомцем. И рестораны поблизости. Невероятно грязно, воняет помойкой с каждой улицы, везде разбросан мусор. Наш теперешний отель находится вблизи от моря, мы идем туда, когда центр меня не впечатляет. Но и там не все впорядке - весь пляж в презервативах, даже противно.  Куча народу, все громко разговаривают. Это раздражает. Единственное чистое место помимо отеля и аэропорта - это больница. Там уже действительно все цивильно и суперсовременно. Мы с папой заходим в магазин, он покупает кошерное красное вино и, вернувшись в гостиницу, ужинаем. С карпаччо и тыквенным супом неплохо идет бокальчик терпкого кошерного винца, которое я пью по Татиному совету, чтобы вывести все говно из организма после МРТ с контрастом.  До операции остается полноценных два дня. И я все эти дни провожу в кровати, заказывая себе еду в номер и вставая только по нужде. Несмотря на то, что каждый день мы пиздим с Татой по скайпу чуть ли не по шесть часов, мне все равно ее не хватает. Я скучаю по голосу вживую, по приколам. Я вообще люблю поржать. И нестандартных людей. А тут прямо комбо! И не какая-то «Наталья Морская пехота - звезда Инета», а очень образованный человек, с которым можно много, что обсудить. И мысль, что Тата не приедет после операции, сводит меня с ума. Как я перенесу операцию и химию? Я нахожу свое утешение в неком затворничестве, чтении книг.  Просыпаюсь рано утром двадцать пятого июля в четыре часа утра. Сегодня, в день смерти Высоцкого, у меня операция. Лежу на животе в кровати, пока еще в отеле, вспоминаю семью. Маму. Бабушек. Сестер. И Тату. Когда мы общались вечером накануне, она обещала, что будет «думать» обо мне, что все будет хорошо. Я не боюсь. Да и отступать некуда. Встав с кровати, иду в душ, а после надеваю белую рубашку и джинсы. Все-таки сегодня важный день.  Андрей стучится в номер в районе пяти утра и я, быстренько собрав вещи в рюкзачок: планшет, зарядки, трусы, носки, спускаюсь в холл гостиницы, где меня ждет куратор. Мы садимся с папой в такси и едем в больницу. Он отходит куда-то, чтобы меня оформить. Я же тем временем сдаю кровь на анализы. Но что-то идет не так, и мне становится плохо: темнеет в глазах, звенит в ушах, сильно кружится голова. Я ложусь поперек железных стульев на спину и пытаюсь прийти в себя, не потерять сознание.  Вспоминаю, что в таких ситуациях надо давить на точку между бровей и точку чуть ниже кончика носа, между верхней губой и носом. Мне становится легче. Андрей подходит и сообщает, что возня с бумажной волокитой закончена и можно пройти в выделенную мне палату номер 7. Я беру рюкзачок и неторопливым шагом иду за куратором. Медсестра Люба закрывает дверь палаты, вручив мне свежую больничную одежду, в которую обязательно надо переодеться и уходит. Я осматриваю палату: в центре многофункциональная кровать-каталка с кучей кнопок на бортиках. Можно отрегулировать кровать в любое положение. Перед кроватью висит плазменный телевизор. Слева от кровати ванная комната с полноценным душем, раковиной, туалетом и большой красной кнопкой SOS. Справа от кровати: окно, которое невозможно открыть: оно открывается пультом, который есть у медсестры, стол и самый обычный стул. Я достаю из рюкзака планшет и звоню Тате по скайпу, но она не отвечает. Спустя минуту в палату входит папа. Поговорив с хирургом Эли Ашкенази и нейро-онкологом Букштейном (имена реальные - им дань моего спасибо), заверяет, что все будет хорошо.  В палату заходит кудрявая тетка-врач. На ломаном русском представляется - говорит, что она психолог и хотела бы перед операцией со мной поговорить. Меня немного напрягает такое внимание ко мне, но зашедший в палату Андрей объясняет, что это нормальная израильская практика перед серьёзными операциями. Видя, как сложно ей объясняться по-русски, Андрей переводит наше общение на иврит. Так и ей, и мне легче. Она спрашивает, как мое настроение. Я отвечаю: соответствующе. Она спрашивает, как я сплю и нет ли жалоб. Я отвечаю: все нормально. Наконец, оставляют меня и я могу посмотреть русско-язычный канал по телеку.  Но это оказывается передача Малахова про Гогена Солнцева. И хотя в обычной жизни я блюю от такого зашквара, сейчас я все же радуюсь слышать родную речь на чужой обетованной земле. Спустя примерно полчаса меня увозят на моей же кровати в реанимацию, проезжая мимо моей медсестры, я успеваю лишь вручить ей пульт от телека. В реанимации перекладывают на зеленую холодную постель, поверх которой постелена тонкая белая ткань, накрывают одеялом и подкладывают под голову подушку, просят снять цепочки и кольца, подключают датчики, каждые десять минут меряют давление и ставят сразу два катетера в две разные руки.  - Сейчас мы введем тебе витаминки, потом успокоительное и наркоз.  Вводят через капельницу витаминки. Но я почему-то спустя минут 10 проваливаюсь в сон.... И просыпаюсь после. Вижу врача, он светит ярким светом прямо мне в зрачки, я рефлекторно дергаю головой, чтобы избежать яркого режущего света. Вижу, что моя рубашка как-то расстегнута, левый край приспущен к подреберью, немного оголяя его. Я пытаюсь поднять отекшие руки, но не могу. Получается лишь пошевелить пальцами. Ко мне подходит медсестра и говорит: - Операция прошла успешно. Сейчас тебе капельницу прокапают и вернут в палату. Ты пока поспи. Кстати, ты молодец - получилось заснуть сразу после витамина Б. Обычно людям успокоительное вкалывают, не могут снять напряжение, а ты молодец. На тебе сегодня сэкономили.  Чем больше я отхожу от наркоза, тем сильнее у меня болит спина. Когда меня вывозят из реанимации, она болит очень сильно. Врач подходит и замечает, как я стискиваю зубы от боли.  - Добавьте анальгетики. Меня привозят в палату. Два медбрата умело перекладывают меня с кровати на мою постель, кладут на спину. Мне нельзя двигаться. Да я и не могу при всем желании. Все тело как будто тянет, ноют руки от капельниц и катетеров, еще сильно распухли пальцы, так, что мои кольца на меня не лезут. Ощущение будто я в комбинезоне на три размера меньше своего и не двигаюсь, чтобы он не разошелся по швам. Замечаю, что мои ноги зачем-то забинтованы эластичным бинтом. Это для компрессии, чтобы не нарушался кровоток, ведь три дня мне нельзя ходить. Я очень хочу есть, живот болит от недостатка в нем пищи и громко урчит.  - Ты хочешь кушать? Сейчас пока нельзя, но я могу принести тебе сырный суп. Будешь? - Буду.  Принесенный сырный суп вонял, как кухонная грязная тряпка, которой пользовались месяца два. Но мне так хочется есть, что съедаю кое-как с помощью медсестры, которая держит тарелку, всю порцию.  - А где мой телефон? - спрашиваю я.  Медсестра берет смартфон с тумбочки и вручает мне. С трудом сжав его в своей опухшей руке, я набираю Татин номер. Недоступна. Набираю опять. Та же фигня.      - Пап, а ты Тате сообщил, что операция закончилась? - Я звонил, но она недоступна. Оставил смс.  Сердце сжалось. Я начинаю нервничать и гадать, что же случилось. Почему Тата не берет трубку? От дурных мыслей отвлекает вошедшая медсестра: она убирает один катетер, а в другой вставляет капельницу с натрием хлоридом. При этом прозрачный шнур капельницы проходит через мини-компьютер, который определяет время прокапывания и проходимость вен. Пока все идет нормально, только несмотря на обезболивающее, сильно болит спина. Видимо, оно просто на меня не действует. Я сильно мучаюсь от боли в разных частях тела, мне хочется ерзать и выть.   Научившись поднимать правую руку, регулирую кнопками положение кровати, но легче не становится. Время близится к девяти вечера, я звоню маме. Потом Тате. Недоступна. Начинаю сильно нервничать, всякие мысли лезут в голову. А вдруг обиделась на что-то? А вдруг решила послать меня нахер? И хотя мозгами я понимаю, что вряд ли такое возможно, мне очень трудно избавиться от навязчивых тревог. Моральное состояние ухудшается в том числе и на этой почве. Просидев в палате еще полчаса, папа целует меня в лоб и уезжает в гостиницу.  Пищит мини-компьютер капельницы. Сначала я не обращаю внимания на него, но он не перестает пиздеть и мне приходится вызвать медсестру, нажав на кнопку. Она приходит и объясняет, что у меня закупорились вены. Что они у меня тонкие и кровь густая.  Меняет мне катетер, ставит его на другую руку и уходит. Но спустя минут десять, когда мне удалось немного задремать и отвлечься от боли, эта тварь опять начинает пищать. Я снова вызываю медсестру. На этот раз она не трогает мои руки, копается в настройках этого компьютера. Что-то там подправляет и полчаса все работает исправно. Но потом опять по новой.  Мне снова меняют катетер, хотя ставить уже некуда: все руки опухшие и исколотые. Меня это начинает раздражать. Когда аппарат пищит снова, его меняют на другой. Но и другой пищит. Не обращая внимания на его писк, мне приносят легкий ужин: блинчик с семгой. Я кнопочкой приподнимаю постель и мне удается кое-как поесть блинчик. После ламинектомии мне трудно, больно дышать нормально и я дышу на полвдоха. Врачи осматривают меня и ставят межреберную невралгию как временную побочку от ламинектомии. Вместо нимесулида мне назначают кеторолак. Средство посильнее. Но оно действует еле-еле. Я не могу расслабиться и заснуть, хотя спать очень хочется.  Спустя час я уже буквально рычу от нестерпимой боли в спине, пояснице, слева - где ребра. Приходит медсестра, чтобы поменять мне катетер. Но делает что-то не так и у меня лопается вена на правой руке. От боли я ору и плачу, мне невыносимо больше терпеть этот пиздец, я как будто в аду. Мне очень хочется, чтобы меня усыпили, моральных сил уже никаких не остается. Сильнее кеторолака только морфий. Но мне не могут его просто взять и вколоть: нужно созывать консилиум, на это неделя уйдет! Я ору так, что меня слышно в соседнем отделении и плачу на все свое отделение, пугая прочих пациентов.  Приходит тетка, перебинтовывает мне руку с лопнувшей веной, ставит катетер в другую руку. И опять эта сука пищит. Я уже не сдерживаюсь, рыдаю взахлёб, не могу остановиться. Время час ночи, а я ору и рыдаю, меня не может успокоить даже тетка-психолог. Мне дают попить воды, но она чем-то воняет, как будто из унитаза. Скривишись, я все же делаю пару глотков. Мысленно молюсь Всевышнему, прошу послать мне сил. Это невыносимый ад. Через полчаса срочно собирается консилиум, чтобы дать мне снотворное: после наркоза оно категорически противопоказано так как может вызвать остановку сердца.  Решив, что это слишком рискованно, врачи не дают разрешение на снотворное и я также мучаюсь, как и физически, так и душевно. Мои рыдания раздаются по всему коридору, медсестры закрывают двери других палат, чтобы меня не было слышно. При этом я не могу встать или даже перевернуться на бок: и больно, и нельзя. От бессилия я закрываю мокрые и опухшие от слез глаза. Слезы градом льются по моим щекам и затекают в уши. Вспоминаю строки Высоцкого: «И сердце дёргается словно не во мне. Пора туда, где только ни и только не.» У меня остается одна отдушина - воспоминания. Я открываю галерею телефона и просматриваю недавние фото из деревни. Тата, взяв секатор, решила отплясать с ним лезгинку. Смешно. Потому что нелепо. Я улыбаюсь сквозь слезы. Потом смотрю видео с мамой - она задувает свечи на торте на свой др. Это мило. Чувствую, как от усталости проваливаюсь в спасительный сон.  Рано утром приходит моя израильская онко-врач Сигáль Тавóр. Мы общаемся с ней на английском, я спокойно отвечаю на ее вопросы. Потрепав меня по макушке, она уходит. На следующий день папа приходит меня навестить. Но не один, а с женой - она только прилетела. Татина дочь дарит мне флакон парфюма. Я спрашиваю, как Тата. Мне интересно, почему она не берет трубку. Ответ простой - мама устала, ей надо восстановиться.  Я делаю все возможное, чтобы меня выписали поскорее, и спустя несколько дней отпускают домой. Мы едем на такси в апартаменты, которые снял папа, но по пути, стерильная послеоперационная повязка на спине неудачно прилипает к ткани - белоснежной моей футболке оверсайз и, едва выбравшись из такси, чувствую такую боль, что глаза пучатся.  Сперва пытаемся смочить область, тихонько отодрать. Но нет. Нереально и очень больно. Папа звонит хирургу - доктор Ашкенази велит ехать к нему срочно. А мне так больно (хлопковая ткань сильно стягивает рану, каждый шорох отдает), что еле сдерживаю слезы.  Спина после операции сильно болит, мне хочется полежать. Мы едем сорок минут обратно в Ассуту. Футболку обрезали по краю, оставив лишь периметр области, когда ткань приклеилась к повязке. А после, обколов меня лидокаином, врач резко срывает повязку и делает это так неожиданно, что у меня рот открывается.  - Папа… мне хребет вырвали? Ощущения именно такие - мне не больно. Но была такая сила дерганья, что именно так и казалось. Небрежно врач швырнул окровавленные две тряпки, быстро и профессионально обработал рану и заклеил новой повязкой. Вручил остатки футболки в руки и предложил больничную одежду, но я в силу суеверий отказываюсь. Еду в папиной ветровке не по размеру до дома на такси.  Мне нельзя вообще ничего делать - спать я могу только на спине. И более - мне больно иначе. Чтобы повернуться на бок, нужно знать определенный алгоритм. Встать самостоятельно с постели или стула невозможно пока что. За мной ухаживает папина жена. В буквальном смысле, почти помогает мне надевать носки и трусы - папу я об этом просить не могу. У меня к ней есть определенная благодарность, безусловно.  Спустя два дня папа с женой говорят, что хотят пойти погулять по городу на часик. Для меня - почти парализованного человека, который самостоятельно ни попить, ни пописать не может, это страшно. Но я молча киваю головой. Пусть идут. Час затянулся на четыре, я вскоре начинаю скулить от сильного желания справить нужду и более - меня до невозможности бесит, почти унижает собственное бессилие. Я начинаю себя искренне ненавидеть и, стиснув до скрипа зубы, переворачиваюсь кое-как на постели на бок. Вовремя папа с женой с прогулки вернулись… Папе срочно надо было улететь в Россию, вернуться - дела не ждут. Со мной осталась его жена. Ночь перед первой химией я сплю очень плохо, мне снятся кошмары и я, уже окрепнув, приподнимаюсь с постели. В кабинет химии мы идем вместе с папиной женой. Желая подбодрить меня, она покупает в больничном кафе капучино и приносит мне его. Она добрая, отзывчивая, хорошая. И очень похожа (внешне, по чертам лица) на свою мать. А я по Тате скучаю. И мне буквально больно смотреть на Татину дочь - нос, скулы, брови, глаза. Все похоже. До такой степени, что я деликатно отвожу взгляд. А по левую руку - капельница. Блин. Ее видеть еще больнее. И я молча закрываю глаза и стараюсь заснуть, пока меня легально мучают химией.  Впрочем, Тата была одним из врачей, что мне подписали протокол химии. В России, правда. Но, когда Сигаль сообщает мне о том, что у меня все-таки рак в последней стадии и срочно нужно лечение, я первым делом звоню с обычного папиного телефона на российский Татин номер.   - Тат!  - Что сказали врачи? - Что надо делать химию! - Значит, будем делать!  У меня шок. Я до последнего верю, что она вылечит меня какими-то своими методами, но не допустит химии. А она безразлично отдает, просто не желая спорить с моим папой. Я реву взахлеб, чувствую тень предательства. Меня пытается утешить папина жена, но я сбегаю в туалет. Мне нужно пожить с этой мыслью - что у меня будет химия. Нужно время принять свой диагноз. Но папа за меня расписывается в согласии на протоколе лечения. За меня. Не спросив моего мнения - ему пофиг. Все желают мне блага, только вот понятия блага у каждого свое. А мое благо на тот момент - свалить к Тате в деревню. Сколько проживу, столько проживу.  Суток не прошло после первой химии - я буквально с каждым часом чувствую, что слабею. Иногда сидя заваливаюсь в бок от бессилия.  - Я хочу домой. - честно признаюсь я папиной жене, когда она спрашивает папу о дате отлета по телефону.  - Сейчас нельзя, тебе перелет противопоказан, надо уколы, капельницы ставить. Можешь умереть.  - Пусть умру. Но в России.  Хоть здесь папа идет на уступки. Но лишь потому, что дальше снимать апартаменты очень уж затратно. Покупает нам билет и мы на след день вылетаем домой. Помимо химии, мне посредством пункции залили в позвоночный столб сильный токсичный препарат, который убивает раковые клетки, я чувствую себя очень-очень плохо. В самолете меня несколько раз рвет (но мы полетели бизнесом и не доставили дискомфорта другим), но как только пролетаем над границей России, я вздыхаю с облегчением. Паспортный контроль - самое смешное. Потому что надо проходить по одному, а я на ногах не стою, меня буквально тащит за руку папина жена. Я улыбаюсь пограничнику, протягиваю бордовый российский паспорт и почти сквозь слезы произношу: - Здрасьте.    Слава Богу. Дома.  Папа перехватывает нас в зоне получения багажа. У меня совсем нет сил, но тут я замечаю в папином выражении лица некую стыдливость - будто ему стыдно за меня. Забавно. Меня это искренне забавляет - как можно стесняться своего больного ребенка? Хотя, может, это мне кажется. Эмоции все же бьют фонтаном. Мы садимся в машину и папа везет меня к маме на квартиру. Но на следующий день я уезжаю к себе - мама закатила истерику, что я смею разговаривать с папиной женой. Потому мне проще так - у себя. Наедине с химией… Люблю тебя своей душой!  Люблю тебя, о друг прелестный! Хоть вьется ворон надо мной, Я одолею беды. Честно.  Пы. Сы. Уж в десятый раз перечитываю Байрона. Дон Жуана. Завлекательная штука, скажу я Вам :))