Ёлочка

Всё началось, когда появилась Ёлочка. Нет, конечно, на самом деле всё началось гораздо раньше, когда появился Арсений. Всё для Антона началось с Арсения и с того августовского вечера, когда он появился в коридоре их коммуналки. Было жарко — лето пятьдесят шестого вместо прощания привычным мизерным потеплением вдруг решило уйти на высокой ноте, выдав небывалую жару. В воскресенье ещё, конечно, был банный день, на кухне только-только остыла ванна, но ни это, ни распахнутые настежь окна никак не улучшили ситуацию, потому что Даринка вспомнила, что забыла постирать Демиду рубашки в школу, а где рубашки, там и постельное бельё, а где постельное бельё, там и бурлящие на плите вёдра. — Антоша! — крикнула Дарина из своей комнаты. — Помешай простыни! Но только Антон поднялся и взял щипцы, как задребезжал дверной звонок. — Тоха! — заорал Димка. — Открой дверь! Закатив глаза, Антон пошёл открывать. В одной руке щипцы для белья, во рту — папироса, из одежды только трусы, которых Даринка нашила всем мужикам дома, когда на работе неожиданно выдали несколько рулонов ситца. В основном она, конечно, потратила его на платья для себя и Кати да на пелёнки ещё не родившейся тогда Савинки, и остались обрезки каких-то неразумных форм, из которых было решено сделать трусы. Антону достались самые короткие и дурацкие, но как хорошо в них было в жару. В общем, деревянные щипцы, папироса и ситцевые трусы — вот и всё, что было у Антона при себе, когда он впервые увидел Арсения. Тот был (а Антон потом вспоминал их встречу много раз) ужасно худой, чуть ли не прозрачный. И вспотевший, что неудивительно: на нём были шерстяные брюки, застиранная гимнастёрка со споротыми погонами, а на согнутом локте висела кожаная куртка. В другой руке он держал небольшой деревянный чемодан. Хотя Антон вообще был почти голым, у Арсения, на самом-то деле, тоже с собой было не так уж и много. Но Антону хватило. Такие чувства, говорил убеждённый коммунист Поз, должна вызывать только Родина и партия. Катя, с которой они были счастливо женаты четыре, что ли, года, за это всегда давала ему подзатыльник. Но ты, почему-то исправлялся тогда Дима, кажешься мне дороже. Антон к Родине и партии испытывал приличные, вдолбленные с рождения в голову чувства — больше навязанный долг, чем страсть и желание отдать последнюю рубаху и кинуться на амбразуру. Арсений, с его огромными голубыми глазами, которые занимали половину худого лица, вызвал эти желания незамедлительно. И рубаху отдать, и на амбразуру броситься. В руках были только бельевые щипцы. Из одежды одни лишь ситцевые трусы. Дзота в их заставленном старой мебелью коридоре тоже не наблюдалось. — Здравствуйте, — сказал Арсений, поставил свой чемоданчик и протянул руку. — Арсений Сергеевич Попов. Вам, может быть, сказали уже, я ваш новый сосед. Антон ответил не сразу, арсеньевские слова донеслись до него словно с запозданием, и в эту заминку появился Серёжа. — Арсюха! — заорал он, и межкомнатная дверь со всей дури треснулась об стену. Где-то справа взвизгнула Савинка, Катя рявкнула: ​​«Ну, знаете, Сергей Борисыч!», и Дима что-то забухтел из туалета, но весь этот привычный домашний шум звучал для Антона будто сквозь вату. Арсений посмотрел куда-то ему за плечо, расцвёл в улыбке, но потом, чуть склонив голову набок, снова обратился к Антону. — Здравствуйте? — Здравствуйте, — опомнился Антон. — Я Антон. Шаст. Ко мне можно на «ты». Шаст потому что Шастун. Фамилия. У меня такая, — слова, будто завязшие в киселе, в который превратился его мозг, теперь выпрыгивали изо рта нестройными рядами. — Арсюха! — ещё громче и ближе взвыл Серёжа, схватил Антона за плечи, пытаясь отодвинуть, но тут он вспомнил про руку и сдвигаться отказался. Что при их с Серёжей разницей в росте и весе не составило особого труда. Ладонь у Арсения была горячая и худая. Антон пожал её крепко, лихорадочно размышляя, стоит ли посильнее или послабее, коротко или уже пора прекращать, и не подумает ли Арсений, что он… Но тут Серёжа не выдержал уже, протиснулся между ними, сгребая Арсения в объятья. — Приехал, мой хороший! А я тебя только на следующей неделе ждал! Ай, худой, ай, худой какой! Он потянул его за шею, опуская к себе, и вдруг, схватив за лицо, звонко расцеловал в щёки. — Ну, Серенький, Серенький, — засмеялся Арсений, — что за нежности, что люди подумают. — Какие люди, — Серёжа зыркнул через плечо на Антона. — Эти что ли? Да разве ж это люди, Арсений мой Сергеевич! Ну шучу, шучу, — хмыкнул он, когда Антон ткнул его щипцами в бок. — Хорошие это люди, свои. Все свои, Арсюша. Пойдём, пойдём, покажу тебе всё, познакомлю. Помыться бы тебе. Дарина-а-а! Нам снова ванна нужна! — Да спал и спал себе, — проворчала Дарина, выходя в коридор, — спокойно было всё, а тут проснулся и всё ему нужно! — она провела руками по домашнему платью, разглаживая смятую ткань, и увидела Арсения. — Ой! Это же вы! Здравствуйте! Стасик! Стасик, квартирант новый приехал! И потом прибежал Демид, вышел Поз, Катя с Савиной на руках, Стас, нацепивший личину благодушного хозяина, и все здоровались с Арсением, и снова грели воду для ванны, и показывали ему его комнату, хлопали дверями и окнами, начали носить Арсению постельное белье и полотенца, а он от всего смущённо отказывался, пока на него не рявкнул Серёжа. Антон некоторое время понаблюдал за суматохой из угла коридора, прижимая к себе щипцы, словно баюкал ребёнка. Папироска, догорев, чуть обожгла уголок губ, и Антон, очнувшись, пошёл к себе. К себе теперь было через стенку от Арсения. Соседняя комната долго пустовала: Лёха, капитан дальнего плавания, и так жил в ней всего несколько дней в году, а весной женился на какой-то барышне с юга и с тех пор, очевидно, свои несколько дней на суше проводил среди виноградников, пыли и чего там ещё у них на Кубани было. В общем, Лёха и до переезда в их коммунальной жизни, считай, и не участвовал. Арсений же быстро стал очень заметным её членом. Потому что Арсений играл на фортепиано, и в квартире поселилась музыка. Не сразу, конечно, для начала пришлось перетащить фортепиано — Стас невероятно обрадовался возможности сплавить, наконец, инструмент ещё царских времён из своей комнаты. Радость его была не очень деятельная, как, впрочем, и почти всегда с ним: в основном он охал и ахал, бестолково мешаясь, пока Антон, Арсений и Димка перетаскивали тяжеленное из-за медной рамы внутри пианино от него к Арсению. По пути, конечно, задели дверь, и потом Антон помогал шпаклевать глубокие борозды и закрашивать их стащенными у Кати цинковыми белилами. Арсений бы, конечно, справился сам, но Антон настоял. Арсений вообще со всем хотел справляться сам и не любил ни одолжений, ни подарков, но так у них было жить нельзя. Он долго бодался с Антоном, когда через пару недель после их знакомства тот принёс ему новые осенние туфли. На арсеньевскую обувь было страшно смотреть, и более того, Антон подозревал, что прохудившиеся и латаные-перелатанные ботинки у Арсения были одни. — Вы не понимаете, Арсений, — говорил ему тогда Антон, на каждом слове тыкая в него новенькими, блестящими от крема туфлями. За их вытачкой он провёл последнюю неделю, то пропуская обед, то оставаясь на несколько минут после смены. Использовать рабочие материалы для личных нужд, конечно, запрещалось, но если эти личные нужды включали ещё и вытачку обуви начальству и их приближённым (чем Антон не брезговал), то на небольшой расход закрывали глаза. Обычно Антон управлялся за пару-тройку дней, но сейчас туфли хотелось сделать не только добротные, но и красивые. Арсению надо было обязательно красивые. — Я работаю на обувной фабрике, я у нас тут всех обуваю. Негоже, чтобы хоть один жилец восемнадцатой квартиры ходил в дырявой обуви! — «Они не дырявые», едва слышно прошептал Арсений и покраснел. — Соседи сразу решат, что у нас с вами разлад! Это Арсения убедило. Разлада у них, чувствовал Антон, быть никак не могло. Несмотря на обособленность, которую он поначалу принял за робость, Арсений вписался в их жизнь как влитой. Он привнёс в их шумную, но слаженную жизнь шум упорядоченный — рулады гамм, неуверенные попытки подобрать знакомые мелодии и уже отточенные классические произведения. Названий Антон не знал, но это ему было и не надо: лёжа за стенкой и слушая музыку, иногда целыми концертами, или как там это называлось, а иногда рваными кусками, от которых создавалось впечатление, что Арсений пытался завести старенький автомобиль, но делал это почему-то за фортепиано, в общем, когда Антон слушал, как он играл, ему было важно только то, что играл именно Арсений. Он представлял, как узловатые худые пальцы перебирают клавиши, как раздражённо перелистывают ноты, как делают пометки карандашом. Ничего этого Антон ещё не видел, и тогда, на исходе августа, мог только воображать. Серёжа любил Арсения нежно и давно — познакомились они чёрт пойми как, один из Сибири, второй с Кубани, пересеклись где-то посередине: Антон в этих историях всегда путался, потому что в них путался сам Серёжа. Но узнав, что друг, наконец, решил переехать в Ленинград, обычно флегматичный Серёжа вытряс из Стаса всю душу, требуя, чтобы тот по своим партийным связям организовал Арсению место именно в их коммуналке. Особенно было трогательно замечать, как Серый иногда смотрел на него — почти чёрные глаза теплели, губы расплывались в улыбке, и бывало, что Матвиенко не выдерживал и просто вдруг хватал Арсения за руку или за плечо, крепко сжимая на несколько секунд и бормоча что-нибудь дружеское, вроде «Собака» или «Ну, гад». Стас неожиданно тоже пришёл от Арсения в полный восторг. Несмотря на всю свою утончённость, Арсений был, как говорилось, от сохи: родился в деревеньке под Омском, оба родителя из простых, деды и бабки — ещё проще, и Арсений шутил, что прадеды и вовсе, должно быть, были из простейших. Он успел потрудиться в колхозе, но обнаруженный ещё в детстве музыкальный талант, а также великое желание партии продвигать молодых и безмерно талантливых пролетариев, привело его сначала к учёбе в консерватории, а затем и к куда более подходящей работе преподавателя по классу фортепиано. Эта часть биографии Арсения повергла Стаса в экстаз. Он немедленно потребовал, чтобы Арсений организовал частную практику, потому что все его коллеги (читай, партийные шишки) невыносимо страдали от того, что среди учителей музыки сплошняком бывшие неблагонадёжные: дети не-кого-надо, а то и вообще, сами не-кто-надо. А тут такой бриллиант — партийный, да ещё и из крестьянской семьи. И вот так и появилась Ёлочка. Антон этот день хорошо помнил: середина сентября, из окон уже неприятно дуло, скоро надо было их заклеивать. Они с Арсением сидели на кухне и пили цикорий. Традиция у них эта сложилась быстро и легко: в будни после ужина, когда все семейные разбредались по своим комнатам, Серёжа почти всегда пропадал на свиданиях, а в выходные раза по два они будто бы случайно (на самом деле очень даже запланировано со стороны Антона) сталкивались на кухне. Своего дружеского расположения Антон не видел смысла скрывать, а Арсений, может, и не испытывал того же самого, но в общении никогда не отказывал. Цикорий Арсений не любил по причине, которая Антона одновременно озадачивала и веселила (как, впрочем, и многое другое в нём): ни разу в жизни не пробовавший кофе, он считал, что цикорий был жалкой имитацией. И эта то ли жалость, то ли имитированность его угнетала. В общем, это было воскресенье и они пили цикорий. Антон не выпендриваясь, Арсений — чуточку выпендриваясь, когда игравшаяся с кастрюлями и половниками Савинка вдруг вцепилась в кухонную тумбу и поднялась на ноги. — Смотри, — шёпотом сказал Арсений. — Пойдёт скоро. Антон моментально оживился и хищно уставился на Савинкины ножки. — Ты чего? — удивился Арсений. — Надо ботиночки сделать. — О-о-о, — понимающе протянул Арсений. — Это дело хорошее, товарищ Шаст. — Только вот как? — нахмурился Антон и медленно сполз с табуретки. Опустившись на четвереньки, он начал подбираться к Савине. Та задумчиво лизала ручку тумбочки и не обращала на него никакого внимания. — На листочек надо ножку поставить и обвести, — подсказал Арсений. — Несите. Только тихо, чтобы Катька не услышала и не прибежала. — А что нам Катька? — Удивить хочу, — признался Антон, которого мысль о том, чтобы к Новому году подарить Савинке туфельки, посетила ещё пару месяцев назад, когда даже от простого стояния девочка была так же далека, как Арсений — от настоящего кофе. Пока он бегал за бумагой и карандашом, Савина попыталась усесться на пол, так что Антону пришлось пойти на крайние меры — открыть ящик со столовыми приборами. Девочка тут же заинтересованно зашебуршала в нём ручкой и, когда Арсений вернулся, хмуро рассматривала блики на начищенной мельхиоровой ложке. Арсений опустился рядом на колени и, зажав в зубах огрызок карандаша, осторожно приподнял Савинину ножку и быстро подсунул лист. Савина моментально забузила, так что Антон срочно прибег к надежному средству: — А кто-о-о это у нас тут такой хорошенький? — сказал он и вытаращил глаза. — Как с собачкой, — невнятно из-за карандаша сказал Арсений. — Не слушай его, Савинка! Кто тут моя Савинка-мандаринка! Савинка-мандаринка от такого обращения расчувствовалась и на радостях вцепилась в его волосы. Было больно, но зато удалось обвести детскую ступню. Савина вернулась к кастрюлям, и Арсений, беспрестанно сдувая мешающуюся чёлку, аккуратно вырезал портновскими ножницами мерку. — Командная работа, товарищ Шаст, — сказал он, отдавая ему бумажный следок. И улыбнулся так светло, что у Антона внутри тоже будто включили огромный фонарь. — Благодарю, товарищ Попов, — он хотел было пожать ему руку — шутливая ситуация располагала, а любую возможность потрогать Арсения Антон старался использовать, но тут в кухню вошёл Стас. — Арсений Сергеевич! — как всегда громко, по партийной привычке, сказал он. — У меня для вас ученица! — Ученица? — удивлённо повторил Арсений, поворачиваясь. У Антона мгновенно испортилось настроение: момент потрогать Арсения был упущен. — Елизавета Петровна, прошу! — крикнул Стас в коридор, а потом, вдруг вспомнив, что может говорить тише, шикнул на Антона: — В порядок себя приведи! Он не очень понял, что именно надо было привести в порядок: парусиновые брюки были старенькими, но всё же приличными, а связанный бабушкой свитер и вовсе не подвергался никакой критике. — Волосы, — шепнул Арсений. Антон непонимающе уставился на него, а через секунду арсеньевские руки уже были в его волосах, спешно и ласково поправляли кудряшки. Он попытался вдохнуть, но пальцы напоследок скользнули по коротко стриженному затылку, и воздух застрял в горле. — Ну вот, — сказал Арсений и вдруг подмигнул. — Красавец! Когда в кухню вошла девушка, Антон всё ещё пытался прийти в чувство. Неожиданная близость Арсения — непривычная, но такая желанная — до сих пор звенела напряжением во всём теле. — Ну скажете тоже, Станислав Владимирович, — сказала она, и голос у неё был нежный и приятный. — Какая уж Елизавета Петровна. Все зовут меня Ёлочкой. Лет Ёлочке было вряд ли больше двадцати — миниатюрная и русоволосая, с огромными зелеными глазами, она была такой тоненькой и воздушной, что Антону было страшно пожимать протянутую ручку. Он ожидал, что дочка партийной шишки (а судя по заискивающему поведению Стаса, она именно ей и являлась) будет грубоватой и простой, но Ёлочка походила на какую-то старорежимную барышню. Может, княжну. Когда она поняла, что из них двоих музыку преподает Арсений, то всё её хорошенькое личико просияло. — Очень приятно познакомиться, Арсений Сергеевич! — воскликнула она. — Станислав Владимирович так вас хвалил! Антон осторожно покосился на Арсения, но тот смотрел на Ёлочку с вежливым вниманием, почти так же, даже чуть прохладнее, как на Савину или Демида. Своей опасливости он никак не мог подобрать объяснения, но почему-то ему стало приятно, что вся из себя прелестная Ёлочка не вызывала у Арсения какой-то особенной реакции. Но всё изменилось очень быстро: вот они ушли, обсуждая, что Ёлочка пропустила два года из-за туберкулёза, была вынуждена уехать на юг, и ещё что-то из жизни богатых людей, пока голоса не стихли за закрывшейся дверью. Чтобы не слушать музыку, которую играл не Арсений, Антон открыл на кухне окно и высунулся как можно дальше. Но шума проспекта и гомона детей во дворе было недостаточно: доносились какие-то обрывки, а потом ему по спине прилетело мокрым полотенцем от Кати, которая была недовольна, что он ей всю кухню тут застудил и вообще, Антоша, иди и у себя кури. Пришлось идти к себе. У себя было хуже. Из-за стены была различима не только музыка, но и частично разговоры. — Бу-бу, бу-бу-бу, — говорил Арсений. — Ах, дорогая Ёлочка, у вас же природный дар! Бу-бу бу-бу таких талантов! — Бу-бу-бу бу, Арсений Сергеевич! Не говорите так, я глупа и бу-бу ничего не умею. — Как можно! Бу-бу-бу! Не смейте так о себе и думать! И потом снова музыка, и снова Арсений говорил Ёлочке что-то приятное, а она отрицала и смеялась — звонко, легко, и каждый её смешок, каждое слово, каждое бу-бу-бу этим нежным голосочком отзывалось жжением в груди Антона. Спустя почти час, у него не осталось совершенно никаких сил. Он лежал на кровати, так и не закрыв окно, отчаянно мёрз и всё никак не мог понять, — и нет, вовсе не того, что Арсений нашёл в этой Ёлочке, тут Антону было как раз-таки всё понятно. Она была прекрасна, талантлива, элегантна, в конце концов, явно из очень хорошей семьи. Он не мог понять, почему ему от этого так плохо.

***

В октябре Антон купил Арсению пальто. Это никак не было связано с тем, что Ёлочка вот уже месяц как приходила заниматься два раза в неделю, и вот уже месяц как Антон был вынужден слушать, как она разговаривала с Арсением, как она смотрела на Арсения, как она вообще, казалось, никого во всей квартире не замечала, кроме Арсения. Но даже если ему и удавалось куда-нибудь уйти, или задержаться на работе, или покурить подольше у парадной, это всё равно никак не избавляло от пытки калёным железом: Арсений говорил о Ёлочке. Какая она была талантливая, какая гениальная, какая она будущая великая советская пианистка. Какой там Рихтер, какой Гилельс! Ёлочка Гончарова и её ловкие пальчики, такие тонкие, но такие сильные… О пальчиках Антон слушать не мог. Но иногда был вынужден слушать, не сбегать же с кухни, грубо оборвав разговор, не лишаться же их посиделок с цикорием — все контакты с Арсением стали многократно ценнее, хотя и были теперь отравлены незримым присутствием Ёлочки. И он слушал, прятал лицо в кружке, избегал смотреть в глаза, а внутри жгло невыносимо горячее и едкое. Когда в понедельник на работе пошли шепотки о том, что в ДЛТ что-то выбросили и надо было срочно бежать до конца смены, пока всё не разобрали, Антон особенно не вслушивался: обычно так говорили о чём-то женском, чулках или «сачках», а чаще просто о тканях, и ничего из этого не представляло для него интереса. А потом кто-то сказал: — Да пальта шерстяные! И Антон вдруг явственно увидел Арсения, который с трудом, из-за надетых двух свитеров, пропихивал руки в рукава своей тонкой куртки — на локтях заплатки, у ворота трещины, которые он стыдливо прикрывал шарфом. Он попросил отгул прямо посреди смены. Игорь Юрьевич ценил его (ещё бы, Антон обувал почти всю его семью), так что лишь вскинул брови, но отпустил, более того, на весь день. Сначала пришлось забежать домой за деньгами: сколько могло стоить шерстяное пальто? Пятьдесят? Сто пятьдесят? Антон не знал и в итоге, залетев в пустую в полуденное время коммуналку, взял сразу двести. Сам он много не тратил, да и редко было на что, часть отсылал матери в Воронеж, часть откладывал на подарки на дни рождения и праздники. Арсений, который в октябре мёрз в кожаной куртке, к таким поводам не относился, но для него стоило выдумать какой-то новый. Домой он вернулся через час. Пальто стоило всего сто рублей, в ДЛТ было непривычно пусто, и только группка женщин, оказавшихся в магазине одежды вместе с Антоном, попытались саботировать его операцию и заставить перемерить всю модельную линейку, потому что у одной муж был ростом с Антона, у второй у брата были плечи такие же, и всем было надо посмотреть, как пальто смотрится. Но Антон успешно отбился, забрав самое длинное. Он по себе знал, что оно будет широко везде, где можно — Арсений был разве что чуть ниже, но такой же худой. Но брать что-то другое было нельзя, да и другого-то было четыре размера, один из которых подходил скорее ребёнку. Нежно прижимая к себе огромный свёрток хрусткой коричневой бумаги, Антон вернулся, переоделся в домашнее и уселся на кровать, глядя на лежащее на столе пальто в упаковке. Оно было там — тёмно-серое, почти асфальтовое. Длинное. Длиннее, чем его собственное, и уж куда симпатичнее, потому что Антоново было перешито из шинели. Он перевёл взгляд на часы, те показывали скучную половину третьего. До возвращения Арсения из Промки было ещё часа четыре. Антон сходил на кухню, заварил себе цикория, поставил вариться картошку и снова вернулся в комнату — завис на пороге с чашкой в руке, снова уставился на свёрток на столе. Арсений, конечно, будет отнекиваться. Возможно, даже разозлится. Что же ему сказать? Он вернулся на кухню, попытался вспомнить, солил ли воду, на всякий случай посолил, но немного, покурил, снова вернулся в комнату. Он ему скажет, что это превентивная работа, вот. Чтобы Арсений не заболел в своей куцей курточке и не мешал Антону спать своим кашлем. Да. Снова на кухню, потыкал картошку ножом, от второй папиросы начало подташнивать. Нет, Арсений точно разозлится. Скажет, что слишком дорого, скажет, что сам себе хотел купить, но что он там в Промке зарабатывал? И вообще, ему другие вещи надо себе покупать. Ноты, например. Надо на Новый год ему ноты подарить. Только какие? Картошку он, конечно, пересолил, и потом пришлось несколько раз бегать пить воду. В пять вернулась Катя, забравшая Савину из яслей. Через пару минут забежала Дарина, бросила на кухне тощую сизую курицу и убежала забирать Демида из дома пионеров, куда он ходил сразу после школы, потому что в прошлом году стало ясно, что позволять Демиду самому решать, чем он хочет заниматься вне уроков, было решением антисоциальным. Даже антисоветским. Вернулась она не только с Демидом, но и со Стасом: тот попытался незамедлительно привлечь Антона к затаскиванию в квартиру двух мешков картошки, но у Антона на руках сидела Савина, так что справляться Стасу пришлось самому. Он думал, что уже скорее Серёжа появится со своего очередного представления, чем придёт Арсений, но тот, на самом деле, пришёл как обычно — в половину седьмого. Антон его распознал по тихому, интеллигентному щелчку замка входной двери, немедленно спустил Савинку на пол и, стараясь не срываться на бег, вышел в коридор. — О, привет, — сказал Арсений. Щёки и уши у него были красные. — Вечер добрый, — сказал Антон и прислонился плечом к стене. Арсений разулся и начал извлекать себя из своих ста одёжек. — На ужин сегодня курица. — Слушай, Шаст, — глухо сказал Арсений из-под второго свитера. Вместе с ним задралась рубашка, высвободившись из-под ремня. Антон быстро посмотрел на бледный впалый живот и поднял взгляд туда, где предполагаемо было лицо Арсения. — Неловко спрашивать, но тебя легче, чем других, а Серёжа мне обязательно соврёт. А это вообще, как, — он, наконец, снял свитер и, взъерошенный, грустно посмотрел на Антона, — нормально? Может, я должен скидываться в общий котёл или что-то такое? — Зачем? — удивился Антон. — Ну как-то есть чужую еду и ничего… — Какую чужую? Это наша еда. Арсений захлопал ресницами. — Но я могу и сам себя прокормить. — Ага, — цыкнул Антон. — Поэтому и весите как гимназист, да? Нет, кормите себя, конечно, Арсений Сергеевич, но и от общей еды не отказывайтесь. А насчёт скидываться… Вы же вот на прошлой неделе принесли два кило апельсинов. — На работе давали… — Ну вот всем так дают. Или успеют заметить и в очередь встать, — Антон пожал плечами. Весь этот разговор ему и сам по себе не нравился, а в свете того, что он сейчас собирался всучить Арсению пальто, так и вовсе становилось тревожно. Точно будет отпираться. — А потом, что? Одному есть? Нет, у нас тут всё по заветам Вождя. — «Да разве можно с этими проститутками без протоколов конферировать»? — с очень серьёзным лицом сказал Арсений. — Чего-о-о?! — вылупился на него Антон. — Я вообще-то про «От каждого по способностям, каждому по потребностям»! Какие проститутки? — А, так это и не Ленин. Это Маркс, — он улыбнулся. — Что у тебя было по диамату? — Да не было у меня диамата в ПТУ, — пробормотал Антон и почесал макушку — волосы, кое-как приглаженные водой с сахаром с утра, застыли твердоватой корочкой. — Я вообще чего хотел, Арсений Сергеевич. Дело к вам есть. — Одолжить тебе «Краткий курс истории ВКП(б)»? — Если начнутся проблемы со сном, я у Стаса попрошу. Не. Я тут кое-что для вас, — он шагнул к своей двери. — Лучше зайдите. — Я так начинаю волноваться, Антон. Не томи уже. — В общем, — Антон обошёл замершего на пороге Арсения, а потом легонько подтолкнул его в плечо, чтобы он прошёл дальше, и закрыл дверь. — У меня для вас подарок. Арсений нахмурился — тонкая полосочка между бровями, губы тут же поджались. — Мой день рождения в марте. — В марте это вам тоже пригодится, — свёрток всё так же лежал на столе, и бумага приятно захрустела, когда Антон взял его в руки. — Отказываться нельзя, потому что деть мне его будет некуда. — Антон… — Разворачивайте, — он протянул упаковку, и Арсений неуверенно взял её. — Давайте-давайте, — поторопил его Антон и сам начал снимать бечёвку, забросил её в угол комнаты, хотел было развернуть и бумагу, но остановился. — Ну? Арсений, кажется, не знал, что делать со своим лицом: он попытался улыбнуться, снова нахмурился, с явным усилием перестал, закусил губу, потом тяжело вздохнул и снял бумагу. Пальто, развернувшись, коснулось пола, графитное пятно в вечернем полумраке комнаты. Арсений переложил его на сгиб локтя и провёл ладонью по шерсти. — Я не приму никаких возражений! — сказал Антон, решив, что защищаться стоило начать как можно раньше. — Вы ходите в этой вашей куртке, скоро придётся надевать десять свитеров, чтобы не мерзнуть. А тут выкинули в ДЛТ, и я как раз проходил мимо, и… — И одели, и обули, получается, — сказал Арсений, всё ещё не поднимая на него взгляда, и Антон осёкся. — Что-то мне подсказывает, что возмущаться и просить вернуть будет бесполезно. Только поругаемся, да? — Поругаемся, — насупившись, подтвердил Антон. — Я всё же скажу, что не стоило. И, может, ты разрешишь мне тебе отдать деньгами? Не сразу, но с пары зарплат я смогу… — Нет, — он энергично замотал головой, хотя на него никто не смотрел — рука Арсения замерла на лацкане, палец задумчиво обводил пуговицу. — Я же сказал, что это подарок. От чистого сердца. Арсений, наконец, посмотрел на него — глаза влажно блеснули. — От чистого, — повторил он, улыбаясь. — Верю. Спасибо, Шаст. Я, правда, очень ценю. Мне повезло. И оказаться в этой квартире, и особенно встретиться с тобой. Надеюсь, что я смогу когда-нибудь отплатить тебе за такую… заботу. — Ерунда, — отмахнулся Антон, с пугающей ясностью понимая, что вот эти слова Арсения, этот его ласковый взгляд и были самой ценной платой, которую он только мог себе вообразить. Хотя нет, если бы Арсений его обнял, если бы… Чувствуя, как стремительно горячеют щёки, Антон прокашлялся: — Ужин, — напомнил он. — Остынет.

***

— Да потому что везде и всюду так! — сказал Стас и аккуратно, что не коррелировало с его раздражённым тоном, поставил авоську на стол. Авоська приятно звякнула. — Советское, — нежно сказал он. — Шампуси-и-ик, — промурчал Серёжа. — А водочки, Станислав Владимирович? — Да водочка есть, но то водочка, хоть каждый день можно спирт Позовский бадяжить. А какой Новый год без шампанского? — Никакого, — просиял Матвиенко. — Решительно никакого! А мне на работе такое пообещали, у-у-у, — он зажмурился. — Но я пока не скажу. Сюрприз будет. — Ты меня своими сюрпризами не сбивай, — снова посерьёзнел Стас. — Везде, говорю, и всюду! Управдомы — это хозяйственно-шпионская единица! Слышишь меня, Арсений? Антон выпрямился на стуле. — Слышу, — вздохнул Арсений, который был занят тем, что оборачивал рульку в ткань и бумагу, чтобы повесить за окошко, но не дать птицам её сожрать. — Так что больше с ней просто не разговаривай! Нашлась звезда, — горячился Стас. — Как со мной общаться, так это мы боимся, а как к тебе пристать, так здравствуйте. Ордер ей на заселение. От РЖУ. Я ей эту РЖУ как засуну… — Ну, пусяль, пусяль, — пропела Дариночка и прижалась щекой к плечу мужа. — Ну не кипятись ты так. — А как не кипятиться! — ещё громче заорал Стас, и Дарина поморщилась. — К своим же лезут. Вот повтори, Арсений, что она у тебя спросила? Эта Ирина Вячеславовна, чтоб её?! — Спросила, не из бывших ли я и что забыл в порядочном доме сотрудников социалистического труда, — негромко ответил Арсений, обращаясь больше к оконной раме. — НУ!!! — рявкнул Стас. — Ну какова! Как она вообще?! — Нет, ну, Стасик, — мягко вступил Дима, который, оказывается, всё это время стоял в дверях кухни и слушал. — Надо признать, что в Арсении действительно есть этот оттенок порядочности, который позволяет отнести его к категории бывших. — Да человек родился в Советском Союзе! Какие бывшие?! Сибирь! Не та Сибирь, про которую ты подумал, а приличная крестьянская Сибирь! — На меня-то ты чего орёшь? — Поз приподнял брови. — Я верю, я знаю. Но увидел бы на улице, тоже бы решил что-то такое. — Чистейшей пролетарской души человек! Под шум спора, который явно предназначался управдомше Ирине Вячеславовне, а не их тёплой от натопленной буржуйки кухне, Арсений подвинул табуретку и сел рядом с Антоном. — А вот тебе, — зашептал он, наклонившись к нему, — товарищ Шаст, не кажется, что есть во мне некий оттенок порядочности? — Есть, конечно, — тоже шёпотом, но с горячностью, которая, как он надеялся, передавала его уверенность, ответил Антон. — Но это порядочность советского гражданина. — А если я скажу, что это всё один большой обман? — Антон осторожно покосился на него: лицо у Арсения было хитрое-прехитрое. Арсений баловался. Переносить это было душевно сложно. — Если скажу, что никакой я не порядочный, а просто притворяюсь, м-м-м? Что ты будешь делать? — Ну уж точно не заложу вас Ирине Вячеславовне. — И Стасу, — хмыкнул Арсений. — Стас очень расстроится. Он положил ладонь на его колено и легонько сжал — это было новое. Трогать друг друга они начали не так давно и с подачи Арсения: он всё чаще то хлопал Антона по плечу, то даже обнимал, а Антон в такие моменты всегда терялся и не знал, что делать. Поэтому сейчас он помедлил, но всё-таки положил свою руку поверх арсеньевской. Ощущалось как-то чересчур, но Арсений руку не убрал. — Мы вас не выдадим, даже если вы из бывших, — сказал Антон. — Не переживайте. Я обманываю не в этом, — ответил Арсений и как-то погрустнел. — Знаете, что? — громко сказала Катя, зайдя на кухню. — Знаете, что? Вот что! — она поставила сумку на стол — разрумянившаяся, всё ещё в шубе, на которой стремительно таяли снежинки. — Копчёные колбаски! Все голоса на кухне слились в одно протяжное «О-о-о». Новый год обещал быть прекрасным.

***

Подготовка подарков наполняла Антона куда большей радостью, чем перспектива их получения. Он сделал ботиночки для Савины — из кожи, которую он долго вымачивал в составе, чтобы смягчить. Подумал, что вряд ли ребёнка порадует обувь, так что купил ещё мягкого игрушечного зайца, тогда же, когда отдал какие-то сумасшедшие деньги, чуть ли не столько же, сколько за арсеньевское пальто, за игрушечный ГАЗ, который управлялся гибким валиком, для Демида. Кате и Дарине — шерстяные платки, такие мягкие и приятные, что Антон периодически, открывая шкаф, не удерживался и трогал их. Стасу и Позу — блокноты в кожаных обложках, Серёже — шёлковый галстук (подарил бы блокнот, но Серёжа бы туда записывал разве что список своих барышень). Арсению он бы тоже подарил блокнот, в том числе и потому, что не хотел как-то выделять его среди остальных, но так и не смог. Купил ноты. Выбор в магазине был ужасный — Гимн Советского Союза, сборник «Четырнадцать революционных и массовых песен», «В коммунизм великий Сталин нас ведёт» (песня для голоса с фортепиано), «Четыре пьесы на темы народностей СССР» (песни без слов Сигизмунда Каца, для фортепиано в две руки) и прочая ерундистика. Он уже собрался было вернуться в канцелярский и купить третий блокнот, как его замешательство заметил продавец — пожилой еврей в тонких очках на длинном носу. — Товарищ! — позвал он. — Вам подсказать? — Если можно, — с сомнением ответил Антон. — У меня друг преподаватель музыки, хотел ему купить что-то интересное. Но, — он обвёл рукой витрину, — плохо разбираюсь. — А что ж тут разбираться, — хмыкнул продавец. — Это витрина для кого надо витрина, а интересное у нас под прилавком. Вот хотите, — он присел, пропав из виду, а потом появился с двумя бежевыми нотными тетрадями. — Хотите, Чайковского. Антон изобразил задумчивость. — От чего же, — осторожно сказал он, — и не хотеть? — Вот и я так думаю, — одобрительно закивал еврей. — Смотрите, тут у нас романсы, а тут у нас — концерты для фортепиано. А? Хороши? — Хороши, — согласился Антон, не представляя, с чем соглашается. Но вроде как всё действительно подходило и никаких упоминаний скрипок и оркестров на обложках не было. Это Арсений смог бы сыграть. — Сколько? — Тридцать, — ответил продавец. — За каждую. — Не, — Антон цокнул языком. — Могу оторвать от сердца за сорок за обе. — Отрывайте, — вздохнул он, вытаскивая купюры. Оторванные от сердца ноты привлекали его ещё больше, чем мягкие шерстяные платки в шкафу. Он смотрел на них, открывая ящик стола, до того, как уходил утром на работу. Смотрел, когда возвращался, и перед тем, как лечь спать. Тридцать первое декабря пришлось на понедельник, с работы отпустили пораньше, и, когда Антон вошёл в квартиру, настроение моментально улучшилось. Под ноги, с воплем: «А ты купил мне подарок?! А когда подаришь?», бросился Демид. В Деда Мороза Демид не верил, потому что Стас считал это буржуазной затеей. Новый год он тоже называл буржуйским праздником, но отмечать, тем не менее, любил. Уже в коридоре пахло еловыми ветками — само дерево поставили в большой комнате у Шеминовых, где и планировали накрыть стол. С кухни доносился звон тарелок и аромат еды. — Антон! — потребовал Демид. — Подарок! — В двенадцать под ёлочкой, — пообещал Антон. — О, кстати! Ёлочка пришла! С подружкой! Папа сказал, она тебе должна понравиться, — немедленно заложил всех Демид. — Чего сразу мне, — хмыкнул Антон, чувствуя, как разгоревшееся было весёлое предвкушение праздника начало затухать. Никаких Ёлочек, а уж тем более её подружек ему видеть не хотелось. — Ты у нас тоже жених уже. — Да фу, девчонки, — поморщился Демид. — Нет уж, ты давай сам как-нибудь, — он отлип от его ног и, выставив указательный палец, ещё раз пригрозил: — В двенадцать под ёлкой. Я не буду спать. — Так точно, — Антон приложил два пальца ко лбу. — Как штык. — Ой, Антон, здравствуйте! — прозвучало за спиной, когда он отвернулся, чтобы повесить пальто и мимоходом погладить арсеньевское. Конечно, это была Ёлочка. — С наступающим! — И вас, — ответил он, повернулся и так и замер. Ёлочка была прекрасна — в воздушном газовом платье, то ли сером, то ли голубом, она казалась феей из сказки. Русые волосы заплетены в косы и затейливо уложены на голове. Ну вот и кто в таком припирается в гости? Катя и Дарина наверняка позавидуют и расстроятся. — А я к вам ненадолго заглянула, встречать домой уйду. Я вас хотела познакомить, — она заглянула в комнату. — Ирусенька! Ирунчик, иди сюда! Это моя подруга, — Ёлочка вытянула в коридор девушку — тоже очень красивую, но совсем по-другому: жгучие тёмные волосы, большие карие глаза и крупные черты лица. — Ирина. — Антон. — Очень приятно, Антон, — Ирина широко улыбнулась. — Ёлочка мне о вас рассказывала. Вы и правда, такой… — она оглядела его с головы до ног. — Высокий. — Какой родился. А Арсений Сергеевич дома? — спросил Антон, прекрасно зная, что тот точно был дома. — На кухне, — кивнула Ёлочка. — Мы вроде скоро садиться уже будем! Посадили его, конечно, рядом с Ириной. Нет, ничего плохого в этом не было, она была приятная, только постоянно приставала к Антону с просьбами — то салат ей положить, то шампанского подлить, то компот, то салфетку поменять. А он вообще-то был занят тем, что напряжённо отслеживал каждое взаимодействие Арсения и Ёлочки. — Осторожнее, — спохватился он, когда Ёлочка схватилась за кастрюлю с мясом, которая была ещё горячей, и затрясла обожжённой рукой. — Это самые ценные пальцы в стране! Дайте я вам помогу. — Скажете тоже, Арсений Сергеевич, — засмеялась Ёлочка, и этот серебристый звук отвлёк, кажется, всех за столом. — Ваши куда ценнее, ведь они учат. — Нет-нет, — Арсений взял её ладонь в свою и подул на покрасневшие подушечки пальцев. Антон не мог перестать на это смотреть почти так же, как на прошлой неделе не мог отвести взгляд от увиденной на пути домой аварии с участием трамвая и автомобиля. — Я смогу учить и со сломанными. Играть так, как вы, — это другое. Посреди стола стоял притащенный Серёжей ананас. Никто не знал, что с ним делать, резать было жалко, так что он просто стоял и немного мешал смотреть на Арсения. — Анто-о-он, — позвала Ирина, и он впервые был благодарен ей за возможность отвлечься. — Антон, а дайте мне вон тот помидорчик, — он послушно потянулся за тарелкой на другом конце стола. — И огурчик. А шампанского подольёте? Девушке надо поддерживать хорошее настроение. Кто бы мне его поддержал, мрачно подумал Антон, потянулся за бутылкой, но столкнулся с пальцами Арсения. Тот подмигнул. — Ирина, — сказал он. — Разрешите, я налью вам шампанского, а потом украду Антона? — Украдёте?.. Антона? — растерялась Ирина. — И налью шампанского, — смешливо напомнил Арсений и отсалютовал ей бутылкой. По телевизору, наконец, перестали показывать повтор передачи про советскую сельскохозяйственную делегацию в Америке, и начался какой-то итальянский фильм, так что за дверь удалось выскользнуть почти не замеченными. — Какое у вас дело? — спросил он сразу, как они вышли. — Да никакого, — улыбнулся Арсений. — Просто показалось, что тебя замучили. Но хочешь, придумаю дело? Давай, — в коридоре было темно, и стояли они очень близко, и сердце у Антона от чего-то начало колотиться как сумасшедшее. — Давай подарки друг другу сейчас подарим? — А у вас есть для меня подарок? — удивился Антон. — Обижаешь, Шаст, — фыркнул Арсений, взял его за запястье и потянул в свою комнату. — Конечно, у меня есть для тебя подарок. — Нет, подождите, — Антон упёрся пятками в пол, но проскользил носками по паркету. — Я свой заберу. — А у тебя есть для меня подарок? — передразнил Арсений. Обмен был глупый: он ничего не хотел получать, но от осознания, что Арсений что-то для него подготовил, тряслись руки, и это было наверняка заметно, когда он протягивал ноты. Арсений вручил ему какую-то коробочку, но Антон даже не посмотрел, так он сосредоточился на его реакции. В комнате горела только настольная лампа, за окном, на подоконнике, подсвеченная фонарём, белела шапка снега. Арсений сел на стул у фортепиано. — Это что же, — забормотал он, листая страницы, — это же Чайковский, боже ты мой, и романсы! Ёлочку можно будет попросить спеть! — у Антона во рту стало кисло. — Ты бы слышал, как она поёт. Надо будет обязательно спросить разрешения, чтобы ты пришёл на занятие послушать. Играет она, конечно, лучше, но такой у неё чистый и нежный голос, как раз для романсов. — А вы, — перебил его Антон, — а вы не поёте? — Как тебе сказать. Нет, конечно, пою, но диапазон у меня никакущий. Я только технически знаю, как надо. — Спойте. — А? — он поднял голову, убрал лезшую в глаза чёлку. — Спойте, — повторил Антон. — Что-нибудь. Я же в этих ваших нотах ничего не понимаю, а так хоть узнаю, что подарил. — Спеть, — повторил Арсений как-то растерянно. — Ну что ж, — он снова посмотрел на тетради, отложил одну на фортепиано, а вторую начал листать. — Почему бы и нет. Так, ну, в Серенаде тут про ангелов, это не стоит. А вот, вот, давай, — он поставил тетрадь на пюпитр и пробежался пальцем по строчкам. Как так можно было легко читать эти точечки и запятые? — Но никому не рассказывать, — сказал Арсений и, опустив руки на клавиатуру, вздохнул и заиграл. Это была очень тихая и лиричная мелодия, хотя Антону, впрочем, было совершенно всё равно, какая она: пальцы Арсения над клавишами, его профиль на фоне окна, прямая спина — вот и всё, что его интересовало. Но потом Арсений запел. Голос у него был негромкий будто бы больше сам по себе, а не для того чтобы не привлекать внимания. Иногда он становился чуть ниже, а где-то обрывался, словно Арсений не хотел или не мог петь. Там что-то было про бал, но Антон не сразу понял, кровь в ушах стучала громче звуков музыки: Арсений играл для него. Только уже, наверное, через пару куплетов он начал различать слова: — Мне стан твой понравился тонкий, и весь твой задумчивый вид, — осторожно, будто не пел, а крался в тёмном коридоре, боясь разбудить соседей — что, в общем-то, было недалеко от правды, — выводил Арсений. — А смех твой, и грустный и звонкий, с тех пор в моём сердце звучит. Па-па-пам, что-то, люблю я, усталый прилечь, м-м-м, прошу прощения, аккомпанирую я лучше, чем пою, и, оказывается, лучше, чем помню песни, ах, что же там дальше! И грустно я, грустно так засыпаю, и в грёзах неведомых сплю. Люблю ли тебя — я не знаю, но кажется мне, что люблю. Антона как током прошибло. Вот в чём было дело. Он об этом даже не думал — к Арсению тянуло, хотелось владеть всем его вниманием безраздельно и ежесекундно, а от любых комплиментов Ёлочке на душе становилось мерзко. Но он считал это дружбой. Им с Арсением, размышлял перед сном Антон, может, было предназначено стать лучшими друзьями, как, ну, Маркс и Энгельс. Или Аркадий и Саша из кинофильма «Два бойца». Но дело было не в дружбе. — Что, так плохо? — спросил Арсений. Антон не сразу смог сфокусироваться на его лице. — У тебя такое выражение… — Нет-нет! — Антон вскочил. — Мне просто надо… Очень красиво! Очень! — он прижал к груди руку и с удивлением обнаружил, что всё ещё держал в ней подарок Арсения. — Мне просто что-то нехорошо стало, надо выйти. Простите! Он пулей вылетел из комнаты, забежал к себе и, закрыв дверь, невидящим взглядом уставился в темноту, пока в ней не начали проступать знакомые очертания мебели. Так значит, он был влюблён. Так вот, значит, что происходило. С трудом соображая, — в голове стучало набатом, казалось, это должны были слышать все в квартире, и особенно Арсений за стеной, — он на ощупь открыл подарок. Ещё до того, как увидеть, Антон почувствовал. Тонкий аромат, что-то по-новогоднему цитрусовое, а через секунду — по-весеннему цветочное. Арсений подарил ему одеколон. Такой же, каким пользовался сам.

***

Оно его душило. Сжимало горло невидимой рукой, стоило только взглянуть на Арсения. Ему всегда казалось, что любовь — это прекрасное и чистое, когда речь шла о чувстве к человеку. К маме, к однокласснице Ниночке, к бывшей коллеге Диамаре (тогда он думал, что даже женится, но Диамара в итоге выбрала куда как более перспективного по линии партии мужчину). Всё это были хоть и сильные, но простые и понятные чувства. Любви Антон привык радоваться. Любви к Арсению он боялся. И не только того, что за мужеложство давали до пяти лет, честно говоря, Антон и не представлял, что у него может произойти акт мужеложства, нет. Его пугало то, насколько сильнее стало тянуть к Арсению. Всему нашлись объяснения: вот почему он так хотел заботиться о нём, вот почему каждое прикосновение гудело колокольным звоном во всём теле, вот почему так раздражала Ёлочка, вот почему дни, когда у них не получалось встретиться на кухне, чтобы попить цикория и поболтать, казались Антону бессмысленными. Жизнь, оттенённая новым чувством, поначалу слилась в один бесконечный поток, в котором и различить-то можно было только Арсения. На работе, в тишине своей комнаты, ворочаясь по ночам, отстаивая длинные очереди, не всегда понятно за чем именно, помогая готовить, играя с Савиной и Демидом, слушая речи Стаса о том, какое неправильное вырисовывалось светлое коммунистическое будущее (и не светлое, и не коммунистическое уже), во все моменты, когда можно было отключиться от происходящего и дрейфовать в своих мыслях, Антон думал об Арсении. И только когда он сам оказывался рядом, мыслительные процессы останавливались. Не только они — сердце, будто боялось спугнуть то ли Арсения, то ли Антона своим стуком, тоже замедлялось, билось реже, а иной раз Антон вообще забывал, что у него оно было. Иногда ему казалось, что Арсений тоже что-то такое понял: в том, как теперь касался, одновременно и намереннее, и аккуратнее, в том, как вспыхивали его глаза, когда Антон приходил на кухню в будние вечера, к их негласно установленному времени для посиделок с цикорием. Будто бы он каждый раз ожидал, что Антон отшатнётся, отведёт взгляд, не придёт, не ответит. Но разве же Антон мог. Весна обрушилась так же внезапно, как начали срываться с крыш сосульки. Всё ещё было холодно, и местами куда как более противно, но Демид в своём доме пионеров сколотил кормушку для птиц, которую они повесили за окном, и теперь у этого окна постоянно зависала, облизывая стекло, Савина и наблюдала за птицами. Их щебет, стук капели по портикам, какие-то чуть более игривые мелодии, которые разучивала Ёлочка под руководством Арсения — все эти звуки наполняли воздух, который даже в коммуналке стал словно прозрачнее. Антону от этого казалось, что скоро произойдёт что-то хорошее. И почему-то не верилось, что дело будет просто в возвращении тепла. На день рождения Арсения он нашёл ему кофе. Не купил, а именно нашёл — бывший одноклассник Журавль имел волшебную способность доставать что угодно и как угодно, но даже он обалдел от запроса Антона («Без цикория, без добавок, просто молотый кофе»). Тем не менее, он нашёл, говорил много, что банка прямо с завода, где перемалывают бразильский кофе, и не представляешь, Антоха, каких трудов мне это стоило, и нет, название завода я тебе не скажу, не буду подставлять товарища, а вообще зачем тебе эта гадость. Антон почти не слушал, только гладил нагревающийся под пальцами жестяной бок банки и глупо улыбался. Как и со всеми остальными подарками для Арсения, кофе не давал ему покоя, настолько, что в ночь с девятнадцатого на двадцатое марта Антон так и не смог лечь, а ближе к двенадцати часам решил, что и не будет, а подарит сразу, как пробьёт полночь. Он слышал, что Арсений тоже не спал: ходил по комнате, напевал что-то себе под нос, так что он бы его не разбудил. Как только стрелка будильника, дёрнувшись, коснулась двенадцати, Антон поднялся с кровати, вытащил из платяного шкафа банку и, осторожно обходя скрипящие половицы, пошёл к Арсению. Стучать было слишком громко, поэтому вместо этого он поскрёб ногтями о полотно двери. — Что? — едва слышно спросил Арсений, когда открыл, но, увидев Антона, тут же смягчился. — С ума сошёл — не спать! Заходи-заходи, сейчас всех перебудим. Он был в халате (подарок Матвиенко, который Антона очень бесил — подарить Арсению халат было прекрасной идеей, и он теперь жалел, что ему не пришло это в голову), ворот чуть распахнут, и узкий треугольник кожи белел в темноте. Антон посмотрел на него с печальной радостью: теперь он прекрасно знал, что стояло за собственным желанием видеть как можно больше Арсения. Во всех смыслах. — Ты чего, Шаст? — чуть громче спросил Арсений. Антон перевёл взгляд на его лицо. Что-то там промелькнуло, но без света было не разобрать. — С днём рождения, — просто сказал он и протянул Арсению банку. — Спасибо. Но сколько можно меня задаривать, — вздохнул он, но потом разулыбался. — Скоро сможем организовать с тобой потребительскую кооперацию, столько у меня теперь вещей. — Ну, это вы не захотите продавать. — Не надо меня интриговать, я и так заинтересован, — пробурчал Арсений, прошёл к столу и включил лампу. Он поднял банку повыше, рассматривая, но смотреть там было не на что — незаконно вывезенная с завода, она не имела никаких отличительных знаков. Он потряс её, и кофе приятно зашуршал внутри. — Это песок, — заключил Арсений. — Да, — согласился Антон. — Мой следующий подарок — цемент. — Ха-ха, — раздельно сказал Арсений. — Ладно, понятия не имею, что это, — и открыл банку. Глаза его расширились, он подставил её под свет лампы, потом поднёс к носу, понюхал, а потом, наконец, перевёл взгляд на Антона. — Это что… Это что, кофе? У Антона не получилось ничего ответить, потому что он не мог перестать улыбаться и сделать со своими губами хоть что-то, поэтому он просто кивнул. — Настоящий кофе? — Арсений сунул палец в банку и облизал. — Фу, какая гадость. Но это, вроде, ожидаемо. А знаешь, что, товарищ Шаст! Надо его заварить! На кухне обнаружилось, что никто из них не знал, как варить кофе. Цикорий-то варить не надо было, а кофе явно требовал от них чего-то, но чего именно — было совершенно непонятно. Арсений неуверенно взял кастрюльку, в которой Катя варила Савине каши. — Пизды дадут, — покачал головой Антон. Хотя обычно он при Арсении не ругался, но сейчас настроение было нервно-тревожное. Он забрал кастрюльку и налил в неё кипячёной воды из чайника. — Как думаешь, сразу сыпать? — обеспокоенно спросил Арсений. — Или когда закипит? И сколько? — Я так далеко не планировал. Я думал, что главное просто найти кофе. — Там, где ты его достал, инструкций не выдавали? — Там, где я его достал, и кофе не выдают. Решили всё-таки добавить сразу, но так долго спорили, сколько стоит сыпать ложек, что к моменту, когда они пришли к консенсусу, вода уже забурлила мелкими пузырьками. — А теперь что? — Арсений помешал коричневую жидкость. Пахло вроде вкусно и правильно. — Сколько его варить? — Антон только мученически на него посмотрел: он был готов отдать Арсению всё, чем только обладал, но к сожалению в этом списке не было ответа на вопрос «как варить кофе?». — Ладно, если что, попробуем потом ещё раз. А сейчас, — он изящно повертел рукой, — ещё пару минут. Получилась отвратительная бурда — другого слова не подобрать. Горькая, будто подгоревшая, а может и правда подгоревшая, жижа, в которой чувствовались крупинки. Арсений предложил добавить сахар. Жижа стала горькой и сладкой одновременно. Антон предложил добавить молока. Теперь жижа не так горчила, но всё равно умудрилась стать ещё отвратительнее. — И вот это, — весело сказал Арсений, глядя на Антона поверх чашки, — вот это я так хотел попробовать? Бойтесь своих желаний. — Цикорий всё-таки лучше? — Ни в коем случае! Цикорий всё ещё жалкая имитация, и теперь, когда я понимаю, что именно он имитирует, он стал мне лишь отвратительнее. Кофе хотя бы не притворяется. — О, да, — хмыкнул Антон. — Кофе уверенно заявляет, что оно говно. — Мы просто не умеем его готовить. Надо сходить в библиотеку. Или поспрашивать. — Обязательно спросите Ирину Вячеславовну. Вряд ли она знает, но зато ваш вопрос про буржуйский напиток очень её порадует. — Хочешь, чтобы меня выселили? — Куда же я без вас. — Шаст, — Арсений поставил кружку и строго на него посмотрел, — а почему на «вы»? Мне теперь, конечно, тридцать три, а тебе только двадцать четыре, но это всё ещё не такая огромная разница. — Потому что я вас очень уважаю, — моментально ответил Антон. — Ответ настоящего комсомольца, — с какой-то горечью сказал Арсений. — Да и было бы за что. — Как же это? Вы — учитель музыки, у вас высшее образование! И это с пролетарским-то происхождением, что бы там ни говорили, а я прекрасно понимаю, что пробиться в эту сферу из низов сложно. И вообще, даже если не это, вы честный человек, переживали вон, что объедаете кого-то, а с тех пор стараетесь приносить больше еды, и это при вашей-то зарплате. — Ох, Антон, это всё полная ерунда, — вздохнул он и заговорил на полтона тише. — По сравнению с тем, какой я на самом деле человек. Какие желания во мне есть. Каких ужасных вещей я хочу. Антон, который тоже хотел ужасных вещей, незамедлительно заинтересовался. — Это например? — нахмурившись, спросил он. — Это например, — Арсений поднял на него взгляд, полный какой-то полузнакомой Антону тоски. — Это, например, у тебя, товарищ Шаст, кофе над губой. — Что? — Кофе, — повторил Арсений и протянул руку к его лицу. — С молоком. Вот тут. Он положил ладонь на его щёку, а потом невыносимо медленно провёл большим пальцем по верхней губе. Антон смотрел на него во все глаза, но взгляд Арсения был прикован к его рту. Даже тогда, когда он, отняв палец, поднёс его к своим губам и облизал. — Уходи, — едва слышно сказал он. — Уходи, Антон. — Почему? — шёпотом спросил Антон. Он не мог уйти, даже если бы захотел — а он не хотел, — потому что не мог пошевелиться. — Потому что я боюсь, что сделаю что-то хуже. — Хуже? Как что-то, — он быстро провёл языком по губам, слизывая прикосновение Арсения и мгновенно об этом жалея, — как что-то с тобой может быть плохим? — Арсений прикрыл глаза, веки трепетали, отбрасывая неверную тень ресниц. — Тем более, если я… Если я тоже… — невидимая рука снова сдавила горло, но на этот раз во сто крат сильнее уже привычного. — Вдруг, я такой же человек, как и ты. — Не шути со мной, — сказал Арсений, и голос его так чувственно сорвался, что у Антона заколотилось сердце. — Пожалуйста, — добавил он и вышел из кухни. Антон не стал его догонять. Чувствовал, что и Арсений бы этого не хотел. А ещё кто-то должен был помыть Катину кастрюльку.

***

На День Интернационала Позовы и Шеминовы уехали на парад в Москву. Серёжа достал билеты, так как сам участвовал в праздновании. Но билетов было всего лишь пять, и как они ни делили их между собой, по всему выходило, что лучше дать возможность посмотреть на парад Демиду, а, значит, и его родителям. Катя и Дима попытались было отказаться, мол, Савина ничего и не запомнит, но потом Поз предложил взять отгул на ещё один день и скататься к родителям в Воронеж: уж туда от Москвы было добираться ближе, чем из Ленинграда. Антон был за всех них очень рад, но, ещё когда ехал провожать друзей на вокзал, понял, что это значило для него и для Арсения. Это значило, что два дня в коммуналке будут только они вдвоём. Прощался он в итоге, наверное, с совершенно зверским выражением лица, потому что мыслями был уже дома. Дома и без того за эти пару месяцев стало напряжённо: когда они с Арсением случайно сталкивались в коридоре или у уборной, в воздухе между ними и так уже можно было хоть топор вешать. Они всё ещё встречались по вечерам, чтобы выпить цикория и иногда кофе (Арсений узнал, как его правильно заваривать, но вкус от этого лучше не стал). Всё было почти как обычно, только говорили они с какой-то новоприобретённой осторожностью и всегда оставляли дверь на кухню открытой. Он знает, каждый раз думал Антон, теперь он знает. Он ни в коем случае не винил Арсения за то, что тот ничего не предпринимал. В конце концов, Антон и сам боялся. Но ему было достаточно и того, что его чувства были взаимны, пусть и не полностью. Вряд ли, конечно, Арсений мог испытывать к нему то же самое, но что-то близкое, похожий болезненный интерес — в этом Антон почти не сомневался. Поэтому, когда он вернулся домой с вокзала и обнаружил, что в девять вечера везде уже был выключен свет, он только недолго постоял у двери Арсения, положив руку на тёплый дверной косяк. Ему, честно, было достаточно. А с утра Арсений решил, очевидно, довести управдомшу. Потому что проснулся Антон под его пение, которое, к счастью, чуть заглушалось орущим из других квартир радио и шумом с улицы. До его порога Антон добрался на словах «Пускай буржуй-эксплуататор знает, что мы будем стоять до конца». Арсений сидел за фортепиано — белая рубашка с коротким рукавом, брюки с подтяжками, в углу рта зажата папироса, но петь он, несмотря на это, умудрялся очень громко. — И проснувшись утром ранним, взгляд не можешь отвести, — он повернулся, и с одного только взгляда — озорного, чуть дикого — Антон понял, что ему конец. — Да он хоть немного странный, зато милый, когда спит. И закончив несколькими громкими аккордами, он поднялся и хлопнул крышкой фортепиано. — Доброе утро, — сказал Антон и потёр глаза, но не потому, что ему надо было, а просто чтобы хоть чуть-чуть не смотреть на Арсения идиотом. — Как тебе? — энергично спросил тот. — Года на два в Соловках тянет, — хмыкнул Антон. — Прекрасно, именно на такой результат я и рассчитывал, — развеселился Арсений. — Давай, иди умывайся, завтракай, и пошли. — Куда? — Ты какой вообще формации человек? Куда-куда, на демонстрацию! Демонстрация, решил Антон и побрёл на кухню, это было безопасно. На демонстрации были люди. И поводы не смотреть на Арсения. Конечно же, он смотрел. День выдался чудесный: со всеми этими скандированиями лозунгов, которых он не разделял, с мельтешением красного, от которого в какой-то момент заболела голова. Это всё было ничего, зато потом они пили ситро и Арсений шептал ему на ухо мысли прохожих — все они были сплошь антикоммунистические и контрреволюционные, и от смеха у Антона газировка пошла носом. Потом пошли на набережную, откуда лучше было видно воздушный парад, и там Арсений встретил коллег из Промки, что было хорошо, а Антон вспомнил, что забыл отметиться у своих. Они пообедали пышками в Саду трудящихся, а потом часа два просто сидели на лавочке, обещая друг другу, что вот-вот поднимутся и пойдут на какую-нибудь выставку, но пышек было съедено по четыре штуки, а солнце грело так приятно и тепло, что вместо достижений сельского хозяйства они смотрели на прохожих и лениво обсуждали, что могли в это время делать их друзья в Москве. — Даже если, — сказал Арсений и поднял указательный палец в назидательном жесте, — они сейчас все по очереди пожимают руку Никите Сергеевичу Хрущёву, я сомневаюсь, что им так же хорошо, как мне. Антон, не задумываясь, поймал его палец, зажал в ладони — она была влажной, но Арсений всё равно ласково улыбнулся, глядя на их руки. — И мне, — сказал он. — Или и я. В общем, ты понял. — Я понял, — усмехнулся Арсений. Домой они вернулись под вечер, и неловкость, хоть и не сразу, но тоже вернулась с ними. За ужином Антон включил радио, такой странной казалась тишина, но нарушать её не хотелось. Несмотря на вновь возникшее напряжение от осознания, что они одни, Антону нравилось установившееся молчаливое понимание. Он вдруг понял, что был бы счастлив прожить так всю жизнь. Второго мая он проснулся от солнца: часы без заведённого на шесть утра будильника тихонько тикали с тумбочки, а сквозь тюль проскользнул солнечный луч. Антон сполз чуть ниже по подушке, и теперь не слепило глаза, но грело лоб. Было рано и очень тихо. Без большей части жильцов квартира казалась совсем другой, всё-таки дело было не в бежевых стенах и скрипящих паркетинах, не в старой мебели в коридоре, которую Антон вроде бы привык обходить даже с закрытыми глазами, но иногда на пути неожиданно вырастал новый угол и больно врезался в бедро. Нет, дело было в приглушённых разговорах из-за стенки, звоне посуды с кухни, топоте ног Демида и Савины, музыке Арсения. Последний, должно быть, ещё спал. Антон на секундочку представил кровать, которую он никогда не видел не заправленной, белые простыни, длинные руки и ноги — спал ли Арсений на боку, подложив ладонь под щёку? Или раскидывал конечности во все стороны? От этих мыслей сладко заныло внизу живота, и Антон, не дав себе увлечься, резко поднялся и начал одеваться. Сейчас он позавтракает, а потом, может, выйдет за свежими булочками для Арсения, а потом… Когда он открыл кухонную дверь, справа раздался всплеск воды. Антон замер. Повернулся медленно, прекрасно зная, что сейчас увидит. В их коммуналке как таковой ванной комнаты не было — санузел был, а ванна, явно ещё дореволюционная, огромная и тяжёлая белоснежная посудина на ножках, стояла на кухне. Они всё планировали огородить её, но за годы так привыкли к графику купаний, что особой нужды в этом не было: по воскресеньям все мылись по очереди, а если возникала потребность искупаться среди недели, то просто вешали полотенце на ручку двери. Сейчас полотенца не было. Зато Арсений, сидевший в ванне, был. Антон сделал шаг назад. — Доброе утро, — чересчур ровно сказал Арсений. — Не ожидал, что ты проснёшься так рано. — Я… да, извини, — пробормотал Антон. Арсений сидел в ванне — плечи, усыпанные родинками, скульптурная спина, молочно-белая кожа. Мокрые волосы зализаны назад, открывая высокий лоб. — За что ты извиняешься? — спросил он. — Я же не Катя и не Дарина, ничего страшного. — Ничего страшного, — повторил Антон и схватился за дверной косяк. — Вот именно. Мы же оба мужчины. — Угу. — Чего ты там не видел. — Да. — Вообще, знаешь что, товарищ Шастун? — продолжил Арсений и подвинулся к краю ванны. — Я нагрел так много воды. Может, ты тоже хочешь искупаться? — Антон открыл рот. — Мы вчера так много ходили по городу, — он поставил пальцы на бортик и начал шагать ими по краю. — Я ещё вечером хотел помыться, но слишком устал. М-м-м? — М-м-м? — повторил Антон. По спине скатилась капля пота. Теперь ему и правда стоило бы искупаться, но Арсений же явно предлагал не только это. Он предлагал… а что, собственно, он предлагал? Просто посидеть в одной ванне. Сэкономить воду. Расход газа. Что Антон там не видел. Обманывать себя получалось плохо, но Антон очень, очень старался. — Места хватит. — Да, если в чём буржуи и знали толк, так это в комфорте, — сказал Антон и начал расстёгивать рубашку. Взгляд Арсения мгновенно взметнулся к его рукам на груди и словно прикипел к ним. — Вот именно, — поддакнул он и быстро облизал губы. — Мы тут поместимся, — он прервался, когда Антон скинул рубашку с плеч, и было в этом что-то восхитительно будоражащее. Никто и никогда так на него не смотрел. — Прекрасно мы тут поместимся, — прокашлявшись, добавил Арсений. — И ещё кто-нибудь влезет. — Но не надо, — хмыкнул Антон и начал расстёгивать брюки. — Не надо, конечно. Только если какой-нибудь товарищ. Товарищеская ванна. Интересно, подумал Антон, соображает ли он, что говорит. По всему выходило, что не очень, но то ли Арсений действительно так плохо себя контролировал, то ли намеренно отпустил, но когда Антон снял брюки и взялся за резинку трусов, тот всё-таки отвернулся. И не смотрел, пока он не сел в ванну. Вода была уже не горячей, скорее приятно тёплой. Тонкая плёнка мыльной пены чуть скрывала то, что было под ней, и, усаживаясь, Антон всё это взбаламутил, поэтому кое-что всё-таки увидел: линии тела, тёмные волосы в паху, и… и тоже решил не смотреть. Какой бы комфортной ни была дореволюционная ванна, но два почти двухметровых мужчины не могли устроиться в ней, совсем друг друга не касаясь. Арсений сдвинул ноги, и теперь они были между его ног — голени соприкасались, а пальцы Антона почти касались его ягодиц. Во всяком случае, территориально это должны были быть они. Окна были без занавесок, и яркое солнце заливало всю кухню, бликовало в воде, лужах на деревянном полу, волосах Арсения, высвечивая в прядях рыжину. — Какие планы на день? — спросил Арсений. — Придумал, как меня избегать? Антон удивлённо приподнял брови: — Я сижу с тобой в одной ванне. Если бы я планировал тебя избегать, то как бы я тут оказался. И вообще, — распалившись, он выпрямился, придвинулся ближе, от чего ступня вжалась в теперь совершенно точно задницу Арсения, но ничего менять Антон не собирался, — это ты меня избегаешь. Чтобы не сделать, как там было? Чего-нибудь похуже? — Ну-ну, Шаст, — он закусил губу, пряча улыбку. — Давай лучше тебя помоем. А ты пока подумаешь о том, что люди по своей природе слабы и довольно легко могут поступаться принципами. Он перегнулся через бортик и взял с пола ковш. Антон закрыл глаза, так, без картинки, оставались только ощущения и звуки — мокнущие волосы, пальцы Арсения то ерошили их, то пропадали, потом ковш стукнул об дерево, щёлкнула крышка шампуня и руки Арсения, наконец, вернулись. — У тебя очень красивые кудряшки, — сказал он. — Никогда не думал их отрастить? — Не по моде. Да и не соответствует образу советского служащего. — А знаешь, что ещё не соответствует образу советского служащего? — хмыкнул Арсений. Он мягко массировал его голову, и Антон провёл бы так хоть весь день, но уже в следующую секунду Арсений снова начал поливать его водой. — Теперь повернись спиной. Он с трудом разлепил мокрые ресницы, но Арсений на него не смотрел — сосредоточенно намыливал руки. На щеках у него был яркий румянец, и от этого у Антона сладко заныло в груди: Арсения эта товарищеская ванна тоже волновала. Он послушно повернулся, задержал дыхание, когда Арсений придвинулся ближе — пятки у коленей Антона, бёдра сжали его бока. От первого прикосновения ладоней к плечам он вздрогнул. — Что надумал? — спросил Арсений, и голос его прозвучал очень близко к Антонову затылку. — О чём? — спросил Антон, который думал в основном о том, что ещё чуть-чуть, и его член будет стоять так крепко, что станет неудобно сидеть. — О слабости человеческой природы, — напомнил Арсений, проходясь пальцами по его позвонкам, будто пересчитывая. — Помнишь, как там говорил Ленин? Что-то про недостатки, которые являются продолжением достоинств. Нет ничего плохого в человеческой слабости, пока она никому не вредит. — Я-то помню, — его руки исчезли — судя по звукам, он опять их намыливал, — а потом вернулись, соскользнули с плеч на грудь, и Арсений подвинулся ближе, так близко, что когда он снова заговорил, то делал это, касаясь уха Антона щекой. От такого неожиданного сокращения дистанции Антон не сразу успел осознать, что то, что упёрлось в низ его спины, было… было твёрдым. И горячим. — А вот ты, кажется, забыл продолжение. — И что там, — он опустил руки ниже, ногти царапнули соски, и Антон прерывисто вздохнул. — Что там дальше? — «Но если достоинства продолжаются больше, чем надо, обнаруживаются не тогда, когда надо, и не там, где надо, то они являются недостатками». И у нас тут, — пальцы коснулись его живота, уже совсем не мыльные под водой, — совпадение по всем пунктам. — Да и чёрт с ним? — неуверенно предположил Антон и, отклонившись, прижался спиной к его груди. Арсений улыбнулся ему в щёку — так странно было это не увидеть, но почувствовать, — и обнял за плечи. — Может быть, Шаст, — тихо ответил он. — Может быть, и чёрт с ним. Они посидели так недолго, но эти минуты навсегда отпечатались в памяти Антона — пылинки в солнечном свете, мыльные пузыри на глади помутневшей воды, белая эмаль ванны с трещинками, тело Арсения, горячее, упругое, странно было представить, что чуть меньше года назад он был таким худым, что было больно смотреть. Сейчас, впрочем, тоже бывало больно, но совсем по-другому. Но в ванне Антон не смотрел, только чувствовал. Они ничего больше не делали, только сидели, прижавшись друг к другу в тишине утра, лицо Арсения в изгибе его шеи, руки Антона — на его предплечьях. Он только потом понял, зачем это было. Арсений показывал ему, как это могло быть. Давал привыкнуть. Антону нравилось решительно всё.

***

Это случилось через неделю. Так глупо, у них было целых два дня в одиночестве, а в итоге тогда, кроме ванны, они ничего и не сделали. А вот в полной квартире людей — не только вернувшихся Шеминовых, Позовых и Матвиенко, но ещё и кучи гостей, пришедших на день рождения Дарины — её подруги с работы, друзей Стаса, Ирины и, конечно же, Ёлочки, на которую Антон теперь смотрел с самодовольством, которое плохо получалось скрывать. Голосили чьи-то дети, — хотя Демид всегда был такой активный, Антон не сразу понял, что по коридорам коммуналки теперь носился не он один, — было в общем, шумно, людно, немножко пьяно, и среди всего этого — Арсений. Может, конечно, дело было в алкоголе, пусть Антон и выпил-то лишь пару стаканов домашнего вина от Серёжиных родителей, может, во всей этой развесёлой обстановке, только Антон вдруг поймал его взгляд через всю большую комнату и понял, что если не сделает этого сейчас, то опоздает. Куда и как, было неясно, но ощущение быстротечности времени придавило его, как обувной пресс — подошву. Арсений, наверное, тоже что-то такое понял, хотя смотрели они друг на друга всю прошедшую неделю — иногда нежно и намеренно, иногда будто совсем неосознанно, всегда выискивая, тем не менее, лицо другого. Они смотрели, но так, как сейчас, так жарко и требовательно — так ещё не было. — Ой, Анто-о-он, — Ирина споткнулась и повисла на его руке. — Я такая неловкая, — смотрела она на него тоже с каким-то обещанием, и это обещание для Антона значило примерно столько же, сколько очередь за шнурками. — Вы поосторожнее, да, — кивнул он и снова попытался найти Арсения, но того уже нигде не было видно. В дверях мелькнуло какое-то движение, и Антон, отлепив от себя Ирину, пошёл к выходу из комнаты. В коридоре мимо него с визгом и улюлюканьем пронеслись дети, с кухни раздалось недовольное восклицание Поза: — Я вам сейчас всё объясню про партийный этикет! Вряд ли Арсений был там. Антон неспеша двинулся по вечно тёмному коридору в сторону туалета, но тут из загромождения шкафов высунулась рука и схватила его за плечо. — Тш-ш-ш, — шикнул Арсений, проталкивая его глубже в шкафной лабиринт. От него пахло вином и тем самым парфюмом — Антон им так и не душился, просто иногда нюхал. — Эта Ирина!.. — выдохнул он, когда удовлетворился тем, как они встали: из коридора можно было бы увидеть ногу Антона, но и то, если присмотреться. Другая его нога была зажата между бедёр Арсения. — Нельзя же так на людей вешаться. — А Ёлочке, значит, можно? — ехидно спросил Антон и осторожно приобнял его за талию. Арсений, совсем уже ничего не стесняясь, закинул руки ему на плечи. — А что Ёлочка? — нахмурился он. — Ёлочка — сущий ребёнок. — Да? — Антон отцепил от себя одну из рук и, перехватив её за запястье, поднёс к лицу. — Ах, моя дорогая и гениальная Ёлочка, разрешите подуть на ваши прелестные пальчики, — передразнил он и подул. Арсений тихо захихикал. — Ах, что вы можете вытворять этими пальчиками, — он ткнулся в них губами, и Арсений замер. — Так что же ты, Шаст, ревновал? — Не-ет, — он чуть ослабил хватку, и ладонь Арсения тут же переползла на его шею. — Просто бесился от несправедливости. От почти классового неравенства. Не должно же его быть в нашем светлом коммуни— — Ох, товарищ Шаст, — перебил его Арсений, — что же мне с тобой делать? — Всё, — Антон запустил пальцы в его волосы, легонько потянул. — Всё, что ты хочешь. Почему-то он замешкался, подумав, что не знает, как целовать Арсения, но хотелось нестерпимо, и Антон просто крепко прижался к его губам в невинном, каком-то братском поцелуе. Он бы мог поцеловать так и Поза, и Стаса, и даже, пожалуй, Серёжу — только ни с кем из них не было бы так волнительно и долгожданно. И никто бы из них не сделал этот поцелуй чем-то большим. Арсений издал звук, полный довольства, что-то среднее между мычанием и мурлыканьем, и чуть сместился, так, что их губы совпали, как кусочки мозаики — его верхняя между губ Антона. А потом вдруг быстро языком по его нижней губе, и ещё раз, и ещё, чуть прикусил её и потянул, и Антон, у которого резко исчез воздух из лёгких, открыл рот. Он не знал. Он не целовал так ни, конечно, комсомолку Ниночку, ни Диамару (возможно, из-за этого Диамара и ушла к другому). Он не знал, но сразу понял, что только так и было правильно, только так голодный зверь внутри, который с августа прошлого года требовал всё внимание Арсения, почувствовал хоть какое-то насыщение. Его язык осторожно толкнулся в рот Антона, скользнул по его языку, снова вернулся к губам, вовлекая в этот мгновенно понятный танец. Антон чуть наклонил голову, и поцелуй стал глубже, и стало легче повторять и возвращать ласку, и когда Арсений тихо выдохнул и крепче вцепился в его плечи, Антон перестал волноваться. Тревога уступила место другому — лихорадочному, закипающему в груди и растекающемуся по всему телу желанию получить больше. Он выдернул рубашку Арсения из брюк, просунул под неё руки, заскользил по изгибу спины, прижимая ближе, вдавливая в себя, вжимаясь в ответ. — Антон, — прошептал Арсений, и это было лучше всей музыки, которую он играл. — Ан-тон. Поцелуй превратился в жадный и беспорядочный, вылизывания и покусывания, горячо и влажно, и когда губы Арсения пропали, Антон чуть не зарычал от возмущения, но тот прошёлся быстрыми поцелуями по его челюсти, лизнул кадык, и он тут же простил ему всё. — Арс, — выдохнул Антон. — Арсений, я не могу. — Я знаю, мой хороший, я знаю, — сказал Арсений и снова поцеловал его в губы — отчаянно, нежно, будто больше поцелуев не будет, так что, когда он отстранился, Антон притянул его снова, просто чтобы успокоить себя — всё ещё будет, всё теперь можно. — Когда все разойдутся, — зашептал Арсений и замер: хлопнула кухонная дверь, голоса Кати и Ирины наполнили коридор, но быстро стихли, и он продолжил, — когда все разойдутся, приходи ко мне, — и будто бы испугавшись сам себя, быстро добавил: — Если хочешь. — Ты дурак? — полуутвердительно сказал Антон. — Дурак, — согласился Арсений. Пришлось ещё раз его поцеловать. Гости разошлись далеко за полночь, и ещё с час коммуналка была полна разговоров и звуков, но уже куда как более спокойных: Поз мыл посуду, потому что не любил оставлять её на утро, Стас воевал с Демидом, Катя — с Савиной в попытках уложить спать. Антон помог Дарине убрать стол, очень тщательно помылся в раковине в санузле, столкнулся в дверях с Арсением, который, проходя, погладил его по рёбрам, от чего Антон моментально покрылся мурашками. В начале второго всё стихло, остались лишь негромкие разговоры, скрип кроватей, когда на них укладывались, а затем растворилось и это. Антон выждал ещё с четверть часа, а потом, открыв дверь, ещё с минуту постоял, прислушиваясь. Дверь Арсения была открыта, и он медленно, зная, что от любого резкого движения мерзко заскрипят петли, закрыл её и задвинул щеколду. И только тогда посмотрел. В комнате не горел свет, но силуэт стоящего у окна Арсения, казалось, сиял своим собственным — на нём были лишь кальсоны, и их белая ткань и светлая кожа спины показались Антону очень яркими. Хотя Арсений всегда казался ему самым заметным человеком в любом помещении. Мебели, да и вообще вещей здесь было мало — узкая кровать с ножками из поставленных друг на друга кирпичей, фортепиано, гардероб, такой массивный и тяжелый, что, казалось, сначала появился он, а потом вокруг него построили дом. У высокого окна — стул, такой же, как у всех в их квартире, лакированное тёмное дерево и обтянутое бордовой тканью сиденье, и ломберный столик, который они нашли в коридорных завалах после того, как предыдущий совсем потерял способность стоять ровно. Из-под кровати выглядывал чемодан, и воспоминания о том, как он впервые увидел Арсения, остро стеснили грудь. — Боишься? — мягко и вкрадчиво спросил Арсений и повернул к нему голову. Его голос разрушил странную и тревожную магию момента — будто Антон сейчас собирался сделать что-то непоправимое. Но вот Арсений смотрел на него, блестящие глаза, тени лунного света расчертили лицо, и было понятно, что непоправимое случилось, если бы Антон не пришёл. — Не боюсь, — сказал он и, подойдя чуть неуверенно, хотя не сомневался, что было можно, но такое это было новое, обнял со спины. Арсений был прохладный, а Антон, прижимаясь к нему, наоборот чувствовал, как внутри всё тает. — Как же иногда, — Арсений положил голову на его плечо, и взгляд Антона немедленно заскользил по длинной шее, — приятно делать плохое. Ты прости меня, Шаст. — Не извиняйся, — Антон примерился и аккуратно прижался губами к его виску. — Я же сказал, что ты можешь делать со мной всё, что хочешь. — Но что если я хочу слишком много? — шёпотом спросил Арсений. — Всё, что ты хочешь. Рука Арсения легла на его щёку, потянула, и перед тем как поцеловать, он посмотрел в его глаза очень долгим взглядом, поначалу чуть грустным, но с каждой секундой всё теплеющим, словно то, что он увидел в Антоне, ему нравилось. Антон бы и хотел понять, что именно это было, чтобы выкрутить погромче, как на радиоприёмнике, но он не знал. Поэтому приблизившись, пока лицо Арсения не растворилось, неловко ткнулся губами. — Ох, Шаст, — вздохнул Арсений. Это был совсем другой поцелуй — нежный, изучающий, неглубокий, язык Арсения касался его лёгкими касаниями, невозможно поймать, и Антону казалось, что он сейчас растает в воздухе. Но всё переменилось так быстро, что не удалось даже заметить: то ли дело было в том, что Арсений повернулся в его руках, то ли в том, как соприкоснулись их бёдра, то ли в том, как рука Антона почти бесконтрольно сползла на его ягодицы и сжала. Но точно где-то посреди этой новоприобретённой близости градус сменился, столбик термометра стремительно пополз вверх и мысли в разгорячённом сознании начали путаться. Арсений сделал шаг назад, — или это Антон сделал шаг вперёд? — врезался в стол, охнул, горячее дыхание обожгло губы, и Антон подхватил его, усаживая на столешницу, раздвигая ноги. Он не знал, что надо делать, но его словно что-то вело: перетрогать всего Арсения, плечи, руки, грудь и рёбра, сжать бока, жмурясь в поцелуй. Всё было можно, Арсений подставлялся под каждое прикосновение, выгибаясь и вжимаясь, и трогал сам, но Антон был так увлечен изучением географии его тела, что не сразу заметил, что его не столько трогали, сколько раздевали. Только когда сползшие рукава рубашки стали мешать движениям, он оторвался, рывком сдёрнул их, но вместо того, чтобы продолжить, остановился. — Что? — спросил Арсений и, опёршись на подставленные за спиной руки, сдул со лба чёлку. На его щёках и носу расползался румянец, а потемневшие и припухшие губы влажно поблёскивали. — Ничего, — вдруг смутившись, ответил Антон. Арсеньевская красота была очевидна для него с первого дня, но никогда ещё так явно. — Сдаётся мне, — Арсений подцепил пальцами шлёвки его брюк и потянул на себя, — ты слишком много думаешь. Надо тебе помочь, товарищ Шаст. — Думать? — Нет, — он покачал головой и вдруг сполз со стола, слитным плавным движением стёк на пол. Антон моргнул, и Арсений уже был на коленях у его ног, а уверенные пальцы расстегивали пуговицы. — Помочь надо как раз не думать. — Что ты, — Антон подавился воздухом, когда с него рывком сдёрнули брюки и нижнее бельё. Член, выпрямившись, влажно шлёпнулся о живот, и Антону стало стыдно. Вроде как и всем присутствующим всё было понятно, но эта откровенность для него была новой и странной. — Что ты делаешь? — попытался он ещё раз, но голос опять сорвался, потому что Арсений обхватил его член пальцами. Диамара так не делала. — А на что… — начал было Арсений и поднял взгляд. От этого вида — его лицо так близко рядом с членом, его пальцы обхватывают плотно, но не крепко, — у Антона начало коротить мозг. — Ты действительно не знаешь? — в голосе прозвучал настораживающий восторг. — О, Шаст. О-о-о, Шаст. — Что? Вместо ответа Арсений, всё так же не отрывая от него взгляда, убрал руку с члена (и Антон с трудом удержался от того, чтобы не толкнуться бёдрами вперёд), поднёс её ко рту и облизал. — М-м-м, — очень жалобно сказал Антон, начиная догадываться. Влажные пальцы снова коснулись его, на этот раз не сжимая, а скользя, мучительно долго, пока, наконец, опять не сомкнулись вокруг члена. Антон обычно использовал для этого крем, но спорить не собирался, потому что собственной смазки — а Арсений обвёл пальцами головку, собирая её, — было столько, что никакого дискомфорта он не чувствовал. Нормально, убеждал себя Антон, такое он уже делал. Сейчас это делал Арсений, что было в сотни раз приятнее, но сама механика была ему знакома, и никаких поводов… Мысли оборвались, как конец телевещания, оставив в голове лишь всё нарастающий монотонный писк, когда Арсений коснулся его члена губами. Антон резко выдохнул, вцепился в столешницу перед собой, сжимая так сильно, что заболели пальцы. — Арсений? — Тише, Шаст, тише, — сказал он, а потом сделал то, что Антон вообще не считал возможным. Его рот был горячим и шелковистым внутри, язык двигался ритмично, постоянно задевая что-то под головкой, отчего у Антона белело перед глазами. Всего было так много, что он просто забыл дышать, а когда вдохнул, простонал, и Арсений сжал его бедро, больно вцепившись ногтями. Антон понял, закусил губу и чуть не прокусил её, когда он насадился глубже, почти до конца. — Но, — сказал вдруг Арсений, отстранившись, — это на потом. Какое потом, попытался сообразить Антон. Он только смотрел, совершенно осоловевший, как Арсений поднялся, расстегнул пуговицы на кальсонах и двинул бёдрами так, что они упали на пол. — Это ужасно трогательно, — сказал Арсений и, положив ладони на его грудь, начал подталкивать его к кровати. Антон послушно попятился, только сейчас понимая, что действительно был готов делать всё, что бы только он ни захотел. Почему-то, правда, получалось, что это Арсений делал, что хотел Антон, даже то, о чём он не имел ни малейшего представления. — И возбуждающе, — добавил Арсений, когда он неловко сел, скорее даже упал, на кровать. Научиться говорить такие вещи, мысленно отметил Антон, глядя, как Арсений вернулся к ломберному столику и достал из ящика знакомую жестяную баночку — круглую и плоскую. Научиться говорить такие вещи, чтобы хоть как-то объяснить, что он чувствовал, когда смотрел на его прекрасное тело, когда встречался с ласковым взглядом совсем потемневших глаз, когда губы Арсения снова нашли его. Вряд ли было возможно облечь это всё в слова, но Антон очень хотел постараться. Пружины скрипнули, когда Арсений забрался в кровать, ложась к нему спиной. Кожи было так много — нежной, горячей, упругой, — и Антон тут же обхватил его руками и ногами, вжимаясь носом в шею, а губами — в плечо. Он уже знал, что такое испытывать возбуждение, что такое хотеть кого-то, пусть никогда и не делал того, что показал Арсений. Но хотеть кого-то и одновременно испытывать всепоглощающую затапливающую нежность — такого с Антоном ещё не было. И не могло быть ни с кем, кроме Арсения. Он осторожно лизнул место, где мелко бился пульс, и Арсений заурчал, как кот, схватил его за затылок, прижимая к себе ещё ближе. Сначала Антону казалось, что он делает что-то не так, но Арсений дышал всё чаще и поверхностнее, от каждого движения языка выгибался дугой так, что пришлось обхватить его живот, удерживая на месте. Антон дурел от ощущения его кожи под губами и, захлёбываясь в этой вседозволенности, опустил руку ниже, находя и обхватывая член. Сейчас, когда они лежали на боку, можно было представить, что это его собственный, и было легко понять, что делать. Но от первого же движения Арсений недовольно зашипел. Антон было замер, а потом, сообразив, поднёс ладонь к его рту. — Быстро, — выдохнул Арсений, облизывая его ладонь, скользя горячим языком между пальцев, — учишься. Антон действительно учился, если бы где-то существовал предмет по изучению Арсения: но в таком случае, он бы не позволил никому другому посещать занятия. Этот Арсений, закусывающий губу, чтобы сдержать стоны, этот Арсений, подставляющий шею под поцелуи, этот Арсений, который быстро начал сам толкаться в его кулак, — этот Арсений был только для него. — Подожди, подожди, стой. Да Шаст же, — он тихо засмеялся. — Есть кое-что ещё. Антон уткнулся лбом в его влажное плечо. — Да? — Есть ещё много всего, и у меня длинный список — раздался тихий металлический щелчок, и Антон приподнял голову: Арсений открыл баночку вазелина. — Но вот кое-что можно бы сейчас. — Можно, — согласился Антон. — Ты же понятия не имеешь, о чём я? — Разве это важно? — Нет, — тихо ответил Арсений и, извернувшись, поцеловал его в подбородок. А потом, зачерпнув довольно много вазелина, опустил руку между бёдер. — Но я бы всё-таки хотел понять, — озадачился Антон, когда Арсений зачерпнул ещё, завёл руку за спину, а потом ещё и обхватил его член. — Ты не представляешь, как мне нравится, что ты ни черта не понимаешь. Это было бы ужасно, если бы мне так же сильно не нравилось, как хорошо ты схватываешь. Сейчас тоже сообразишь. — Соображу что? — ещё раз попытался Антон, но Арсений не ответил, только ещё пару раз провёл рукой по его члену, а потом направил его между своих плотно сомкнутых и очень скользких бедёр. — А. — Я же говорю, ты очень… — опять было попытался съехидничать Арсений, но Антон медленно толкнулся, головка уткнулась в нежное, Антон по себе знал, место под его мошонкой, и где-то тут обнаружилось, что это был замечательный способ заставить Арсения растерять все слова и мысли. — Очень что? — подначил его Антон и чуть сдвинулся, отчего член выскользнул, а потом толкнулся снова, на этот раз до конца. — Что? — Ты говорил, что я что-то очень? — он снова обхватил член Арсения и попробовал синхронизировать движения. Получилось не сразу, но когда получилось, Антон на секунду сам потерял способность соображать. — Так и что? — продолжил он, чуть приноровившись. — Очень, — повторил Арсений и застонал на выдохе, тут же зажимая рот ладонью. Антон примерно понимал, что это было как цикорий, имитацией чего-то другого, но у него и к цикорию никогда не возникало претензий, а когда Арсений скрестил ноги в лодыжках, от чего стало ещё теснее и уже, пришлось вцепиться зубами в его плечо, так стало хорошо, одновременно пусто и заполнено. Арсений в его руках, его нежные бёдра, горячий член, вспотевший затылок с начавшими завиваться от влажности волосами. Антон поцеловал его в угол челюсти, вжался губами крепко, ускоряя движения, пока окончательно не забылся в ощущениях. И в Арсении.

***

— Дедушкин сосед! — сказал Серёжа и со стуком поставил бочонок на свою карточку. — Это сколько? — шёпотом спросил Арсений у Антона. — Восемьдесят девять. — А почему это дедушкин сосед? — Потому что дедушке девяносто. — По-моему, ты пудришь мне мозги, — сказал Арсений и под столом ущипнул его за бедро. — Я тебе никогда не вру! — возмутился Антон. Они сидели на кухне и играли в лото. Как ни странно, это была единственная игра, в которую они никогда не играли с Арсением с момента его появления в квартире. И сейчас, кажется, Антон начинал понимать почему. Во-первых, после первой партии Демид веером расшвырял свои карточки и вылетел из кухни. — Арсений Сергеевич, — сказал Стас и покачал головой. — Он же ребёнок. — Он уже достаточно взрослый, чтобы играть по правилам. А правила, насколько я помню, Станислав Владимирович, — язвительно ответил Арсений, — очень простые: прозевал бочонок, не имеешь права ставить его после. Во-вторых, Арсению категорически не нравилось, когда Антон объединялся с кем-то другим. Даже если он делал это неспециально. В следующей, после драматичного исхода Демида из кухни, игре, у Антона оказались карточки, почти полностью совпавшие с Позовскими, и в итоге, когда Арсений называл номера, у него самого таких не оказывалось, а вот у Антона и Димки — почти всегда. Потребовалось всего пять таких совпадений, чтобы Арсения это начало бесить. Тщательная инспекция их карточек, а затем просто испепеляющие взгляды каждый раз, как выпадал подходящий бочонок, показались им обоим очень смешными. Антон честно думал, что Арсений так балуется, поэтому и ржал с Димой совершенно бессовестным образом. Когда стало понятно, что Арсений вовсе не баловался, перестать хихикать уже просто не получалось. Поэтому в третьей, решающей игре, он объединился с Арсением. План был простой — пропустить все свои бочонки, чтобы тот, как минимум, не проиграл вчистую. — Чем ты вообще занимаешься? — шёпотом спросил Арсений, оглядывая его карточки. — Сорок два было минуты три назад, опять пропустил. — Засмотрелся, — сказал Антон. Это, в общем-то, не было ложью: раз он не участвовал нормально в игре, то ему действительно не оставалось ничего другого, кроме как смотреть на самое интересное, что было на кухне. А самым интересным был Арсений. На втором месте, с небольшим отрывом, шёл недоеденный пирог. — Куда ты засмотрелся? — почти не открывая рта, пробормотал он, но по дрогнувшему уголку губ Антон понял, что всё сработало. Не то чтобы он ожидал чего-то другого. Всё, что делал Арсений, прекрасно действовало на него, так что обратное было лишь доказательством существования баланса в этом мире. — Не куда, а на кого, — прошептал Антон, наклонившись к его уху. — Да поцелуй ты его уже, — сказал вдруг Поз. Арсений мгновенно выпрямился. — В самом деле, мальчики, — улыбнулась Катя. — Всё мы знаем. — Что вы знаете? — осторожно спросил Антон и положил руку на коленку Арсения. — Всё, — кивнул Стас. — Да, всё, — подтвердила Дарина. Антон медленно обвёл их взглядом. Последним посмотрел на Арсения. Арсений смотрел в стол. — Ну что вы, в самом деле! — Стас звучал как-то обиженно. — Мы же друзья. Я понимаю, что сразу о таком не рассказывают, но три месяца-то уже. — Четыре, — поправила его Дарина. Арсений очень тяжело вздохнул, но нога под ладонью Антона расслабилась. — Четыре? — Стас прижал руку к сердцу. — Тем более! Или вы думаете, — он понизил голос, покосившись на дверь, — что мы вас осуждать будем? — Нет, ну будем, конечно, — быстро вставил Дима, но, судя по звуку, его одновременно пнули и Стас, и Катя. — Но не за это. — Мы же не буржуи какие-то. Я всегда полностью поддерживал секуляризацию законодательства, и то, что партия решила вместо религии создать культ личности, а заодно и затянула в это нестандартные отношения, включая добровольные и счастливые, так это проблемы партии, а не совершенно справедливого и рационального коммунистического учения… — Пусяль, — перебила его Дарина. — Ну не нуди. — В общем, — прокашлялся Стас, — если дураки херят идеи социализма, то это не значит, что я у себя дома собираюсь за ними повторять. — А нам просто пофиг, — сказал Поз. Все посмотрели на Серёжу. Тот пожал плечами: — Что? А мне просто лишь бы Арсюшка был счастлив. — Значит, единогласно? — спросил Стас своим специальным партийным голосом. Все покивали с очень серьёзными лицами, но потом Серёжа сказал: — Теперь целуйтесь, — и Арсений кинул в него бочонком. Никто, конечно же, никого не поцеловал, но после игры, когда все разошлись, а Антон остался с Арсением собирать бочонки, фишки и карточки, он не удержался. Просто взял за руку, что на самом деле было не так уж и непривычно, даже учитывая открытую кухонную дверь и то, что домашние ещё не легли. Скрывались они действительно из рук вон плохо. — Секуляризация законодательства, ты подумай, — улыбнулся Арсений. — Ну Стас же не дурак, — Антон переплёл свои пальцы с его и легонько сжал. Моргнула, перегорая, лампочка, и кухня погрузилась во тьму. В окна стучался мелкий сентябрьский дождик, и в Антоне было примерно четыре куска пирога, две чашки цикория и много-много счастья. — Не дурак, конечно, — тихо сказал Арсений. — Ну, то есть, в чём-то бывает и дурак, но, кажется, главное он понимает. — А главное это тексты Маркса и Энгельса, — с готовностью ответил Антон. Арсений фыркнул и свободной рукой отвесил ему щелбан. — Ай, ладно! Что он там понимает? — Что выжить, Шаст, в этой жуткой стране можно только… — с каждым словом он говорил всё тише, и Антон наклонился, чтобы расслышать, и Арсений, конечно же, поцеловал его, так и не договорив. Но Антон всё равно понял.