way too sad to dance

      Too Sad To Dance — Jung Kook

      Мартовский вечер выдался холодным и необычайно дождливым. Закрывая купол чёрного и до каждой нейлоновой нити мокрого зонта, парень вставляет металлический ключ в замочную скважину. Идёт туго. Застревает.       Зажимая хлипкий выключатель, узкий коридор заливается тусклым светом от уже слегка померкшей лампочки. Нужно будет заменить.       Расправляясь с чёрными лакированными туфлями, вешая длинное кашемировое пальто на шаткую вешалку, запуская пятерню в смоляного цвета пряди, парень проходит в ванную. Она маленькая, тёмная и теперь уже совершенно неуютная. Он опирается о раковину и поднимает глаза на зеркало. Бледный, вялый, выдохшийся. Уставший. Взгляд потускнел, волосы утратили свой блеск, щёки впали. Под глазами образовались мешки.        Нужно будет сходить в клуб. Развеяться. Потанцевать.       Уныло, пьяно вздыхая, он бороздит просторами теперь уже пустой однокомнатной квартиры. Небольшая спальня встречает парня широким шкафом-купе. Он снова встречает своё отражение. Зеркало мутное, нужно будет протереть.       Он расстёгивает пуговицы белой офисной рубашки, расправляется с бляшкой кожаного ремня, открывает скрипящие дверцы. Порывистый ветер бьётся в окна, расправляя атласные прозрачные шторы. Рубашка падает из рук. Неудача, но что поделаешь. В голове каша, прямо как на полках громоздкого шкафа: тут выпадает отпускная футболка — мысль об одиночестве; здесь мнётся праздничный галстук — до повышения ещё несколько отчётов; строгий пиджак небрежно закинут на завешанный до упора тремпель — таблетки от головной боли закончились. Этаноловые настойки тоже.       Опускаясь на колени, чтобы поднять рубашку, до ушей доносится холодный свист, что контрастирует с полутёмным и тёплым освещением комнаты. Ветряной порыв вновь пробирается сквозь окно и невзначай опрокидывает… пустую бутылку, что таилась на верхней полке, под завязку забитой воспоминаниями мебели. Ёнджун в упор на неё пялится. Она кажется ему знакомой.

«Иди домой,

тебя больше никто не любит»

— гласит послание в ёмкости.

      Ёнджун не имеет права с этим спорить. Сворачивая и заталкивая бумажное послание обратно в бутылку, он подмечает, что этикетка уж больно напоминает ему его первые в животе бабочки. Такие же розовые, как и обрамление обёртки. Такие же взволнованные, как и пузыри приторного газа. Такие же сладкие, как и клубника.

Ёнджун никогда не любил клубнику.

      Рубашка остаётся на полу, бутылка — там же. Он не идёт сегодня в клуб. Парень плетётся на кухню в поисках аспирина, ведь сегодня ему слишком грустно, чтобы танцевать.

♡♡♡

      Неделей позже обстановка сменяется яркими прожекторами, цветным танцполом и дорогой выпивкой. Стоит стойкий смешанный запах едкого парфюма и дорогого алкоголя. Громкая музыка, кричащие люди и броские наряды переливаются вспышками градиентного изобилия. Ёнджун сидит за барной стойкой всё в той же рубашке. Он не хотел ехать домой. Теперь не хотел. Не хотел возвращаться в пустующую квартиру, не хотел мёрзнуть, кутаясь в одинокое пуховое одеяло, не хотел варить ровно одну кружку кофе.

«О да-да-дум-да-да-да-да, да-да-дум» 

— раздаётся из акустических колонок заведения.

      Сейчас он в клубе, среди людей, а значит, ему не должно быть так одиноко и грустно. Значит, он должен танцевать. Но вместо этого он лишь заказывает ещё один шот. И ещё один. Сменяя разного размера бокалы и стаканы, он лишь утопает в янтарной горечи виноградной настойки. Она не греет сердце, как тёплые объятия, не зажигает искры в глазах, как трепет нерешительных прикосновений, не сладит горло, как клубничного вкуса шампанское.  Она отдаёт ялычью несправедливых обвинений. Она обжигает едкостью слёзной соли. Она душит изобилием вины ничтожных проступков. Она саднит гортань терпкой вязкостью болезненного недопонимания. Ёнджун лично впутал себя в этот омут, не давая памяти возможности осадить на язык лёгкий клубничный привкус. Привкус опьяняющих поцелуев, которые не имеют отношения к крепким алкогольным настойкам. Привкус тихого смеха, что не несёт в себе ни грамма осуждения. Привкус бархата чужой молочной кожи. Привкус человека ещё есть, а самого человека уже нет.       Горечь, тоска и отчаяние все так же хранятся у него внутри. Они ждут достойного выхода, поэтому сейчас Ёнджун сидит на полу в окружении охрового цвета эмезиса и сильно зажмуривается, желая провалиться на дно тёмной, не имеющей выхода бездны. Поэтому сейчас музыка уже не играет. Поэтому сейчас все его друзья разом смеются над ним, твердя: «Да, у тебя разбито сердце, и у тебя никого нет». И Ёнджун всё ещё не имеет права с этим спорить. Он с ног до головы пропитан запахом эметических масс и чувством никчёмности. Наверное, поэтому ему всё ещё слишком грустно, чтобы подняться на танцпол. Слишком грустно, чтобы танцевать. 

«О да-да-дум-да-да-да-да, да-да-дум»

— оглушительно бьёт по голове гулким рокотом.

♡♡♡

      Он судорожно проверяет телефон, в надежде рассмотреть заветный входящий вызов. Вызов, что набором цифр будет обрамлён лаконично-непринужденным сердцем. Сердцем, что будет разукрашено в цвет клубники. Он очерчивает кромку стеклянного стакана подушечкой пальца, будто в попытках нащупать ответ. Разъяснение или такое желанное прощение, которое он готов вымаливать, стоя на избитых коленях, складывая руки до ноющей в локтях боли в молебном жесте. Но алкоголь в его стакане не помогает найти ответ. Он лишь помогает забыть вопрос.       Он знает, что он не вернётся. Он знает, что больше не ощутит его тонкую руку в своей крепкой ладони. Он знает, что больше не смажет своими нежными поцелуями по его молочной шее. Он знает, что больше не разделит ласковых улыбок в полумраке общей спальни. Возможно, это из-за алкоголя в его голове всплыла призрачная иллюзия, которая гласит, что всё хорошо, что он рядом, что клубничного вкуса шампанское никогда не заканчивалось, а телефонные звонки длились долгими блаженными часами. Возможно, это из-за алкоголя Ёнджуна пробирает мелкая, совершенно не сладостная, предательская дрожь, что вселяет чувство пустой безысходности, абсолютно трагической. Эти чувства возникли, поэтому Ёнджун обречён иметь с ними дело. Поэтому всё, что он может — это сидеть, склонив голову к телефону, выслушивая медленный треск настенных часов. Они не устают напоминать ему о каждой утраченной минуте, в которую он не сумел ничего исправить. О каждой ускользнувшей секунде, в которую он мог лишь непритворно сожалеть о каждом своём действии.        «Время лечит!» — и знаете, это самый бессовестный в его жизни обман.       Из его телефона пропал единственный значимый контакт. И Ёнджун понимает, что пора бы уже это принять. И, наверное, именно поэтому сейчас ему становится слишком грустно. Слишком грустно, чтобы танцевать.   

♡♡♡

      Сегодня утром он стоял у его двери. Позорно мялся, перешагивая с ноги на ногу. Нервно прокусывал губы, заполняя трещины алым флюидом. Чесал затылок, срывая угольно-черные пряди волос. Сегодня утром он постучал в его дверь, просто чтобы признать свои недостатки. И она распахнулась, обличая заветную суть ёнджуновых грёз. Грёзы его были бесподобны, но лишь до того момента, как он самолично не заставил их вянуть. Пустыми словами заставлял клубничный румянец спадать с нежных щёк. Саднящим безразличием заставлял двери ванной закрываться на битые часы, в последствии чего яркий солнечный взгляд тускнел, обрамляя юные глаза холодной синевой. Он самолично уничтожил тот лучезарный лик, превращая его в полупрозрачную несчастную тень. В его планы и фантазии о счастье вдруг ворвалась безжалостная реальность и уничтожила, словно убила, что-то очень ценное и любимое. Ведь на его обличительную, ещё не успевшую начаться тираду грёза ответила:       — Я слышал всё это раньше, — склоняя голову на бок плеча, глядя усталыми глазами, заключает юноша.       — Хюнин-и, — одним лишь шёпотом молвит Ёнджун. Дрожащую руку ввысь возводит, словно пытается вновь дотронуться до мягкой впалой щеки, невесомо провести по ней холодными пальцами, ощутить опаляющее тепло на их кончиках. Вновь уловить ответную, такую привычную и желанную ласку. Он любил. Он просто не знал, как нужно было любить. Поэтому ему больше не позволено любить. А в особенности быть любимым.       — Уходи, — но не суждено его блажи сбыться, ведь от руки просто отмахиваются, запирая входную дверь. Ёнджун слышит голоса по ту сторону и понимает, что упустил.       Отчаяние, кажется, чувство абсолютно закономерное при травме. Но у Ёнджуна не травма. У Ёнджуна — бесповоротно выдранное из грудной полости любящее сердце. У Ёнджуна — на мелкие фарфоровые осколки разбитые фантазии о счастье. У Ёнджуна — опустевшая, как его измученная душа, бутылка розоватого цвета наслаждения. Наслаждения с горьким клубничным привкусом. У Ёнджуна — будто потеря, но не другого человека, а самого себя целиком.         Они давно перестали выяснять отношения, предъявлять, обвинять и злиться, но Ёнджун — законченный идиот, раз готов по новой разжигать все давно погасшие ссоры и кричать, окончательно срывая голос. Готов сделать всё, чтобы услышать от своей грёзы хоть что-нибудь в ответ. Никакие оскорбления ещё не ранили так, как ранило чужое сухое, откровенное и безразличное разочарование.        Он даже не получил подарков на рождество. Подол праздничного дерева светился тоскливой пустотой, и даже цветастые гирлянды не наполняли пространство в его груди светом. Даже рождественская музыка не зажигала в душе искру, что дарила желание танцевать. Неужели он и вправду заслужил это? Чем же он заслужил это?       Сейчас он не думает, что что-то теряет. Он уже потерял слишком многое. Поэтому, откидываясь на студёную подъездную стену, сминая таящиеся в кармане купюры в кулак, Ёнджун отправляется в алкогольный магазин. И это только потому, что сегодня ему слишком грустно, чтобы идти танцевать.

♡♡♡

      Вспоминая звёздными мириадами рассыпающиеся лучезарные звёзды, что когда-то отражались в теперь уже чужих глазах, Ёнджун наливает в рюмку суховатый виноградный бренди. Ему обещали тёплый, мягкий и тягучий вкус раскрывающихся нот зрелых и сочных ягодных плодов. Ему обещали уют и обволакивающую горло сладость с еле ощутимым клубничным оттенком. Почему же сейчас он чувствует лишь сплошной амертюм?       Несмотря на всю былую уверенность в том, что он сам вершит свою судьбу, он не был полностью готов к событиям, которые просто случаются. В минуту слабости, усталости и раздражения, он позволил случиться непоправимому: позволил отпустить свою руку и захлопнуть входную дверь, да так, что оглушающий грохот спровоцировал обильный дождь цементной пыли. Он думал, что, «закончив» изматывающие отношения, ему откроются новые праведные пути и больше никто не ограничит его свободу. Но его решение не принесло облегчения, оно лишь дало временный триумф, а за ним — нервную депрессию. Только личностный кризис.       И только сейчас Ёнджун понял, что ему всегда было грустно. Чрезвычайно грустно. Слишком грустно, чтобы танцевать. В искусстве грусть нередко становится философской основой какого-нибудь произведения. Она служит побудителем к действиям, вдохновением творить и смыслом на подумать. Знатные художники часто берутся за изучение этого меланхолического состояния, дабы постичь природу глубоких чувств разочарования человеческого общества. Они уделяют огромное внимание скрупулёзным поискам и штудированию различных жизненных событий, грусть вызывающих. И людей глупее Ёнджун в своей жизни ещё не встречал. Для него ведь всё предельно понятно. Ему понятно, что у грусти горький вкус пропавшей клубники. Что у грусти острая боль безжалостно вырванных и растрёпанных волос. Что у грусти запах дешёвого винного спирта. У грусти голос давно забытых взволнованных просьб, откровенных разговоров и трогательных признаний. Сама грусть звучит как чарующий заливистый смех, с которым пришлось попрощаться. Грусть попросту лишена желания танцевать. Зачем же эскалировать это мучительное чувство в абсолют?  Прошлой ночью, опустошая четвёртую по счету рюмку, Ёнджун всё-таки вспоминает одну нагую и очень простую истину:

«Алкоголь не способствует нахождению ответа, он способствует забыванию вопроса»

      И он снова тянется к телефону, небрежно листает список контактов и зажимает кнопку вызова, заполняя комнату протяжными частыми гудками. 

«О да-да-дум-да-да-да-да, да-да-дум»

      — К рассвету, — Ёнджун переводит взгляд к окну, где бледное солнце, еще не решившееся взойти, едва касается горизонта, оставляя лишь слабые отблески света на утомлённых ночной тьмой облаках, — тебе больше не нужна будет любовь.       Сейчас рассвет кажется чем-то недостижимым, призрачным, словно мираж, который исчезнет, стоит только протянуть к нему руку.        — Пройди этот путь самостоятельно, — продолжает наставлять отцовский старческий голос, — и всегда будь верен своему слову, знаешь?       Ёнджун патернальный монолог прерывать не спешит. Ему попросту нечего возразить. Ему попросту не хватает нужных слов. Его проблема в том, что в нужный момент он попросту не находил нужных слов.       — Но почему? — тихо вопрошает в трубку телефона.        Ёнджун взрослый человек. Он думал, что он взрослый человек. Так почему же сейчас он ведёт себя как испуганный, одинокий и потерянный ребёнок? Почему же сейчас он не в состоянии принять один простой и невероятно очевидный факт? Почему же сейчас его затуманенный алкоголем разум пытается ухватиться за мнимую ниточку зыбкой надежды? Чувства, будто бы у него всё ещё есть шанс. Будто бы он всё ещё может всё исправить. Будто бы он ничего и не разрушал.       Ёнджун не взрослый человек. Ёнджун ничтожество. Пьяное, пустое место, не сумевшее смириться.       — Потому что больше тебе не нужен никто, чтобы танцевать, — такие необходимые слова, набор колебательных частиц, поток распространяющихся в пространстве электрических волн чётко оголяют перед ним фрагменты его запоздалого осознания. Он так долго и упорно не признавал такой простой, до пьяно кружащейся головы постулат. Он так боялся это осмыслить.        Непрошенные слёзы омывают уставшее, опьянённое лицо. Утирание их смысла лишено, и Ёнджун думает, что из этого никак не выбраться. Кажется, сердце, разбитое на части, больше никогда не станет целым. Ему не нужен никто, чтобы танцевать. Когда-то давно он уже справлялся с болезненными переживаниями, но сможет ли он сделать это вновь?

«Потому что мне слишком грустно.

Слишком грустно, чтобы танцевать.

Мне слишком грустно, чтобы танцевать.»