О домовском

      Слышу тихое шуршание рядом с собой. Очень сильно хочу открыть глаза и вскочить, но сон утягивает меня на дно. Открываю я их уже после того, как приглушённое шторами солнце начинает толкаться в комнату. Картинка перед сонными глазами расплывается и темнеет. Я щупаю другую сторону кровати и понимаю: Эрик снова умотал.       Сжимаю простынь и заставляю себя сесть. Более-менее открыв глаза, беру очки и хватаю будильник: пять утра. «За это время и картину можно нарисовать, и спуститься на улицу», – думаю я. Откладываю предметы в сторону и откидываюсь на кровать, а рукой щупаю подушку Эрика. Мокрая.       Вот никогда я не пойму этой чуши. Целый океан эта художественная личность прольёт, но без единого звука. Я какое-то время думал, что он вообще не плачет, пока не стал проверять подушку. Тогда я и понял что к чему. Спорного сюжета картины из ниоткуда, Эрик в черти каком состоянии. И ведь спрашивал я тогда его: «Эрик, а ты почему так тихо ревёшь и ничего потом не говоришь?» А он глазки пуговками, моргает и: «Просто получается так». Просто у него всё, ага.       Приподнимаюсь на локтях и встаю. Против овец я, конечно, молодец. А вот против молодца – сам овца. Надо с ним уже говорить об этом, а не только прокручивать одни и те же жалобы на него. Прикусываю язык: разговаривать-то не о чем. Тут или вдвоём реветь, или Сфинкса вызывать и уже втроём.       Захожу в мастерскую – скорее по привычке, чем с желанием застать там Эрика – и смотрю. Морщусь, когда вижу на холсте почти белый прямоугольник с красным ромбом, пересекаемым серой полоской. Над ним что-то зелёное, а на заднем плане в круговой перспективе крысы, птицы, псы и между первыми двумя символика четвёртой. Некоторые выдуманы, а другие вроде моего треугольника – взяты со стен (хотя это условно: Эрик стены воспринимал как сочинения первоклассников и не особо задумывался над написанным). Неожиданно понимаю, что зелёное – это как раз последнее. Спираль с глазом.       Сама картина ощущается неправильно, потому что её элементы слишком мелкие для такого большого холста. Окружающие могут трактовать это по-разному: от неправильной композиции до “художник оставил нам место, чтобы мы сами додумали”. Последнее вылетает у людей чаще, чем стоило бы. Картины Эрика от и до заполнены ответами и утверждениями на все-все вопросы недалёких и мудрых.       Эрик, можно сказать, смешал всех белых, чёрных и полосатых ворон, написав картины, которые поймут только те, кто были “там”.       Удручённо вздыхаю после такого анализа и всё же поворачиваю мольберт в противоположную сторону. Ближайшие дни Эрику лучше не видеть этого дерьма. Даже если он знает, что рисовал это. Оглядываю мастерскую: банка белил соблазняюще стоит на шкафу. Эрик как-то заехал так, достать свой гербарий – у него до ужаса много странных увлечений появилось во время моего отсутствия – и психанул. Замазал здесь всё, что можно. И не только ту картину.       А потом бормотал что-то про Ангела с глазами цвета чая. Что он творит чудеса, но может и проклятья. И поэтому всё должно быть белым, чтобы он не пришёл. Как давно Ангелы избегают белого цвета я не знал. Но теперь белила достаю я и пользуется ими Эрик под моим контролем. Мастерская с тех пор напоминала психиатрическую больницу. Шкафы и пол я кое-как отмыл, побелевшие холсты сунул к новым, а обои сдирать не стал.       Беру тряпку и протираю эти шкафы от пыли, а когда подхожу к столу с краткими описаниями будущих картин, открываю окно. Всё разложено по местам и выглядит в целом аккуратно. Получается, что он тихо проплакал всё в кровати. Прошлые разы картина была смазана по краям и даже сам Эрик потом с трудом понял, что это. Зато ценители искусства с порога называли шедевром.       Да-да, картины с одним и тем же посылом вешают уже не первую выставку. Только вешается она спустя месяца написания. Не то чтобы это сильно помогает. Когда Эрику снится жуть и он её зарисовывает – да, помогает. Спустя время это уже не что-то страшное, потому что смотришь уже не в моменте проживания своего реалистичного сна. На светлую голову, можно сказать.       А когда ты рисуешь прожитое (ещё и на стыке выхода из подросткового возраста) – тут только в кому впасть. И то, с низким шансом. Вон, Сфинкс на шесть лет впал после Кровавого Выпуска. И всё равно дрожит. Да что там далеко ходить – я позже напился сдуру. Ладно, не будем об этом. Сейчас надо выйти из мастерской, забыть всё то, что я там думал, и идти успокаивать Эрика.       Иду к двери и открываю её, оставляя мастерскую проветриваться. Запираю дверь за собой и шествую на кухню. Там очень низко наклоняюсь к шкафчику и выуживаю из него пакет печенья. А потом достаю молоко из холодильника. Наливаю его сначала в железную миску и ставлю на плиту. Иду надевать кофту, потому что даже летом в такое время холодно. Захожу на кухню и наливаю тёплое молоко в стакан.       Беру пакет со стаканом и иду в прихожую, надев шлёпки. Там замечаю, что красного пледа нет, и слегка улыбаюсь. Значит, на этот раз он меня послушался. Ставлю еду на свободную полку и открываю дверь настежь. Снова беру еду и выхожу, закрывая дверь ногой. Иду по лестнице мимо двух этажей и оказываюсь в подъезде, дверь к которому приоткрыта. Толкаю плечом и сразу вижу Эрика посреди двора.       Желание подбежать и расцеловать его растёт в геометрической прогрессии. Но я прячу его под кофту и спускаюсь по лестнице к коляске. Подхожу со спины и кладу печенье на колени, а он поднимает голову вверх. Глаза у него ещё красные и опухшие, но он слегка улыбнулся. Мило так, будто ждал меня. Обхожу коляску и отдаю в дрожащие руки стакан. Он несколько минут шепчет благодарности и извинения.       – Всё хорошо, Эрик. Ты, главное, поешь, а потом обсудим, – глажу его по плечам, встав на колени. – Вдох-пауза-выдох, вдох-пауза-выдох. Помнишь?       Эрик опускает взгляд на асфальт, а потом начинает смеяться. И я тут же забываю, что делать в случаях истерики. Но это и не нужно: Эрик останавливается слишком быстро и после кивает на мои ноги. И тут я понимаю, что на ногах у меня одни трусы, да шлепки и начинаю давиться смехом. Эрик бьёт меня по задней стороне шеи и я срываюсь. Хохочу, держась за живот, и всё это под улыбчивый взгляд Эрика.       Отсмеявшись, встаю и отряхиваю голые колени. Снова обхожу коляску и подкатываю её к боку от скамейки. Сам сажусь на неё и откидываюсь на её спинку. Эрик доедает печенье и допивает молоко. Ставит стакан сбоку от себя в коляске, зарывая под плед, а пакет запихивает в карманы джинс.       – Утро после ночной истерики – подарок Солнца и Неба, – самозабвенно говорит Эрик. Тянет его на такие речи после “этого”, что уж поделать?       – По утрам действительно красиво. Но я думаю, без истерик здесь тоже красиво. Даже краше будет, – говорю я в ответ, смотря на восхищённого небом Эрика. Тот кивает, опускает взгляд вниз и тихонько сипит:       – Может, домой? Вечером на интервью выезжать, а я почти не спал. Да и ты тоже. Не особо бодрым выглядишь, если честно, – смотрит на меня и почти сразу зевает, жмурясь. Я соглашаюсь, встаю и берусь за ручки коляски.