Клетка возможностей.

В помещении темно, достаточно холодно и, по ощущениям, очень сыро, что подтверждается звуками стекающего конденсата, звучно ударяющегося о металлические поверхности, оставляя за собой дорожку брызг. На глазах повязка, а тело подвешено за руки к потолку, заставляя мышцы болезненно гудеть, умоляя просто позволить им хоть на секунду отдохнуть. Он не думал, что его поймает достаточно простая ловушка, в которую он, в прочем, пришёл сам, влетая в клетку, точно птица, пока дверца громко захлопнулась, оставляя его гадать, как долго он пробыл там, и сколько ещё пробудет. Нет, не то, чтобы это не привычное дело, это скорее обыденность — быть пойманным, чтобы потом сбежать, но в данной ситуации он не совсем уверен, что всё пойдёт по привычному ему сценарию и он благополучно извернется, оставаясь победителем. В конце концов, он достаточно наслышан о Рыцаре и том, как много лишнего он знает, не только о нём — о всех. Он с точностью уверен, что ему известны его движения, навыки, история и даже примерное количество проделанных им сальто, потому что иначе объяснить то, почему он так легко завалил его — невозможно. У него было много опыта, много приёмов и козырей в рукавах в совокупности с пластичностью тела и ловкостью движений, но это всё равно не уберегло его от того, чтобы дать поймать свою проворную задницу. И в этот раз ему, кажется, придётся признать, что он всё же совершил серьёзную ошибку, недооценив своего противника. А он был чертовски хорош, оставляющий чувство непрерывного дежавю, горьким послевкусием ложась на язык, когда Дик от неожиданности чужих действий прикусил его, сглатывая перемешанную со слюной кровь. Он готов был поклясться, что знает его, словно они были знакомы ближе и больше, чем просто случайные прохожие или мимолётные друзья. Это заставляло его гадать, кто же скрывается за механическим шлемом рыцаря, что услужливо предоставил ему кучу времени для размышлений над темой его истинной личности. И судя по всему, времени уже прошло много, раз руки затекли до такой степени, что он уже переставал их полноценно чувствовать. Это опасная игра, в которую он ввязался, не рассчитав силы, но раз начало положено, то и отступать просто так было бы неправильно. Не в его вкусе бросать дело на полпути, даже если вероятность того, что тебе вышибут мозги стремительно так приближается к отметке в сто. От размышлений его отвлекает отвратительнейший звук открывающейся двери, после чего внушительная фигура входит в неё, захлопывая с такой силой, что на секунду ему показалось, что пласт железа просто сорвётся с петель. Это заставило лёгкое напряжение заиграть в плечах, ставя в сравнение их силы и быстро определяя, что они немного неравны, если говорить мягко или не говорить вовсе. И он предпочитает второй вариант, наблюдая всё ещё немного туманным взглядом за тем, как рыцарь делает медленные, но размашистые шаги ему навстречу, пока тусклый свет от лампы наконец не касается его закутанного в броню тела, отражаясь яркими бликами от сияющих элементов шлема и нагрудных пластин. Сказать точно, с каким взглядом он осматривает дика невозможно, — осматривает ли вообще? — но, тем не менее, можно отметить, что дыхание у него абсолютно ровное, до ужаса спокойное, словно он не пришёл сюда, чтобы допрашивать его или пытать, а на гребаное чаепитие. Хотелось бы Дику, чтобы это так и оказалось, потому что надежда на то, что он завалит эту груду мышц и титанового обмундирования быстро угасала, превращаясь из полыхающего огня в пламя почти потухнувшей спички. Надо было брать себя в руки, осматриваться и думать, какой план ему придумать, чтобы выгнуться в сторону свободы, но голова не хотела работать от слова совсем, а два угрожающих пистолета на чужом поясе не помогали ему сосредоточиться, как и тишина, начинающая давить на него с такой силой, что на секунду показалось, будто и вода с потолка уже не капает, и металл нигде не скрипит. Противные мурашки бегут по коже, а в горле образовывается предательский ком, когда расстояние между ними неожиданно сокращается до десятка сантиметров, из-за чего Дику приходится поднять голову вверх, рассматривая электронный шлем, в некоторых местах которого виднелись потёртости и широкая царапина от, — он думает, что это бэтаранг — острого лезвия, прошедшего вдоль. Нельзя сказать, правильно ли было смотреть рыцарю в белые линзы, которые подразумевали под собой глаза, или нет, но он всё равно смотрел, потому что сфокусировать свой взгляд нужно было хоть не чем-нибудь, чтобы сосредоточить рассеянное внимание было легче. Мысленно он считает до десяти и обратно, чтобы шестерёнки в голове наконец начали крутиться, подкидывая ему что-то помимо мыслей о насущном, например, что стоит подать Брюсу какой-нибудь сигнал о том, что его невероятный сын загнал себя в угол своими же действиями и теперь ему очень сильно нужна рука помощи, ну, так, чисто для подстраховки и, конечно же, не потому что он боится облажаться и получить пару пуль из высококачественных пистолетов, которые, он догадывается, сделаны под заказ. Эффектно, эффективно и, вероятно, очень больно. Но желанием проверять он вовсе не горит. — Хотел бы сказать тебе что-то большее, чем пару издевательств, но смотря на это личико ничего другого на ум и не приходит, — голос резкий, в близи ещё более переработанный модулятором, встроенным в шлем, чем на расстоянии. Где-то там слышится едкая ухмылка и пару смешков, которые не уходят от дика, но и особых чувств не вызывают. Рыцарь явно глумится над ним, но ему не привыкать, это даже похоже на что-то привычное, странно знакомое, но словно и то, с чем он никогда не сталкивался. Сложно объяснить собственные ощущения и мысли по этому поводу, как будто он разучился говорить, хотя поболтать, вообще-то, очень даже любит. — Как же так? Знаменитый Найтвинг, оторвавшийся от папочкиного крыла, попал в руки ополчения. Тебе должно быть стыдно, но, хотя, я сомневаюсь, что это чувство у тебя присутствует. Дик фыркает от такого заявления, но сказать, что это совсем не правда, он не может. Во многих ситуациях его можно было назвать бесстыжим, но в этом и был его особый стиль — действовать без стыда, чтобы в итоге добиться успеха, оставаясь при этом всеобщим любимцем. Не зря же его даже самые конченные преступники Готэма называют красавчиком, верно? В конце концов, помимо отсутствия стыда, и, возможно, совести, у него, как минимум, присутствует то самое обаяние, которое то и дело сводит людей с ума в желании затащить Найтвинга в постель. В прочем, сам Дик Грейсон тоже нисколько в этом не отстаёт. — Я подозреваю, что после этих слов мне и должно было стать по настоящему стыдно, да? — ему бы не говорить свои идиотские саркастические вбросы прямо сейчас, но язык длиннее, чем собственное самообладание, поэтому он ловит себя уже после того, как шутливое высказывание слетает с губ, на которых играет лёгкая улыбка. Был бы здесь Брюс, и он бы давно получил по затылку, но, раз его здесь нет, ему можно выпендриваться сколько угодно. Ну, или до первой пули, тут как повезёт. Рыцарь скрещивает руки на груди и низко смеётся механическим басом, который мурашками бежит по всему телу, оставляя липкий след и заставляя его слегка дернуться, прежде чем мужчина сокращает расстояние между ними, грубо хватая дика за иссиня-черные волосы, оттягивая назад с достаточной силой, чтобы под маской у него слегка заслезились глаза. — На твоём месте я бы молчал, мы ведь не хотим, чтобы один из моих стволов разнёс твою хорошенькую головку, мм? — Дик может поклясться, что ощущает, как по его телу скользит фантомный взгляд, из-за которого он непроизвольно сглатывает вязкий ком в горле, чувствуя где-то на подкорке лёгкий, но весьма противный страх. И это, конечно же, попадает во внимание рыцаря так же, как и всё остальное, что явно льстит его эго, от чего под шлемом слышится смешок. — Ну, надо же, а ты умеешь быть послушным, какая прелесть. Дик хотел бы сказать ему пару лестных, но, увы и ах, сегодня ему приходится сдерживать себя через силу, чтобы не наговорить лишнего, потому что сдаётся ему, что этот человек с ним шутить не будет. По крайней мере, все внутренности кричат ему об этом, пульсируя где-то в районе живота, что заставляет его ощущать себя немного поплывшим, словно до этого он итак не находился в таком состоянии, отходя от не очень сладкого сна. Да, сегодня явно не его день. — Оу, ты только посмотри на себя, птичка, неужели правда испугался? Не бойся, мне было бы слишком жаль портить такое славное личико, — пальцы грубо впиваются в его щеки, сжимая их до болезненных ощущений, от чего дик морщится, но вырываться не пытается. Он не может сказать, что напуган, но и сказать, что ему сильно весело, тоже. Скорее, что-то среднее между тем, чтобы бросить колкую шутку и заткнуться насовсем. И он сомневается, что в конечном итоге выберет второе. Грубая кожа перчатки ощущается неприятно, скользя к челюсти, чтобы ухватиться получше, а после большим пальцем коснуться нижней губы, оттягивая и наслаждаясь тем, как кожа легко и покорно сминается, словно пластилин, из которого он может вылепить всё, что угодно. Рыцарю нравится наблюдать за этим. Нравится смотреть, как чужие плечи слегка вздрагивают от неожиданного контакта, как где-то там наверняка сужаются зрачки и хмурятся брови. У птички было много реакций, которые он знает вдоль и поперёк, но ему это знать было не обязательно. Или, быть может, он раскроет свой маленький секрет, но потом, когда придёт время. Застанет ли это его врасплох? О, он абсолютно точно уверен, что да. — Я думал, что у нас тут допрос с пристрастием, а не дешёвый харассмент, — Дик сверкает этими своими океаническими глазами, как бы невзначай касаясь языком твёрдого материала перчатки, то ли отвлекая внимание, то ли испытывая чужие нервы на прочность. Он и сам, если говорить честно, не знает, что творит. Импровизация была его верной подругой всю жизнь и иногда он полагался полностью на неё. Не то, чтобы это было провально, раз до сегодняшнего дня у него получалось выпутаться даже из самой противной ситуации. Но всему когда-то приходит конец и ему не совсем хочется, чтобы он наступил сегодня в подобных обстоятельствах. Рыцарь склоняет голову на бок и что-то внутри подсказывает, что он не очень доволен, потому что рука, поглаживающая губы достаточно резко спускается на шею, сжимая её настолько, чтобы хваленый Найтвинг начал нервничать, теряя кислород и держась лишь на мелких его остатках, которых было, очевидно, недостаточно, чтобы сделать полноценный вдох, от чего дыхание становилось прерывистым и удушливым. — Столько лет прошло, а ты так и не научился держать свой рот на замке, — он приближается к его лицу, чувствуя как венка на шее быстро бьётся под пальцами, ускоряясь всё сильнее, от чего где-то там под шлемом он давит улыбку, наслаждаясь сладкой реакцией. — Не забывайся. Я не такой терпеливый, как старая мышь, Дик. Холодные капли пота бегут по его спине, сменяясь мурашками и непониманием, когда он пытается убедить себя, что ему просто послышалось. Но когда рыцарь видит его реакцию и отпускает его шею, скрещивая руки на груди и ожидая, пока Дик осмыслить сказанное до конца, он понимает, что чёрта с два ему показалось. Могло ли всё быть ещё хуже сегодня? Он попался в лапы милиции, без возможности связаться с кем-либо или хотя бы, как минимум, освободить себя, так ещё и их большой босс, прогремевший своей славой не самого милостивого человека знает его настоящую личность. Ему на секунду кажется, что он либо в не очень смешной комедии, либо в кошмаре, который вот-вот закончится, если его кто-нибудь ущипнет. Желательно, посильнее. стало почти интересно, знает ли стоящий перед ним мужчина что-то ещё, и Дик подозревает, что да. Два и два сложить достаточно просто, если пример упрощается до простых составляющих, поэтому он логически догадывается, что личные счеты рыцаря с Бэтменом, это действительно личные счёты, которые пускают свои корни намного глубже, чем они думали изначально. Перебирать вариантов в голове можно много, но его цепляет лишь один и он страстно хочет надеяться и верить, что ему всего лишь кажется, что его знаменитая чуйка и детективные способности в этот раз просто подводят его, потому что если нет, то он поверит в грёбаного бога и существование рая с адом. Задумываясь об этом чуть больше, он пытается убедить себя, что это невозможно, но осознание того, что он сейчас в Готэме, в месте, где даже то, что не случается — случается, он допускает и такие мысли, которые любой другой бы адекватный человек посчитал абсурдом. Но в его адекватности уже давно можно было усомниться, ещё тогда, когда он впервые оставил Брюса позади, чтобы стать самостоятельным линчевателем. — Получается как-то нечестно, — Дик слегка поддергивает руками, почти незаметно в этой темноте, чтобы оценить каковы его шансы на то, чтобы сломать кандалы, или, как минимум, выскользнуть своими шаловливыми ручками из них и как следует вмазать по этому шлему ими же. — моё имя уже известно, но что насчёт твоего? Рыцарь смеётся под своим шлемом, начиная обходить Дика медленно, изучающе, словно хищник, который наслаждается видом своей будущей еды, которая так мило предпринимает различные попытки расфокусировать его внимание, чтобы сбежать, что становится смешно. Ему нравится наблюдать за замешательством на этом лице или за тем, как это же самое личико всё ещё имеет возможность возвращаться к своим саркастическим заключениям, словно он держит всю ситуацию под контролем. Не стоит так торопиться с выводами, ведь всё это может обернуться действительно плохо, верно? Были ли в голове Рыцаря мысли о том, чтобы ранить голубую птицу? Безусловно, но важен был не сам факт, а то, каким именно образом он собирается это сделать. У него было достаточное количество вооружения, чтобы положить целую армию людей за считанные секунды, а справиться с одной вертлявой задницей ему вообще труда не составит. В конце концов, Найтвинг не Бэтмен, даже если очень и очень близок к тому, чтобы в опыте поравняться с ним. Но, как бы широка не была коллекция инструментов, которыми можно было провести занимательную беседу, Рыцарь не собирается использовать их. У него есть другой способ, который услужливо поможет ему сломать и взять то, что ему нужно. Ведь игра всегда интереснее, когда в неё входят неожиданные козыри. — Хочешь знать моё имя? А я думал, тебе необязательно нужна личная информация, чтобы лечь под сильного мужчину. Дик на секунду теряет воздух из груди, поднимая взгляд туда, где, по идее, были глаза, пытаясь сквозь интерактивный экран шлема разглядеть чужое выражение лица, которое бы ответило ему, что черт возьми это вообще должно значить. Нет, безусловно, Дик мог признаться, что не против того, чтобы хорошо провести время, тем более, если это будет в компании кого-то достаточно сильного, чтобы завалить его, а таких он знал не много, но это не значило, что он спал с каждым без разбора. Скорее, совершенно наоборот, он был слишком привередливым при выборе партнёра. Это больше как профдеформация, нежели чем его личные качества как человека, но тем не менее, это влияло с достаточной силой. Ему стоит признать, что он обожает трахаться, ему это жизненно необходимо, но не до такой степени, чтобы прыгать на любой член, который ему неожиданно предложат в разгаре битвы или в ситуациях, подобным той, что происходит сейчас. — Если это комплимент, то я не засчитываю его, он ужасен. — О, да ладно тебе, птичка, не нужно скромничать. К тому же, мы оба знаем, что эти длинные ноги могут чудесно раздвигаться, не так ли? Дику почти хочется покраснеть от того, как голос из под шлема неожиданно понижается, создавая странную атмосферу, от которой ему становилось некомфортно, хотелось поежиться и скрыться, словно мужчина перед ним видит его абсолютно голым, без какого-либо намёка на одежду. Не то, чтобы костюм Найтвинга плохо справлялся, будучи его второй кожей, которая оставляла очень мало пространства для воображения, обтягивая каждый изгиб и выпуклость просто идеально, от чего иногда другим могло показаться, что в таком тугом спандексе жутко неудобно. Но им стоит забрать свои догадки назад, потому что именно такая узость позволяет маневрировать в воздухе с исключительной скоростью и ловкостью. И, в конце концов, Дик был профессиональным акробатом, ему не привыкать к обтягивающей одежде, как и ко взглядам людей. Но этот был определённо особенным. даже не нужно было видеть его глаза, чтобы чувствовать, как каждый миллиметр его тела пожирается, словно плоть начинает гореть и плавиться. Он чувствует себя точно на пороховой бочке с такими неоднозначными высказываниями и намеками со стороны Рыцаря. И до взрыва, как ему кажется, осталось не долго. — Может быть. Но это не значит, что эти ноги раздвинутся и перед тобой. — смело, грубо и резко, словно он теряет контроль над своим обладанием, словно его задели ранее сказанные слова. Он слышал подобное миллиард раз до этого, слышал и хуже, слышал и лучше, но черт возьми, почему тогда его реакция была настолько странной даже для него самого? Найтвинг был всем известен как чертова непредсказуемость, но он сам всегда знал то, как будет действовать, даже если это было решено за секунду, но, видимо, сегодня всё это порушится здесь и сейчас. Пальцы скользят по крепким бёдрам, словно прощупывая материал его костюма, что было невозможно из-за облачённых в перчатки рук рыцаря, но дику всё равно казалось, что он чувствует фантомное тепло на кончиках пальцев. Он находит странным то, что не пытается отстраниться или попытаться вмазать ногой по чужому лица, чтобы остановить навязчивые касания, которые ощущались странно приятными, учитывая обстоятельства и то, что дик даже не видел лица, скрывающегося за шлемом. Он имеет лишь предположение, но это не значит, что в итоге оно окажется верным, правда ведь? Даже если в какой-то степени он уже был уверен, что по другому быть не может. В какой-то момент он ловит себя на том, что щеки постыдно горят, стоит крепким мужским ладоням уверенно сдавить скрытую костюмом кожу упругих накаченных ног, пальцами словно прощупывая мягкость, которая была сравнима по ощущениям с зефиром, которые возвращал свою форму через несколько коротких мгновений. Можно было сказать, что Рыцарь наслаждается этим, играясь с его плотью и словно дразняще задевая внутреннюю сторону бедра. Дик готов поклясться, что он знает, к чему всё это ведёт, но действовать активнее всё равно не пытается, даже не начинает. Может быть, он хочет посмотреть, к чему всё это приведёт, иначе других вариантов почему он поступает так он придумать не может, ведь не один из них не звучит для него достаточно убедительно. Он попадал во множестве неудобных и неловких ситуаций, из которых потом выходить приходилось с надеждой на то, что душ может смыть всё произошедшее с ним дерьмо и остудить шалящие нервы. Сколько он помнил подобных случаев, но он никогда не находил себя на такой близкой грани к тому, чтобы почувствовать не только стыд, но и подбирающееся возбуждение где-то там на самой подкорке, словно он чувствует, что за всем этим обмундированием скрывается именно тот, кого он хочет, кто сможет удовлетворить его потребности и сделать ему хорошо, даже не смотря на то, что все условия кричат ему о том, что это не лучший момент для подобного. Не лучший момент для подобных мыслей, которые закрались в его голову и теперь, кажется, не собираются её покидать. Ему до ужаса странно чувствовать, что всё, что говорил ему Бэтмен ранее о держании себя в руках, о контроле над эмоциями и всем остальным, сейчас начинает успешно игнорироваться, словно у него сорвало тормоза и теперь он летит в глубокую пропасть, выход из который был прост, словно взмах крыла птицы, но есть один нюанс — птица со связанными крыльями не полетит. Ему хочется злиться и ругаться на самого себя, но это становится труднее, когда где-то внизу начинает крутить, а подлая ладонь скользит по животу, надавливая в идеальных местах, словно он знает его тело и каждую чувствительную точку, которая может принести массу приятных ощущений. Это пугает, но и интересует тоже. Он хочет знать, как далеко рыцарь сможет зайти и даст ли он ему то, чего жаждет тело. — Просто из интереса: ты со всеми заложниками так обращаешься? — говорит почти с придыханием, когда наглые пальцы скользят выше, сдавливая упругие мышцы груди, издавая механический хмык от отразившейся на лице реакции. Рыцарь глумится над ним, не иначе, но протестов не слышно, а значит он может продолжить. — Только с тобой. А что, ревнуешь? — Если бы кто-то врезал по твоей наглой роже сейчас, я был бы безумно рад. Дик не знает, почему так сильно сдаёт позиции уже в который раз за сегодняшний, — был ли это вечер вообще? — вечер. Это кажется почти абсурдным, учитывая то, что обычно он весь такой игривый, собранный и безумно саркастичный, отвечающий на все подряд гребанными шутками, а ещё выпендривающийся своими талантами без конца, словно у него цирковое представление, которое требует того, чтобы он выложился на полную, заставив публику ликовать. Конечно, привычки, укоренившиеся ещё в детстве тяжело убрать, но он и не пытался. Он получал удовольствие от подобных моментов и, к тому же, он обожал показывать себя с лучших сторон, будь то пластичность, ловкость, скорость или многие другие его составляющие, которые не исключали самолюбование наработанным упорными тренировками телом. Нельзя было сказать, что Дик огромная скала мышц с гигантскими бицепсами и всем остальным, но, как минимум, он был не маленьким, у него были формы атлета и бойца одновременно. На фоне Рыцаря он смотрелся почти абсурдно небольшим, что, наверное, для многих означало, что в битве на равных, от него останется лишь мокрое место, а может и его не будет, но это не так. Если исключить всякие попытки кого-то постороннего навязчиво вмешаться и шмальнуть ему в задницу, то он легко может завалить рыцаря, даже если тот будет экипирован до мозга костей. Конечно, если он, блядь, приведёт себя в порядок сейчас и выбьет всю дурь из головы, которая мешает сосредоточиться. Условие небольшое, но увесистое и это заставляет его голову болеть ещё сильнее. Будь проклят Пугало за то, что ему неожиданно ударило в голову покрыть весь Готэм газом, потому что из-за него Дик сейчас находится не в самом приятном положении, с которым ещё и ничего не то, что делать не может, а не хочет. Гениальный ход, ведущий прямиком в могилу, к мамочке с папочкой в распрастёртые объятия! И ведь он считается одним из гениев. Ну, только если гением попадания в самое пекло, а иначе всю эту ситуацию и не назовешь. — Я думаю, что ты не будешь говорить так же уверенно, если я сниму этот шлем. — Что-то мне подсказывает, что тогда я сам захочу надавать тебе по роже, но мы можем проверить твою милую теорию. Дик прослеживает за движениями пальцев, когда они быстро щёлкают по кнопке, которая издаёт пищащий звук, после чего титановые стенки шлема раздвигаются, открывая лицо Рыцаря, который самодовольно улыбается. У Дика всё обрушивается в тот самый момент, когда он понимает, кто стоит перед ним, чьи глаза на него смотрят, и что он оказался прав со своей маленькой безумной теорией, которая сейчас обернулась ему вязким комом в горле и неприятными ощущениями по всему телу. Он допускал этот вариант, выдвинул его на первое место, начиная верить в него с каждой секундой всё больше, но он не готов был столкнуться с этим лицом к лицу, когда правда так горько открывается, насыпая горсть соли на всё ещё незажившую рану. Второй робин. Второй чудо-мальчик. Боец, погибший ребёнком от рук чудовища, которое Бэтмен сжёг собственными руками, опуская рычаг печи вниз, оставляя от Джокера не больше, чем ужасающие истории и горстку пепла. Джейсон Питер Тодд. Джейсон. Дику становится невыносимо, когда это имя эхом звучит в ушах, заставляя его желать пробить собственные барабанные перепонки, отбивающие кровотоком столь громко, что дыхание спирает из груди. Он чувствует подкатившую к глазам влагу, рассматривая повзрослевшие черты лица и знакомую букву J на щеке, превратившуюся в уродливый рубец. Столько времени прошло, мальчик теперь мужчина, взрослый и решительный, сильный и натренированный еще больше, чем раньше. Дик прокручивает у себя в голове воспоминания того самого злосчастного видео, которое положило конец ребёнку, который безвольно слушал чудовище, выстрелившее в него без размышлений. Это заставляет что-то внутри хрустнуть, словно ему сломали несколько позвонков, заставляя переживать тот самый ужас заново, словно он вновь узнаёт, что Джейсон погиб, словно вновь смотрит часами одно и то же, надеясь, что в какую-то секунду кадры изменятся или покажут, что всё это умелый монтаж. Он отчётливо помнит, как содрогались тогда руки, как истерично он кричал на Брюса за то, что тот облажался, совершил ошибку, не уследив за Джейсоном, которому на месте не сиделось никогда. Тогда они ужасно рассорились, оставляя напоминание в виде недельной боли от хлесткой пощёчины Бэтмена, которая отрезвила Дика, но не умерила его пыл. С тех пор он не появлялся в Готэме, всё время проводя в Бладхевене и решая проблемы там, в его городе, который всецело полагался на помощь своего героя. Работы там было не мало, поэтому времени думать о том, что произошло, не оставалось, но кошмары, преследующие его ночью с отрывками видеоряда не давали ему высыпаться приличное количество времени, прежде чем он заставил себя смириться с тем, что уже ничего не изменить. Что эта смерть станет ознаменованием для всех — у всего есть своя черта, которую нельзя пересекать. Он не знает, что ему говорить, как вести себя, ведь слов не было, как и мыслей. Он просто бегал глазами по точеной челюсти, голубым радужкам и больше не невинно юношеским чертам. Он так поменялся, словно перед ним сейчас совсем другой человек, не тот мальчишка, который однажды занял его место, не тот, кто говорил ему, что он ещё покажет ему, что станет сильнее и лучше, чем Найтвинг когда либо был. Дик лишь смеялся над ним, подшучивая и дразня, наблюдая за тем, как мальчик становится подростком, но всё таким же отчаянным и гордым, бездумно идущим вперёд, чтобы осветить темноту, непрерывно идущую за Бэтменом по пятам. Дик помнит его первые взлёты и падения, помнит смех и злость, когда он кричал от негодования. Он помнит всё, что было когда-то, но это не помогает ему сейчас. Джейсон теперь совсем другой, сошедший со старого пути и идущий по новому, прокладывая кровавую дорожку, чтобы...отомстить. Дик понимает это с ужасом для себя, пытаясь разглядеть хоть маленький проблеск светлого разума в глазах, но он не видит, судорожно глотая воздух. — Должен признаться, твоя реакция даже лучше, чем я себе представлял, птичка. И, о, погляди-ка, это вина в твоих глазах? Бедняжка, мне почти тебя жаль. — Джейсон...Мы-...Мы все видели, как он убил тебя, мы-... Джейсон схватил его за лицо, грубо дергая на себя и рассматривая, как зрачки превращаются в маленькие точки, сужаясь от, вероятно, торжествующего внутри страха. Пальцы причиняют дискомфорт, заставляя челюсть ужасно болеть, отдаваясь пульсациями в дëсна. — Ложь! Вы всё знали, но никто из вас даже не попытался спасти меня! Вы нашли мне замену, надеясь, что я не вернусь, но этого не случилось, — пальцы смещаются и в очередной раз грубо хватают смольные волосы, оттягивая настолько сильно, что Дик непроизвольно издаёт болезненный стон, не разрывая с Джейсоном зрительного контакта. Его глаза наполнены ненавистью и болью, преданностью и желанием заставить всех, кто был ему дорог, почувствовать то же, что чувствовал он. Дику не сложно было догадаться, что Джокер врал им всем, но теперь это уже не имело никакого значения. Ублюдок мертв, но того, что он сделал, возможно, уже будет не исправить. По крайней мере, не до конца. Это заставляет печаль расплываться в груди, делая Дика ещё уязвимее, чем он есть сейчас. Был ли хоть один шанс достучаться до Джейсона, пока ещё не стало слишком поздно? Он боится, что времени у него уже не осталось и единственное, что его остановит, это чудо. — Пожалуйста, Джейсон, давай поговорим. Я могу помочь тебе, Брюс может-... — Заткнись. ты не понимаешь? Мне это больше не нужно. Я молил о том, чтобы мне помогли, но это всё теперь в прошлом, — он приближается к его лицу, почти сталкивая их носами, от чего у Дика все нутро неприятно сжимается, словно его кишки вот-вот попросятся наружу от такой близости, которая теперь стала болезненной. — Я хочу, чтобы Бэтмен почувствовал всю ту боль, что я испытал. И ты идеально подходишь, Дик, ведь папочка так сильно тебя любит. Он отпускает его волосы, хватая пистолет со своего пояса и направляя прямо в голову, наслаждаясь промелькнувшей искрой ужаса в глазах такого смелого Найтвинга, который теперь судорожно пытался поймать немного воздуха, чтобы свободно дышать. Ему нравится видеть эти эмоции, нравится играть с ним и испытывать его, ведь это весело — смотреть как что-то идеальное начинает ломаться. — Золотой мальчик, гордость семьи, любимчик, молодой плейбой с обложки журнала...как много у тебя имён, Дик, и какое из них настоящее? — ствол пистолета медленно ведёт по лицу, останавливаясь на острых скулах и задевая нос, только лишь для того, чтобы спуститься к пухлым губам, пальцем второй руки поддевая нижнюю, чтобы оттянуть и слегка надавить, предупреждая. — Есть ли среди них хоть одно, которое отражает реального тебя? Он толкает ствол дальше, грубо врезаясь ему в зубы, заставляя раздвинуть их, чтобы ему не пришлось силой сломать их. Когда ствол касается мягкого языка, Джейсон одним резким движением пропихивает его до курка, заставляя Дика инстинктивно закашляться и подавиться, пытаясь побороть рвотный рефлекс от инородного предмета во рту. Из уголков губ начинает течь слюна, а в глазах скапливаются мелкие слезинки, которые впитываются маской, но лишь до того момента, пока Рыцарь не срывает её с лица, откидывая на пол и заставляя солёные дорожки стекать по щекам. — Мы оба знаем, что настоящий ты именно такой, Дикки, — склоняется к уху, опаляя его горячим дыханием и низко, опасно так, шепча: — грязный. нуждающийся в том, чтобы с ним обращались грубо. Брюс наверняка не знает о такой твоей стороне, правда? Ведь для него ты всегда превосходный сынок. Джейсон щёлкает пальцами и в углу комнаты загорается огонёк камеры, который означает, что запись пошла, от чего у Дика свело все тело, не давая возможности двинуться. Липкий страх и стыд одолевают тело, паника закрадывается в каждую мышцу, выкручивая их и пронзая отвратительной болью. Он знает, что будет дальше, он не глупый, но ему хочется верить, что Джейсон не зайдет так далеко. Словно он уже не зашёл дальше, чем было положено. Дику хочется кричать, но ствол во рту не позволяет ему, заставляя лишь глотать собственную слюну и давиться ею же, когда Джейсон слегка вытягивает пистолет, только лишь чтобы вогнать его ещё раз. Металлические детали причиняют боль, рвут нежную кожу, из-за чего в какой-то момент во рту ощущается привкус меди, а слюна смешивается с кровью, полупрозрачным красным стекая по подбородку. Джейсон любуется этим, хмыкая и пальцем размазывая кровь по щеке, наблюдая за жалобным взглядом, который больше был похож на мольбу. — Что такое, птичка? Боишься, что после подобного Брюс тебя оставит? Ничего страшного. В конце концов, ты наконец поймёшь, какого это, верно? Он вытаскивает пистолет из его рта, откидывая его в сторону и сбрасывая с себя перчатки, чтобы поддеть пальцами в тех самых местах, где костюм Найтвинга соединяется, проникая под плотный материал и касаях мягких ягодиц, когда их тела жарко сталкиваются, а Дик роняет свою голову ему на плечо, заглушая рваный вдох, вырвавшийся из приоткрытых губ. Джейсон знает его слабые места, потому что у него было достаточное количество времени, которое он потратил на наблюдение и примерное определение того, где находятся наиболее приятные точки для прикосновений. И он не ошибся, трогая его там, где нужно, чтобы Дик уже сейчас начал плыть. Ему неловко, щеки горят ужасным жаром, но он не может ничего сделать, лишь жалко трепыхаясь, словно птица в клетке, пытаясь не выдать лишних реакций, которые лишь больше удовлетворять эго Рыцаря, хозяйничающего с его телом. — Ты всегда привлекал к себе внимание, мог очаровать кого угодно, и, знаешь, я был не исключением. Я всё ещё не исключение, — он утыкается носом в грудь, проводя дорожку до скрытого тканью соска, чтобы прикусить прямо так, от чего изо рта Дика вырвался влажный стон, подкрепленный последующим всхлипом. Он не может точно сказать, от удовольствия или нет. — просто теперь я беру то, что хочу, а не стою в стороне. Прикусанный сосок болезненно пульсирует, когда влага языка ласкает, постепенно проникая в частицы ткани, от чего мурашки проходятся по всему телу, заканчиваясь дрожью по плечам и невнятным бубнежом себе под нос. Даже от таких малейших манипуляций Дик уже перестаёт соображать, что сказывается плохо на его самодержании, которое превращается в хлипкие стоны, текущие сладко, мелодично и звонко, словно птичка отчаянно пытается вспорхнуть. Джейсону так нравится, что он не может удержать урчащего удовольствия, превращающееся в гортанный рык. Это кажется таким необычным, словно он касается чего-то запретного, того, чего удавалось коснуться далеко не многим, единицам, потому что кто бы что ни говорил, а Дик Грейсон чертов экслюзив, который никогда не даст себя в руки просто так. Только, конечно же, если не оставить ему других выходов и дать понять, что он абсолютно беспомощен. Совсем как сейчас, пока он судорожно дёргает руками, раня тонкие запястья ещё больше, от чего на них наверняка останутся синяки под этим спандексом, но это всё будут последствия, которые он познает лишь позже. После того, как Джейсон закончит с ним, если, конечно захочет. Руки сардоническими змеями ползут по телу, обнажая всё больше кожи, которая ощущается потекшим мёдом под пальцами, который хочется слизать, смакуя вкус на языке и наслаждаясь каждой каплей. Джейсон не отказывает себе в удовольствии, закатывая костюм повыше и оставляя саднящие следы на коже, наливающиеся кровью, когда яркие засосы, словно бутоны, расцветают на бронзовой коже, красиво поблескивающей от падающего света, который тускло, но подчёркивал каждую мышцу, каждый шрам и родинку, каждую маленькую впадинку, которую хотелось обласкать, проявить немного нежности, лишь чтобы сменить её на грубость через несколько секунд. Джейсон не знает, каким ему стоит с ним быть, брать ли его, как шлюху, или показать ему совсем немного хорошего, свести его с ума ласками, чтобы стал влажным, чтобы начал умолять дать ему больше, отдавая себя полностью и без конца. Ему нравились оба варианта, почему бы не совместить их? Легко касаясь мокрым языком шеи, лишь чтобы пальцы впились в бедро с омерзительно прекрасным контрастом показывая, как именно он может сделать ему хорошо и плохо. Дик не соображает, теряясь в ощущениях и пытаясь остановиться хоть на одном, но они все сменяются так быстро, их всех так непристойно много, что он поддаётся на каждое, роняя отчаянные стоны, которые звоном похоти отзываются в ушах, когда он прогибается в спине, подставляясь навстречу приятным ощущениям. Он сдался ему так легко, отдал абсолютно все бразды правления, позволяя руководить собой, делать с ним все, что захочется. Дик не хочет верить, но он знает почему и признавать это ещё стыднее, чем то, что он пал в этой битве, проигрывая её ещё с самого начала. Воспоминания одолевают его, словно бурный поток реки, когда он вспоминает неловкие касания и подростковые поцелуи, которые ничего не значили, но лишь до момента, пока он не исчез. Дик помнит каждое касание к своему телу, помнит незамысловатые покусывания в шею и то, как абсурдно взросло пытался с ним вести себя шестнадцатилетний парнишка, зажимающий его в углу бэтпещеры и смазанно целующий в губы, пропускающий язык глубже, чтобы скользнуть им по кромке зубов и чувствительному небу, заставляя Грейсона ощущать себя греховно. Это был порыв, и подобных было много. Каждая их встреча заканчивалась близостью, которую Дик никогда не забывал, даже если отчаянно пытался это сделать. Он не позволял тогда Джейсону зайти дальше, лишь целомудренные страсти, которые не вредили никому из них. По крайней мере, в тот момент он так и думал. Ему потребовалось потерять, чтобы понять насколько действительно это было важно и сколько это на самом деле для него значило. насколько сильно это навредило, отравляя его хрупкое сердце. Он не может жаловаться, Джейсону было больнее и хуже, но слезы предательски усиливаются, превращаясь в океан и море одновременно, стекая с подбородка и с тихим звуком капая на пол. Может ли он сказать ему, что скучал? Имеет ли он право на это после того, как все, что произошло поставило между ними новую черту. Дику хочется верить, что Джейсон все ещё видит в нём что-то хорошее, когда он так жалко скулит для него, приподнимая ослабевшие ноги, чтобы уцепиться ими за мощный торс, пока горячие ладони подхватывают медовую плоть, изучая выражение лица перед собой. Слезы всегда были ему к лицу, но кто бы мог подумать, что настолько. — Ох, птичка, ты никогда не был сильным со мной, не так ли? Всегда чертово текущее месиво, стонущее и скулящее. — Пожалуйста, Джей, мне так жаль. Мне очень-очень жаль... Джейсон лишь раздражённо хмыкает, смотря в, ставшие ещё более голубыми, глаза, произнося с какой-то остаточной горечью: — Твоей жалости слишком мало, Дикки, и мы оба это знаем. Он впивается в губы рвано, больше кусаясь, чем целуя, но Дик пытается получить больше, словно стараясь забрать весь его воздух себе, отдаваясь в поцелуе и позволяя играть с его языком, исследовать до этого такой разговорчивый рот, словно это всё впервые, будто они не делали этого раньше тысячи раз, пока у них была возможность. Люди ценят только тогда, когда теряют, поэтому сейчас не остаётся никаких сомнений, что нужно брать, пока это есть, даже если кислорода не хватает и дышать тяжело, даже если десна начинают неметь, а губы опухать от чужой грубости, он всё равно возьмёт всё себе, прижимаясь ближе, словно Джейсон его спаситель, ведущий к свету, когда на деле они оба падают на самое дно пропасти, выхода из которого для них нет и никогда не было. Этого не должно было случаться, но теперь этого никого не волновало, точно как и абсолютно грязные касания, влажные звуки и пошлые стоны между поцелуями, забирающие больше воздуха, чем отдающие. Это ощущается вечностью, медленным безумием и несбывшейся мечтой, которую Дик ухватил за самый хвост пролетающей кометы, крепко держась двумя руками, чтобы она не сбежала. даже спустя столько времени Джейсона всё ещё приятно целовать, до ужаса больно и сладко, приторно и глубоко. Он целуется так, как не целуется никто. Словно это в последний раз, словно это не навсегда, словно у них всего несколько секунд, прежде чем произойдёт неизбежное расставание, которое оставит их обоих в полной темноте. И каждый миг становится маленькой вечностью, которая течёт слишком быстро, чтобы успеть насладиться. — У меня нет смазки, прости, я не настолько подготовился к нашей встрече. Будет больно, но ты же любишь это. Он ощущает себя мерзким, но не может отрицать, что Джейсон прав, что всё его опошленное нутро жаждет получить грёбаный член внутрь, не слезая с него, даже если это будет больно и ему придётся не раз сорвать свой голос, выискивая во всём этом капельку удовольствия, которая создаст пожар, стягивающий его живот. Будет больно, но ему не привыкать и он не жалуется, лишь слепо следует всему, что Джейсон ему скажет, поэтому когда пальцы приближаются к губам он уже заранее открывает свой рот, послушно принимая фаланги и чувствуя, как подушечки потираются о шершавый язык. Слюна обволакивает их, но он не отпускает, лишь начинает сосать, издавая вульгарные звуки, которые вызывают недовольный стон у Джейсона, и Дик догадывается, что это потому, что он уже твёрдый. Ему хочется видеть и чувствовать, хочется ощущаться его на все 100, а может и 200 процентов, но Джей ему не позволяет брать быстро и много, заставляя растягивать удовольствие для них обоих. Дик вечно несущийся вперёд, до невозможного быстро закипающий, кончающий первым и приходящий за добавкой после пары минут перерыва, он ненасытный и Джейсон хорошо это знает, собираясь использовать это. Когда Джейсон вытаскивает пальцы изо рта, за ними какое-то время тянется тонкая ниточка слюны, прежде чем оборваться и упасть на подбородок. Дик весь абсолютно поплывший и горящий, дышащий тяжело и почти не делающий нормальные вздохи, потому что слишком занят, чтобы зацикливаться на этом. Это даже в какой-то степени комично, как сильно он желает быть трахнутым тем, кому ещё некоторое время назад грозился врезать ногой по лицу. Но Джейсону нравится, он находит в этом всём особое наслаждение, потому что ломать приятно, а смотреть, как хрупкость трещит под пальцами и превращается в прах — ещё приятнее. Он спускает обтягивающее трико с его задницы ещё немного ниже, опускаясь абсолютно влажными пальцами к напряженному колечку мышц, которое пульсирует, когда он касается его самыми кончиками, наблюдая за рдеющими щеками, словно им было куда краснеть ещё больше. Через пару секунд Джейсон толкает сразу два, вырывая из Дика болезненный скулёж, но у них нет так много времени, чтобы развлекаться здесь, поэтому он старается действовать быстро, но эффективно, двигая пальцами в его заднице и изгибая их, чтобы попасть по простате достаточно резко, от чего он отчётливо слышит хрустнувшие позвонки спины. Дик вытягивает звонкий стон, крепче смыкая ноги вокруг торса Джейсона, который хватает его ягодицу свободной рукой, просто, чтобы трахать его пальцами было удобнее, просто, чтобы вогнать фаланги поглубже, насаживая и вырывая из глотки что-то неразборчивое, мало похожее на наслаждение, но и на просьбу остановиться — тоже. Дику не хватает мобильности. Его руки ужасно затекли, а ещё по прежнему связаны, когда каждая клеточка требует о том, чтобы обхватить мощную шею руками, вцепиться ему в спину и расцарапать её даже сквозь слои одежды, оставляя памятные следы, которые стали бы забавным видом в зеркале, когда всему этому подошёл бы конец. Но Джейсон находит эту невозможность дотронуться ужасно привлекательной идеей, которая удовлетворяет его в полной мере, от чего он не даёт ему и капли свободы, делая всё за него и для него, для себя и своего удовольствия, которое выдвинулось на первый план. Он хочет быть эгоистом, а ещё хочет, чтобы Дик это понял, словно этого не произошло ещё несколько минут назад. Добавив третий палец, Джейсон недовольно бурчит от узости. Конечно, он подозревал, что если Дик хорош во всём, то и в этом место хуже не будет, но из-за этого его приходилось растягивать дольше, двигать пальцами усерднее, чтобы мягкие стенки хоть немного расслабились, становясь тягуче податливыми. Джейсон старается растянуть его настолько, насколько хватает собственной выдержки и поджимающего времени. Ему стоило продумать это заранее, но когда он впервые шёл в его камеру, он не думал, что всё это приведёт к этому, что старые чувства вспыхнут и не оставят у него в голове ничего, кроме мыслей о том, как лучше взять его и насладиться запретным плодом сполна. У него ещё так много дел, столько раз придётся оправдаться за то, где он пропадал и почему в итоге не получил никакой информации, но всё это будет потом. Сейчас он полностью сфокусирован лишь на одном объекте перед собой, который жалобно постанывает каждый раз, когда пальцы потираются о то самое местечко, вызывающее судороги удовольствия по телу. Джейсон не помнит сколько конкретно времени проходит, прежде чем стенки становятся более мягкими, слегка засасывающими его пальцы и в какой момент Дик начинает насаживаться на них сам, истекая желанием получить больше. Сквозь плотный спандекс проглядывается силуэт его вставшего члена и Джейсон хмыкает, заглядывая в эти голубые глаза и на секунду теряясь в том, насколько всё же красиво выглядят эти лазурные камни радужек, покрытые слоем слез, похожих на волны самого прекрасного в мире океана. Черт возьми, он мог бы врать сколько угодно, но не тогда, когда все это произведение искусства так открыто для него, что можно коснуться где захочешь, ощущая гладкость кожи. Это зрелище завораживает его, заставляет обращаться к старым воспоминаниям, когда всё, что ему было позволено, это несколько касаний там, где это было не запрещено. Когда тёплые губы сталкивались, а тонкие пальцы, — они всё ещё такие же — вплетались в его вороньи волосы, сплетаясь с прядками, пока их языки ластились к друг другу. Дик был страстным тогда и остался таким же сейчас. Всё такой же до боли красивый, всё такой же до ужаса вовлечённый во весь процесс. Но сегодня кое-что изменилось — он дал ему зайти дальше, и Джейсону хочется верить, что он не сделал это за них обоих. Когда пальцы покидают более-менее растянутое нутро, Дик недовольно урчит что-то в его плечо, дергая руками в который раз за вечер, от чего Джей понимает, что они, вероятно, серьёзно затекли. Ему становится жалко бедную птицу, так жаждущую взмахнуть своими крылышками, что он ругает самого себя за подобное, но всё же говорит: — Если я освобожу тебе руки и ты попытаешься выкинуть какую-то херню, клянусь, я пристрелю тебя за испорченный момент. — Просто быстрее уже, ты так медлишь. Джейсон зло фыркает, но ничего не говорит, лишь молча снимает второй пистолет с пояса и целится им прямо в титановое сплетение наручников, прежде чем с оглушающим звуком выстрелить, принимая на себя весь вес Дика, который неожиданно для себя не смог сориентироваться вовремя, просто повисая на нём и рвано выдыхая. Сбросив пистолет на пол, Джейсон вмазывает Дика в стену, цепляясь за его губы своими и чувствуя, как руки поползи по плечам, как пальцы вплелись в волосы, совсем немного сжимая. Ему до ужаса горячо и непонятно, как Дик может даже сквозь года становится его главной слабостью, действуя с ещё более пленительным эффектом, чем раньше. В мыслях ловит себя, что всё это чертова катастрофа, как и сам Грейсон, вцепившийся в него руками и ногами. Поцелуй снова превращается в беспечное покусывание кожи, словно пытаясь попробовать на вкус еще раз, затягиваясь сладостью. Дик Грейсон — настоящий наркотик, сводящий с ума медленно, но верно, заставляя действовать и никогда не останавливаться. Джейсону приходится какое-то время повозиться с ремнём, когда их губы расстаются. Собственное снаряжение закреплено очень хорошо и в любой другой ситуации он похвалил бы себя и всех остальных, кто участвовал в подборе формы, но только не сейчас, когда его член уже просится наружу, желая почувствовать задницу на нём, и не более. Когда пряжка ремня и несколько замков щёлкают, он наконец сбрасывает свой мультитул-ремень, который ложится змеёй под ноги с характерным звуком. Приспустив штаны, он наконец касается себя рукой, испуская низкий стон, от которого Дик вздрагивает, опуская взгляд вниз и завороженно наблюдая. — Ты вырос. — Просто заткнись, ладно? Член Джейсона сочится предъэякулятом, и он готов поклясться, что настолько много природной смазки у него впервые, что заставляет задаться вопросом, не кончил ли он где-то в промежутках их прелюдий, потому что слушать стоны прямо себе на ухо, когда они настолько сексуальные, это действительно сложно, оставшись без единой реакции тела, кроме стояка. Большая ладонь размашисто мажет вязкостью по всему стволу, делая несколько быстрых движений, прежде чем схватить Дика за бедро одной рукой, впиваясь пальцами в него и оставляя лёгкие синяки прямо рядом с другими. Поменяв немного положение, Джейсон головкой члена утыкается в сфинктер и дразняще водит по нему, прежде чем увидеть немую мольбу в глазах. Ему и самому уже тяжело держаться, поэтому он действует как по рефлексу, вгоняя член почти на половину, когда Дик перетекает из стона в крик, а его пальцы сжимают форму милиции с характерной расцветкой. Он ощущается безумно узко вокруг его ствола, сжимающийся и отчаянно пытающийся расслабить блядски тугие стенки, которые затягивают Джейсона, словно он впутался в смолу. Это похоже на то, что его член вот-вот оторвется или на то, что он больше никогда не выйдет из Дика вообще. Вариантов немного. Дав немного привыкнуть, Джейсон толкается глубже, входя достаточно, чтобы из Дика полились всхлипы, сопровождаемые сбивчивыми стонами, когда бёдра наконец начали двигаться, но лишь слегка, словно дразня его снова, как будто до этого было недостаточно. Дик не жалуется, но и сильно довольным не выглядит, сжимая ноги крепче и подталкивая пятками Джейсона в спину, от чего он урчит куда-то в шею, прикусывая рядом с пульсирующей венкой и сразу же зализывая, словно собака, которая извиняется за причененную боль во время игры. — Джейсон, поторопись, пожалуйста...Я хочу чувствовать полностью... Ему не надо повторять два раза, когда этот шёпот ложится горячим дыханием ему прямо на ухо, от чего внутри всё вспыхивает в какой-то очередной раз за сегодня, прежде чем он вгоняет член с громким шлепком, когда у Дика звёздочки перед глазами взрываются, а все тело начинает дрожать. Это ощущается настолько же больно, насколько хорошо, но Дику нравится непрерывный контраст, словно его наказывают кнутом, но в утешению дают пряник. Он не может перестать ощущать себя грязным, но это начинает меньше давить на него, когда через несколько мгновений член начинает грубо долбиться внутрь него, не оставляя ему пространства для любых мыслей, кроме тех, что содержали в себе мольбы никогда не останавливаться. Он находит себя плачущим от беспрерывного потока эмоций и ощущений, глаза наверняка красные, а щеки настолько влажные, что начали щипать от разъедающей их соли. Ему хорошо, ему безумно и хочется продолжать ровно так же, как и Джейсону, который отвешивает ему шлепок по заднице, заставляя подпрыгнуть на собственном члене, который упорно продолжает отбивать Грейсону прямо по простате. Это вызывает миллиарды волн удовольствия, которые проходят по телу одна за одной, оставляя его беспомощным, но очень и очень текущим. Он открывается для Джейсона, возможно, совсем с новых сторон, как и для себя, потому что ни один мужчина и ни одна женщина никогда не доводили его до состояния лужи, в которую он успешно растекается, позволяя Джейсону делать им обоим хорошо. Без смазки тяжелее, но никто об этом не задумывается, они оба лишь пытаются слиться друг с другом в процессе, притираясь так близко, что Дик чувствует, как собственный член болезненно трётся о камуфляжную часть костюма с красноватой расцветкой, подводя его к достаточной близкой грани. Он начинает хлопать Джейсона по плечам, жалобно скуля: — Стой, стой, стой-...б-блядь, боже, я-... Джейсон перехватывает его прежде, чем он успевает кончить, сжимая член у основания и хрипло ухмыляясь. — Тише, птичка, подожди еще немного. Дик пищит в слои одежды, продолжая задницей ощущать то, насколько сильно Джейсон берёт его, трахая как настоящую шлюху, но он не может жаловаться, потому что наслаждается этим не меньше его. Каждое движение отсылает его в рай и потом обратно, только для того, чтобы повторить всё заново. Он давится стонами, захлёбывается в слезах и пытается оставаться в сознании настолько, насколько это возможно, потому что голова совсем пустая, но ощущается тяжёлой, словно он вот-вот отключится от перевозбуждения. Его контакты в голове уже начали коротить от того, насколько же охуенно прыгать на члене Рыцаря Аркхэма, рычащего ему в ключицу. Джейсон чувствует, что он скоро кончит, а потому толчки становятся более быстрыми, смазанными, почти хаотичными, но всё такими же горячими, до закатанных глаз. Задница сжимает его настолько сильно, что рука на чужом члене невольно начинает двигаться, заставляя Дика взмолиться всем известным богам, в которых он никогда не верил. Его уносит достаточно быстро и далеко, заставляя сорвать свой тонкий голосок, когда он с вскриком кончает Джейсону прямо в руку, дрожа и извиваясь в судорогах, словно раненная змея, ищущая себе укрытие. Его скручивает и раскручивает обратно, ноги бьют по чужой пояснице, а мягкие стеночки становятся личным адом, сжимаясь до такой степени, что Джейсон не замечает, когда вспышка взрывается перед его глазами, заставляя впиться зубами в плечо, ловя, наверное, самый лучший оргазм в его жизни, оставляющий его задыхающимся, но безумно довольным, наконец получившим то, чего он так давно хотел. Он выходит из расслабившегося нутра, слыша звук почти походящий на мяуканье, когда Дик зарывается носом ему в шею, приторно и жарко мурча в неё. Он утомлённый, Джейсон может буквально на себе чувствовать, насколько болят все его до этого напряжённые мышцы, которые наконец смогли расслабиться. Он даже с какой-то особой осторожностью опускает его на пол, поддерживая рукой и заглядывая в совсем расфокусированные глаза. — Ты невыносимый. — Я ожидал услышать невероятный. Джейсон закатывает глаза, удивляясь тому, как через минуту после их ебучего животного секса Дик может снова превратиться в кучку непрекращающегося сарказма. Если он скажет, что его это не раздражает, он соврет, но останавливать он его тоже не собирается. В конце концов, он уже получил то, чего так давно хотел. Дик смотрит ему в глаза какое-то время, прежде чем откинуться на стену, запрокидывая голову назад. Вопрос висит грузом в воздухе и Джей почти срывается, чтобы заставить его сказать это, но Дик всё же начинает первым. — Ты правда собираешься убить его? — Тебя правда интересует только это, Дик? Тогда, я тебе не скажу. Оставим это маленьким сюрпризом для нас обоих. — Джейсон. — Не смей. Он жестом руки показывает Дику заткнуться, потому что выслушивать лекцию от мамочки Найтвинга он не собирается. Слишком много сделано и повернуть назад сейчас, просто потому что они потрахались...было бы очень в стиле Джейсона, но не сегодня. Особенно когда заглушенные страстью эмоции начали возвращаться к нему. И, кажется, даже с новой силой. — Ты бы лучше спросил, что я сделаю с тобой. — И что ты сделаешь со мной? Джейсон пожимает плечами, шаря по карманам и вынимая от туда шприц с полупрозрачной белой жидкостью, расплываясь в ухмылке, когда Дик широко распахивает глаза, хмуря брови. — Джейсон-... — Успокойся, это всего лишь седативное. В конце концов, тебе бы не помешал сейчас хороший сон, правда? — Нет. Нет, прекрати, ты не сделаешь этого-... Джейсон хватает ослабленные руки быстрее, чем Дик успевает вырвать шприц, поднося иглу к шее и смотря в голубые глаза, которые умоляют его подумать еще раз, но он уже всё решил. Как бы ему не хотелось, но он не хочет, чтобы Дик попался ему под пулю, когда Бэтс будет маневрировать от него, пытаясь спасти свою жалкую мышиную задницу, поэтому он решает всё за них обоих. Когда-то это делал Дик и он беспрекословно слушал его, но теперь пришло время поменяться местами. Роль сменяется на роль и он вновь играет с ним, одним быстрым движением вводя ему полную дозу, которая наверняка была намешана из нескольких препаратов сразу, а иначе Дика бы просто не взяло. — Ты придурок-...Джей... — Мне жаль, но тебе изначально не стоило вмешиваться в мои дела, Дик. Средство действует достаточно быстро и Дик закрывает глаза, сваливаясь ему в руки, когда Джейсон поправляет его костюм и закидывает его себе на плечо, хлопая по бедру и обращая взгляд к двум стволам, лежащим на полу, там же где и маска знаменитого Найтвинга. В углу комнаты все ещё работает камера и он с ухмылкой подмечает, что ему придётся вернуться сюда ещё раз. Через несколько секунд тяжелых шагов, дверь в камеру захлопывается, погружая помещение в кромешную темноту, в которой одиноко скрываются оттенки недавних воспоминаний. Стены молчаливо сохранят секрет, а пару пистолетов навсегда запомнят изгибы сладкого тела. Но лишь до следующего раза. Возможно.