О домовском

– Курильщик, спать будем или так и будешь где-то за пределами орбит валяться? Чёрный докатил меня до нашей квартиры и забрал стакан с пакетом. А я сам поехал к спальне и некоторое время сидел в своей коляске, смотря на неё с порога комнаты. Перед глазами мерещились «бредни» для Чёрного и вдохновение для меня. Хотя, скорее “выдохновение”: сцены из Дома переливались рвотными брызгами и пузырились кровью, затянутые белой плёнкой. То ли его глаза, то ли обозначение старости этих воспоминаний. Я всё же подъехал к кровати и забрался на неё. Каждый раз, когда я делал что-то подобное без чужой помощи мне было плохо. Воем и шумом солёной воды отдавался в моей груди груди голос незнакомо знакомого эльфа в чешуе. Почему-то я связываю его образ с Лордом, несмотря на всё уродство этого лесного беса. Чёрный чертыхается где-то в коридоре и заходит в спальню. В его руке что-то красное, а я просто закрываю глаза руками, как малолетний. А про себя проклинаю то, чего уже нет в помине. Чёрный устал предпринимать попытки отучить меня от этого и перестал трогать меня лишний раз. Хотя тут явно не руки от лица отнимать надо, а получить сотрясение мозга, чтобы забыть этот и прочие ужасы, но оно так не работает… Я закрываю глаза, а в ушах шум, прерывание которого знаменуется чувством удушения. На самом деле, Чёрный даже не обхватил моё горло. Его рука вообще сжимает моё плечо. Но я всё равно смотрю на окрашенные зарёй стены со взглядом кролика на удава. У меня там совершенно другие вещи. «Всё, Чёрный сел, он меня успокоит». Я почти разозлён этой мыслью, но слишком напряжён, чтобы разбираться с этим больше минуты. Я облокачиваюсь на грудь Чёрного – тот сначала отсаживается, а потом возвращается обратно: его всё ещё смущает статус наших отношений. Я выдыхаю почти спокойно. – Если хочется – можешь поговорить о своих бреднях. Но, – Чёрный шепчет мне прямо в ухо, будто я оглох. Спустя недолгую паузу он поворачивает голову в сторону и просто начинает массировать мне плечи. – Чёрный, я был бы рад знать, что это – сущий бред, – говорю я, понимая, что всё равно бы верил в то, что это было на самом деле. Прям представляю: Чёрный твердит, что ничего этого не было, а я лишь продолжаю испуганно шарахаться и пытаться унять свою дрожь. – Рассказывай. – Нет, Чёрный, прости, но этого слишком… много. А ты не холст, чтобы размазывать по тебе все мои мысли, – Чёрный всё ещё продолжает разминать мои плечи, будто выжимая моё напряжение через них. Кажется, через пальцы оно даже вытряхивается с покалыванием. Но мне всё ещё тревожно с того сна и с той картины, что я рисовал сегодня. (Её, я к счастью, не увижу в ближайшие дни). – Ты прав, я не холст. А ты не поэт и не писатель, так что, ты конечно прости, но кончай выёживаться. Хоть что-то выплюни из своего “много”, – Чёрный прав. Я действительно начинаю временами перегибать палку и становлюсь слишком отрешённым. И Чёрного это, наверно, задевает, но он в этом не сознается. Он только будет задавать мне наводящие вопросы в таком вот не очень добром тоне. Но так даже легче. С Чёрным легче, чем без него. Я это знаю, хотя успел почти смириться на шестом году “присутствия своего одиночества”. Этим выражением отец пытался поднять мой боевой дух, избегнув слова “отсутствие” и “важный человек”. Я бы не сказал, что это помогло, но во всяком случае, я ему благодарен. – Тишина, – меня правда мучает тишина, но не эта, а та, где слишком много людей молчали. Но мне ничего в голову не пришло, чтобы Чёрный отстал, потому что это первый раз, когда он дал мне возможность поговорить об этом. А я к таким разговорам, признаться честно, и не рвался. Чёрный снова отсаживается от меня и шелестит простынями. Чертыхается пару раз, но доходит до полки с ноутбуком. Раздаётся писк от включения. Спустя несколько нехитрых махинаций по квартире начинает несмело разгуливать какая-то классическая мелодия. Я оборачиваюсь в сторону Чёрного, а сам не могу не улыбнуться этому человеку. Хочется сказать, что это было необязательно, но я правда ощущаю, как музыка вытягивает из кончиков пальцев то напряжённое во мне. (А может, Сфинкс не зануда и мне стоит слушать классику для успокоения). Чёрный потирает глаза и часто моргает: из нас двоих в ноутбуке сижу больше я и мне более привычна яркость экрана. Потом Чёрный снова садиться на кровать и откидывает одеяло с моих ног, подкладывая под них красное нечто. На самом деле это – многострадальная грелка. И она возненавидела мои ноги сильнее меня, когда я ещё был в подростковом периоде. Чёрный накрывает мои ноги и гладит мою шею, смотря за моей реакцией. Я в ответ морщусь и выгляжу, как самый недовольный в этом мире человек. Хотя мне просто щекотно, но Чёрного это уже беспокоит. Я откидываюсь на подушки вместе с Чёрным. Он лежит на боку, а я – на спине. Я жутко вымотанный, но безумно счастливый тем, что ещё одна ночь закончилась рассветом. И Чёрным, который смотрит на меня, как на того, чьи шансы на жизнь и смерть равны пятидесяти процентам. И это почти правда. Я как-то уже спрашивал Сфинкса о том, могу ли я продолжать. Я имел ввиду, продолжать оставаться с Чёрным и обрисовывать эти “осколки”. И это был случай, когда я действительно не хотел знать ответ. Но я его и не получил: Сфинкс посмотрел на меня, как на умалишённого незнакомца из толпы. А на моей выставке таких немного, если не считать различных философов-критиков. И раньше я бы на такое отношение начал брызгать ядом, а в душе чувствовал себя ребёнком, которого не воспринимают всерьёз. А теперь – и особенно в тот момент – я был до ужаса напуган тем, что ответ всё равно будет. Это было видно, как только Сфинкс оторвал от меня взгляд и в размышлениях уставился на пол. Было сложно объяснить Чёрному свою дальнейшую истерику дома. Но он всё же оставил причины моего состояния в покое, отпоил зелёным чаем и отправил спать. А себе налил что-то прозрачное. Я так и не узнал, что это: водка, вода или разбавленные капли корвалола. Но встречи на тот день Чёрный отменил или отложил на потом, поэтому мы спокойно отоспали одиннадцать часов. Позже Сфинкс с совершенно непринуждённым видом (насколько его можно было сделать, находясь на сцене, от которой всех отгоняли палками или взглядом Чёрного) сказал, что может быть всё или ничего, а может одновременно. И что мой случай дошёл до пика этого универсального исхода. Но самое удивительное, что он тогда сказал, было (я даже процитирую) вот что: «Но я надеюсь, что ты найдёшь равновесие между Чёрным и…», – он хотел сказать что-то, что я не пойму на словах, но сдержался. – своим творчеством. Потому что я всё ещё вас люблю. И тебя, и Чёрного». Слово “творчество” Сфинкс явно счёл оскорблением моих картин: он сморщил нос после этого. А в слова про любовь к нам я верил, пусть они и удивили меня чуть ли не больше, чем такой понятный ответ от Сфинкса. Хотя и есть подозрения, что это я поумнел. А Сфинкс вообще, довольно… Интересный человек. И меня иногда передёргивает от ощущения, что он пережил что-то такое, о чём даже говорить страшно. Хотя я вовсе не эмпат. А ещё меня прошибает током от того, как чётко я чувствую, что Чёрный знает про это “что-то”. Но спросить про это у него я не решусь как минимум потому, что я уважаю его чувства. И его защитную броню, которую он нарастил с таким трудом и так тщательно оберегает. По нему это видно. Из этих размышлений меня вырывает голос: – Курильщик, спать будем или так и будешь где-то за пределами орбит валяться? – Чёрный уже сидит и смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц, но упорно не засыпает. Он всегда так со мной носится. И вроде хочется подумать о своём, а вроде и напрягать его не горишь желанием. И какие мне только озарения и теории о Доме не придут, а ощущаю я себя по итогу не гением, а эгоистом. И поэтому я дёргаю Чёрного за рукав. Он ложится и всё ещё смотрит мне в глаза. – Не заболел на этот раз? – Чёрный кладёт мне руку на лоб через какое-то время, когда я не отвечаю. Я лишь сонно зеваю и устраиваюсь поудобнее. Знаю, что он не заснёт, пока не засну я и стараюсь поскорее приблизить этот момент. – Понятно.