Танец каури

Мэтт говорил, что не стоит ему доверять. Этому белозубому наглецу с ухмылкой благородного разбойника. Он словно сошел со страниц детской книжки про плута, помогающего бедным, или из очень взрослой — о похитившем даму главаре шайки. Прищуренные зеленые глазища будто насмехались над каждым на том собрании, первом, на которое Мэтт взял ее с собой. Первом, где она поняла, что так они ничего не добьются. Она была согласна с новичком, разговоры ничего не решают. Они выглядели как жалкое сборище отбросов общества. Болтовня сводилась к тому, что элдийцы — зло, и хорошо бы их никогда не было, а Марлия была бы свободна, как две тысячи лет назад, только без предателей Тайберов. Но когда Эзра задал резонный вопрос, что же им делать, раз элдийцы все же имели несчастье родиться и завоевать их, остался без ответа. Как Ливи и думала до свадьбы, все эти таинственные собрания с названием, взятым из старой песни, были всего лишь поводом для мужчин почесать языки и смочить горло пивом так, чтобы дома не напороться на брань женушек. Не надирался в трактире, а боролся за свободу народа — звучит совсем иначе. Как в книгах, пусть многие из собравшихся никогда и в руках их не держали. Ливи давно разочаровалась в книгах, пустых надуманных трагедиях. Надо не мечтать, а работать, без труда и знаний дичают целые народы, рождается ненависть и вражда. И все же некоторые люди будто созданы для выдуманных историй. Она весь вечер не могла оторвать глаз от гостя, пытаясь понять, в чем подвох, хотя он, конечно, ее не замечал. Может, Мэтту так не понравился Эзра из-за того, что он заинтересовал ее? В ту ночь муж особенно активно трудился над появлением наследника, так что утром она с облегчением приняла указание поехать в Элдор и оставила Мэтта немного насладиться жизнью. Конечно, он ей изменял. Таким, как она, не принято хранить верность, тут и думать нечего. Есть браки, держащиеся на любви, есть — на расчете. Их брак держался на общей ненависти к империи, и эта причина была не лучше и не хуже любой другой. Даже по Нельину они гуляли не как обычные парочки, прохаживались по Цветочной набережной не для того, чтобы насладиться нежным мерцанием звезд и шепотом моря, а чтобы еще раз увидеть длинную линию особняков элдийской знати и вспомнить, зачем они трудятся. Перед домами Даккоров и Тайберов они стояли особенно долго, потому что обвинительная речь для каждого была длинной. Владельцы домов уже давно безвыездно жили в Элдоре, но Ливи все равно боялась, что на лестнице покажется кто-то из высокого рода, смерит их презрительным взглядом, и им придется через силу склонить головы. Иногда она спрашивала себя, как еще она бы вышла замуж? Если бы не отец, не его «Марлийские чтения» в лавке, не разговоры, тогда бывшие не больше, чем ностальгией. Книжная лавка в Элдоре принадлежала — потом это казалось невероятным — отцу на треть, открытая когда-то им после университета вскладчину с однокурсником-элдийцем. Тогда еще так было можно. Межнациональная дружба была настолько сильна, что партнер выдал за отца свою сестру — дебелого некрасивого перестарка, увы, передавшую свою внешность единственной дочери. Внешность и высокопарное имя, подходящее благородной элдийке, но не полукровке, имеющей из всех привилегий разве что право въезда в Элдор. «Прошу, опишите, какая вы», — с мольбой писал ей Кайл Тайбер. — «Случается, я вижу на улице идущую навстречу девушку, и сердце так и замирает при мысли, что это можете быть вы. Я так и вижу ваше тонкое одухотворенное лицо, нежные пальчики, держащие перо. Но полно, плох тот собеседник, что задает вопрос и сам же на него отвечает. Умоляю, дайте хоть намек! Целую ваши руки». «Тонкое лицо», — задумчиво перечитала Ливи и усмехнулась, посмотрела на свои пухлые пальцы в пятнах чернил. Ей захотелось написать: «Умножьте вашу прекрасную незнакомку из фантазий в четыре раза, заберите у нее «фарфоровую кожу» и телячьи ресницы, а «шелк» волос замените на мышиного цвета мочалку». Но, разумеется, в действительности написала: «Внешность моя такова, что вы бы, увы, не обратили на меня внимание». Но далеко не все, все она ему писала, было ложью, ложью она бы не поймала его душу так сильно, не ухватила ее когтями иллюзии. Воспоминания об Элдоре ее детства, навсегда выжженные в ее сердце, оказались у них схожими: Кайл, с детства живший у дяди в столице, порой описывал город так ярко, с такой нежностью, что она вновь переносилась на площадь у Храма, гуляла в центральном парке и гладила пушистые вербы вдоль реки, а в ответных письмах рассказывала с точностью старожила про тенистые липовые аллеи и сияющее на солнце здание королевского театра. Не были ложью и некоторые ее слова. «Я вижу в вас душу необыкновенную, возвышенную, живую и способную поразить мир», — писала она избалованному элдийскому мальчишке, вообразившему великую любовь с первого письма, а представляла совсем другого мужчину. Тоже по-своему связанного с Элдором. — Терпеть не могу эти собачьи клички, — возмущался Эзра. — И кто назвал меня Элдорцем? Какой болван? Ливи расплылась в улыбке. Так снисходительно смотреть на них на собраниях, по-столичному выговаривать слова и носить платок и при этом не ожидать соответствующего прозвища было глупо с его стороны. — Ливи, вот от тебя не ожидал! С какой стати я Элдорец? Я родился и рос в Нельине. Как еще было его называть, когда порой он задавал странные вопросы, ответы на которые знал любой нельинец, даже она, не любившая город? Например, «За что вы так ненавидите Тайберов?» За то, что они предали свой народ, а такому не может быть прощения. — Не называй меня по имени. Хотя бы на собраниях. В «Крыльях» год от года становилось все больше людей и все меньше тех, кто знал ее под настоящим именем, ненавистным и докучливым. Папа не смог отказать матери в ее последней в жизни просьбе. Сложно отказать в чем-то человеку, умирающему от того, что привел в этот мир другого человека. Больше становилось не только людей, но и идей, «Крылья» дробились на фракции, и не все их методы она одобряла. Направление Мэтта подхватил Багульник, и она больше не имела к его делам доступа. Как, впрочем, и он к ее. Каждое собрание новенькие рассматривали ее с нескрываемым разочарованием, но после двух Тайберов и одного Листа ее положение в организации было даже выше Багульника. — Кстати, а почему Стужа? Назвали по принципу «от обратного»? Иногда Ливи забывала, что Эзра был с ними не с самого начала, настолько он прижился у них. Команда Багульника должна ему дифирамбы петь за ту бесценную информацию, что он приносил, за неизменно верные наводки. Но ведь действительно, он примкнул к ним всерьез после Войны титанов, даже еще позднее — после Тайбера-старшего, самой досадной из ее операций. Промашка с Кайлом тоже была обидной, но тогда это было простительно. Кто же знал, что Тайберам хватит подлости передать титана не старшему мужчине, а девчонке? По ее недомыслию погибло слишком много людей. — А то тебе не рассказывали? Я помню, как ты первое время на меня смотрел. Почти с ненавистью. А чего стоили его подколки: «Бывают ли столь толстыми оливковые деревья?…» Она знала, он ненавидел провожать ее домой после собраний по просьбе Багульника, говорил, что никто на нее не польстится, но не знала, когда это переменилось. Когда-то он с презрением наблюдал за ней в старьевой лавке, думая, видимо, что она не умеет считать. — Много же вы выручите денег, — язвительно сказал ей Эзра, когда она продала за бесценок старушке дорогое стеганое одеяло, почти новое, отданное с вещами одного покойника. — Я выручу чистую совесть, — даже если уже забыла, что это такое. Элдорец в ответ рассмеялся. — Дорогой нынче товар. И ей он больше не по карману. Мало кто знал, разве что Кьяра или Сверчок, как она начала переписку с наследником Тайберов, встретив его однажды в книжной лавке отца выбирающим томик поэзии, но все знали, чем закончилась операция два года спустя. Она хладнокровно заманила его на встречу с собой, до последнего скармливая ложь о том, как мечтает подняться на рассвете на крышу Храма. И пусть Мэтт не допустил ее к устранению, боясь, что не сможет, сжалится, и отправил вместо нее тоненькую красивую Кьяру, то, как хладнокровно она препарировала у них на глазах признания и неловкие стихи Кайла, выискивая среди них удачные для предсмертной записки, определило ее прозвище. Это был самый долгий, бескровный и успешный проект, заставивший «Крылья» поверить в свои силы. Возможно, слишком рано. — Когда это было, — протянул в ответ на ее упрек Эзра. — Ты бы не приняла прозвище, если бы оно тебе не нравилось. Так почему? Поверхностный и торопливый, Элдорец иногда пугал ее своей прозорливостью. Ливи, складывавшая принесенные за день вещи в лавке, слишком устала в тот вечер, чтобы придумывать очередную ложь. Десятилетняя Ливи навсегда запомнила необыкновенно холодную для Элдора зиму, когда их изгоняли из города девятнадцать лет назад, всех тех, кто жил вне марлийского квартала, гнали, как собак, по ледяным улицам. Отец так и не смирился с потерей своего дела, города, положения. Он сгорел в лихорадке за месяц в теплейшем гостеприимном Нельине, повторяя перед смертью в забытьи: «Стояла такая стужа… такая стужа». Элдорец долго молчал, перебирая в руках какие-то янтарные четки с прилавка. В окна вползала южная густая ночь, Ливи не чувствовала под собой ног от усталости, но все равно была рада заглянувшему гостю. Она бы никому не призналась, как ее по ночам терзали кошмары в пустой квартире над лавкой. Все, когда-либо жившие с ней в доме, ушли: сначала пожилой старьевщик, отдавший им с Мэттом за бесценок лавку и помогавший первые годы управляться с ней, потом Мэтт и наконец — Кьяра. Ее нашли на берегу с перерезанными венами, и спустя годы Ливи уже не была так уверена, что это работа полиции. К тому времени все они стали уже слишком тяжелы, чтобы разлететься пеплом. — Ты ненавидишь элдийцев? — прямо спросил он, глядя ей прямо в глаза. Это было непросто, смотреть в глаза Стужи, новички не выдерживали, а ветераны не любили. На широком мягком лице с редкими бровями и рыжеватыми ресницами синие прозрачные радужки казались речными прорубями в январский мороз. — Нет. Как среди марлийцев, так и среди элдийцев есть и подлецы, и благородные души. Когда Арнульф Фриц первым своим указом изгнал марлийцев из Элдора и лишил нас права на учебу в университетах и на большинство профессий, за нами с отцом четыре квартала бежала соседка-элдийка, чтобы передать нам еду в дорогу и немного теплых вещей. Отец намотал их все на меня. Дело не в том, как мы называемся, дело в другом. — И в чем же? Зачем тогда ты в «Крыльях»? Элдорец скрестил руки на груди и прислонился к рассохшемуся старому буфету с таким видом, будто намерен был простоять так всю ночь. Ливи поняла, что, если хочет сегодня лечь спать, придется рассказать. — Пойдем к морю, не хочу здесь говорить. Когда она впервые озвучила свою идею на собрании, ее подняли на смех, а Мэтт дома разозлился до того, что пригрозил больше не брать ее с собой. Будто это было в его власти. Но все это было до смерти Кайла Тайбера, показавшей, что и великие дома можно уничтожить. До того, как она стала Стужей. За семнадцать лет в Нельине, городе Мэтта, Ливи привыкла ко всему, кроме моря. И сейчас смотрела на него удивленно, будто не верила, что рядом с пыльной старой лавкой может быть такая нелепость — огромная лужа воды. — В чем сила Элдии? — начала она. — Эм-м, в крови ее народа? — неуверенно ответил Эзра. — В титанах, вообще-то, — захотелось ткнуть его, но Ливи сдержалась. — Мы тоже народ Элдии. Вот поэтому ты и Элдорец. Мужчина недовольно засопел, и Ливи продолжила. — Что бы ни говорили на собраниях, как бы ни нагнетали трагедии, особенно беженцы, как Багульник, но по отдельности наши драмы мелкие и незначительные: выгнанный работник, обесчещенная девушка, невинно осужденный — все можно объяснить пороками отдельных людей, но вместе… все вместе складывается в систему, где один народ страны считает себя выше другого. Мы хотим сделать народы равными. Как два крыла, понимаешь? Когда одно все время подрезают, мы никуда не улетим. — Нынешний король хочет того же, — возразил Элдорец. Ливи только фыркнула и сразу споткнулась. В темноте она плохо видела, потому и не возражала, когда ее провожали с собраний, пусть даже через силу. Это хорошенькую Кьяру или Павану провожали с удовольствием в надежде на приглашение зайти. Элдорец, глядя, как она бредет, нащупывая перед каждым шагом камни, вздохнул и подхватил ее под локоть. — Ты так уверен, будто он тебе докладывается. Но даже если так, пройдет шесть лет, и кто знает, чего захочет новый. Может, и ему, как Арнульфу, взбредет в голову лишить марлийцев всего. Так повторяется веками: короткое потепление — и новое рабство. Беда не в отдельном человеке — Карле или Арнульфе, беда в общей системе, где два народа неравны. А неравными нас делают титаны. — Как я и сказал, это у элдийцев в крови. — Пусть так, но задействовать эту кровь может только один человек. Однажды — Ливи надеялась, что нескоро — военные придумают, как превращать элдийцев в титанов и без Прародителя, поэтому решать проблему нужно им и сейчас. Чего бы это ни стоило. — Так в чем твоя идея? — Точно не убивать всех элдийцев без разбора, — Ливи недовольно покосилась на Эзру, который как раз позволял Багульнику зачищать высокопоставленных элдийцев. — Это заведомо бессмысленный путь, ничем не отличающийся от слепой ненависти элдийцев к нам. Нужно сравнять потенциал народов. А для этого уничтожить Девятку. — В каком смысле уничтожить? Тех, которые сейчас? — Нет, — Ливи снова споткнулась, и Эзра удержал ее от падения. — Уничтожить — значит убить без наследника, не передавая титана. Вся эта идиотская система началась из-за того, что Имир скормили дочерям, потом съели их, и так далее. Если титана не есть — он пропадет. Эзра молчал так долго, что Ливи забеспокоилась. — Так никогда не делали. А что, если не получится? — Не узнаем, если не попробуем. Первое, что сделаем мы после прихода ко власти, это уничтожим титанов без передачи. — Ну, это может сделать и Герос. Ливи онемела от удивления. Он точно понимает, чем отличаются «Крылья» от «Рассвета Марлии»? — Герос — засранец, власть ему важнее людей. Ради сохранения территорий прежними он пойдет на все, в том числе на сохранение титанов. Элдорец не стал спорить. В любом случае это бесконечное убийство всех элдийцев, до кого доберутся, бессмысленно и глупо. Когда-то она ругала за это мужа. Больше нет. Не когда он погиб, исполняя ее план. Развеивая его пепел над морем, она подумала: «А что, если морская вода горькая из-за бесчисленного праха, сыплющегося в нее?» Подумала: «Мэтт просил ему не доверять». И прошла мимо Эзры, хмуро следящего за похоронами. Хотя временами она понимала желание подчистую уничтожить элдийцев во власти. Спустя девятнадцать лет Ливи осознавала, что их уход для Элдора — пустяк, лавочники всегда были и будут, но как принять изгнание ветеранов войн, ученых-химиков, физиков, философов, поэтов… Город не мог перестать в них нуждаться в одночасье. Он просто отказался от них. Кого-то из них предупредили, и они успели собрать вещи или хотя бы попрятать по карманам все самое ценное. Кому-то после, в Нельин, выслали нужное добрые соседи. Но большинство вышли на тот мороз, как спали, в пижамах и колпаках, ночных рубашках и сеточках для волос, их выгнали, не дав накинуть даже пальто и ботинки. Ливи знала это, потому что по приезде в Нельин встала за прилавок лавки старьевщика. Знала как тех, кто отдавал вещи за бесценок, так и тех, кто получал их, иногда бесплатно, как знаменитый элдорский поэт Федерико Шика, ушедший в изгнание за женой-марлийкой. Он и позже любил посидеть у нее в лавке, посмотреть на вещи, на которые у него больше не было денег. Ливи приносила ему чай и старые газеты, которые он потом забирал домой читать своей ослепшей жене. — Вы случайно не написали что-нибудь новое? — спрашивала она. — Сами знаете, книги у нас в дефиците. — Я больше не могу писать стихи, — тонким ломким голосом ответил старенький Федерико. — Кроме тех обломков строф, что я привез из Элдора, в моих тетрадях больше нет поэзии. Но, знаете, пожалуй, в скором времени я кое-что напишу. — О любви? — усмехнулась Ливи. Она не очень любила стихи Шика, они казались ей чересчур приторными. — Не только. О Сопротивлении, — решительно сказал старичок, и Ливи едва не уронила торшер, с которого стряхивала пыль. — И борьбе, и воле к победе. Хотя кого я обманываю, — он погрозил кому-то невидимому пальцем. — Что бы я ни писал, всегда получается о любви. Но в этот раз все иначе. Будто сама Имир вкладывает слова мне в голову. Ох, извините, вы, наверное… — Нет-нет, что вы, это нормально, что вы сохранили веру. Я даже в чем-то вам завидую. — Не нужно. Поверьте, в вас тоже много веры, просто вы устали. И я устал, Оливия, так устал… Я бы уже ушел, если бы не они. Я так и вижу их во снах, всех их, чьи дороги пересекаются, как ветви дерева, светящиеся, живые… И пока я не напишу про них, не уйду. Хотела бы Ливи знать, что держит ее в жизни дольше всех, кого она любила. Возможно, тоже желание увидеть, как все закончится. А возможно, вот такие моменты, когда можно было увидеть, что жизнь продолжает течь своим чередом и без них. — Муж не показывал тебе Старый город? — спросил как-то у нее Эзра, зайдя в лавку. — Нет, он был реалистом. А не таким настойчивым бараном, как Элдорец. Хотя Старый город определенно стоил того, чтобы его увидеть. А вот залезать на крыши подтопленных домов совсем не обязательно! Силы в Элдорце определенно было больше, чем здравого смысла. — Какой самый опасный титан? — провокационно спросила она, когда они сидели рядом на крыше какой-то древней развалины. — Атакующий! — без раздумий выпалил Элдорец. — Мимо. Молотобоец. Эзра будто даже обиделся. — А как же скорость регенерации, быстрота, скорость… — Да, и только кулаки из оружия, — фыркнула Ливи. — Ладно, давай компромисс: оба в связке. Вот это убийственная мощь. Прародитель, Молотобоец и Атакующий — вот кого нужно уничтожить в первую очередь. — А других Фрицев? — Эзра жмурился на солнце, греясь, как ящерица. — Да зачем? Пусть попробуют править без своих титанов. Может, получится. Мужчина подумал и пожал плечами. — Ну что, а теперь в воду? — задорно спросил он. — Ну нет, так не договаривались! — возмутилась Ливи. Не то, чтобы она стеснялась своей внешности — все возможные прозвища и оскорбления услышала еще в детстве, но раздеваться при нем не стала бы ни в коем случае. Элдорец же без лишних разговоров скинул рубашку, и Ливи, даром что вдова, смутилась. Его можно было вымазать в глине и поставить в воду на площадь рядом с другими статуями атлетов — разница бы была невелика. — Давай же, Ливи! Там внизу много интересного, ты же занимаешься всякими старостями. От Эзры так сильно дышало страстью, любовью к жизни и свободой, что Ливи едва не согласилась, но увидела свое отражение в воде и передумала. — Народная забава «купание бегемотов» отменяется. Вместо нее объявляется ныряние за древним элдийским ночным горшком. И столкнула Элдорца с крыши. Эзра не обиделся, притащил со дна горловину какой-то старой амфоры с росписью. — Горшки закончились, просили передать это, — рассмеялся он, вытряхивая из уха воду. — И ты вовсе не бегемот, ты большая ленивая кошка, не любящая плавать. Стужа покачала головой, но забрала кусок амфоры с собой, к прочим своим «старостям». Чем Элдорец был хорош — его не нужно было уговаривать для участия в сомнительных авантюрах. — Сколько я буду тебя уговаривать? Бросай уже Багульника и идем ко мне, с твоей помощью мы быстро найдем их всех. Это был их давний бесконечный спор. — Ливи, я бы с радостью, но я бесполезен для тебя. У меня нет ничего на девятку, а вот Багульнику хватает тех крох, что я ухвачу на службе. — Помоги мне хотя бы здесь. Сегодня, говорят, приезжает Даккор. — Хочешь посмотреть? — усмехнулся он. — А давай, мне тоже интересно. Бесполезная вышла поездка. — У меня отвратительная память на лица, — призналась Ливи, потирая отдавленную в толкучке ногу. — Я видела, как этот Даккор садится в карету, но убей не вспомню его лица. Кто же знал, что поглазеть на него стечется столько народу? — Я тоже, хотя стоял рядом с тобой. Он же был в шляпе, нет? Высокий такой. Ливи вздохнула. Высокий, и в шляпе, и с черными волосами, и неуязвимый насколько, что раздражал. В лавке ее дожидалась слепая жена Федерико Шика, держащая в руках стопку исписанных листов. — Вот, — прошептала она, — он просил передать тебе. Ливи сразу поняла, что старого поэта отпустили мучающие его видения. — Что мне с ними делать? У нас нет денег на печать, да и типография… Типография была под завязку забита их листовками, и, сунься она сейчас туда с любовным романом, Шип ей голову оторвет. — Давайте мне, — неожиданно предложил Эзра, принимая у старушки листы. Разве можно было не любить Элдорца? Мэтт говорил не доверять ему, но впервые Ливи всерьез задумалась об этом, глядя, как рыдает на его груди под дождем какая-то элдийка. Встрепанная, мокрая, в обвисшей шляпке, она тем не менее была хороша, у Ливи на это был наметанный глаз. Она не следила за ним, уж точно не в последний день подготовки к важнейшей операции за все существование «Крыльев». Просто после последнего собрания решила пройти по набережной, посмотреть последний раз на море. Она была уже за углом, когда ее схватили, дернули к стене дома и закрыли рот. Ливи задергалась изо всех сил, пытаясь прокусить закрывшую рот руку и наступить каблуком на ногу схватившему ее мужчине. — Женщина, успокойся. Насмешливый знакомый голос раздался над ухом, и она замерла. Чертов Элдорец. — Нашел время для игрушек, — прошипела она, хотя сил злиться на него не было. — И кто это был? — Друзья, — безмятежно ответил мужчина и чихнул. Действительно, неподходящая погода, чтобы разговаривать на улице. Открывая дверь лавки, Ливи была рада, что последний вечер перед операцией проведет не одна. Она налила им чай, принесла в маленькую комнатку, заменявшую ей гостиную. Элдорец сидел на диване напротив камина и, сложив руки на подлокотник, разглядывал ее так, будто пытался запомнить. — Перестань смотреть на меня так! — Ливи села с другой стороны дивана, забирая одну чашку. Она насквозь вымокла на улице и никак не могла согреться. — Как? — невинно спросил Элдорец. Он был странно взволнован, глаза горели, как от вина. — Не как на боевого товарища. У тебя, кажется, жар. Ливи потянулась к его запястью проверить, и мужчина рывком притянул ее к себе, отставил чашку на столик и поцеловал. Нет, Элдорец не пил, от него пахло только дождем и морем, городом — он сам был как его любимый Нельин, жаркий, обволакивающий, пьянящий. Его поцелуи, жалящие, острые, болезненно приятные на шее, отзывались по всему телу, согревали. И не только поцелуи, как поняла Ливи, невесть как оказавшись у Эзры на коленях. Мэтт никогда не рассматривал ее тело, стремился сделать все максимально быстро и без сантиментов. Элдорец же… Он раздел ее так неуловимо, что она не успела засмущаться, только прошептала: — Погаси лампу. Еще одно, что они никогда не делали с мужем: не занимались этим при свете. — Не хочу, — мотнул головой Элдорец, — не хочу, чтобы ты представляла другого на моем месте. Это было бы так нелепо, что Ливи рассмеялась. — Дурак, кого? Кого она, слово «уродина» давно воспринимавшая за комплимент, могла представить на месте самого желанного мужчины Сопротивления? Она любила его неправильное, но ужасно обаятельное, притягательное лицо, хрипловатый голос, широкую улыбку. Любила и не хотела увидеть отвращение на его лице, как в первую встречу. — Мне не нравится, что ты на меня смотришь, — призналась она, хотя было уже изрядно поздно: Эзра давно рассмотрел все, что можно. Мужчина остановился на мгновение, посмотрел ей в глаза и доверительно сообщил: — Тогда мы с тобой идеальная пара. Ливи решила вопрос со светом сама и, когда мужчина отвлекся на ее грудь, потушила лампу. В темноте все воспринималось еще острее, еще ближе, а от осознания скорой опасности Ливи целовала его, как в последний раз. — Тот, кто давал тебе этот позывной, не догадывался, какая ты горячая внутри, прошептал Элдорец, притягивая ее ближе. «Я и сама не догадывалась», — промелькнула мысль в голове у Ливи и исчезла, сметенная наслаждением. Чай они все-таки допили, пока у камина сушилась одежда. Ливи медленно гладила голову мужчины, лежащую у нее на коленях, и бездумно смотрела в огонь. — Я так устала, Эзра, — призналась она. — Мне кажется, когда все закончится, я упаду на кровать и просплю несколько суток. — Только ложись с краю, я присоединюсь. Элдорец приоткрыл хитрый глаз, и Ливи нагнулась к нему за поцелуем. Этот вечер был так непозволительно хорош, что ей было страшно, что же последует за ним. — А потом? Рванешь в столицу строить новую власть? — Нет, это не для меня. У нас есть люди гораздо умнее. Кики — черная полу-уличная кошка — потерлась о ее ноги и вспрыгнула на живот Эзры, удовлетворенно замурчала. Ливи тоже чувствовала себя так, будто скоро замурчит и никогда не отпустит от себя лежащего на ее коленях мужчину. — Уеду в деревню после всего этого дерьма. Она давно обдумывала эту мысль. Нельин с его конспирацией, секретами, зноем и смертями был последним местом, где она хотела бы провести остаток жизни. — Поедем вместе. — Ты хоть что-то умеешь делать на земле? — подозрительно спросила она. — Нет, я же всю жизнь прожил в городе! Как и ты. Он улыбнулся той безумно соблазнительной улыбкой, которая разгоняла кровь. — Но почему бы не попробовать. Маленький уютный домик. Сад. И детей заведем. Двоих. Нет, лучше троих! — Я не уверена, что у меня могут быть дети. У Ливи уже было два выкидыша в первые годы брака. — Усыновим, — легко отмахнулся Элдорец. Было трудно поверить, что все это так близко. Двадцать лет, отданные этому городу, могли закончиться чем-то мирным и спокойным. Прародитель отчаливает завтра ночью, и на пристани они их всех накроют. Так сказал Элдорец и подтвердили другие их разведчики. Это будет феноменальным концом ее направления: убийство Прародителя и окончание долгого владычества Элдии. Марлия станет свободной, и где-то на кусочке этих свободных земель они найдут счастье и для себя. — Завтра все закончится, — прошептала она. — Да, уже завтра. Элдорец поцеловал ее на прощание, встряхнул все еще влажный плащ и белозубо улыбнулся. — Пойду. Пора проверить, все ли мышки в мышеловке. Ей и самой пора было идти в координационный центр. Завтра они станут свободными. Завтра она, слегка дезориентированная взрывом, войдет в сопровождении полицейских в дом, который годами разглядывала с Мэттом, не чувствуя ни страха, ни боли в отбитой спине. Только две мысли будут проноситься в ее голове: «Кто нас выдал?» и «Хоть бы с ним все было хорошо». Ливи не обратит внимание ни на дождь и темноту, ни на зубоскалящих стражников, добродушных добротой победителя. С чего бы обращать внимание на эти мелочи после того, как у нее на глазах взлетели на воздух все укрытия в порту, а координационный центр полицейские зачистили вручную, отбирая по одним им известным приметам нужных людей. Багульник застрелился у нее на глазах, Шип выпил яд. Она… у нее осталась другая задача. Один из полицейских на входе, брезгливо обыскав ее, спросил у напарника: — Интересно, какая кличка у этой свинки? — Да какая кличка? Она не выше поломойки у них. Все мало-мальски полезные были на миссии. Не знаю, зачем она Даккору. «Вот и встретимся», — пробилась сквозь звон в голове третья мысль. Поднимаясь на третий этаж мимо кишащих в доме полицейских, счастливых, смеющихся, поздравляющих друг друга, таких, какими должны были быть «Крылья» в этот день, она услышит родной голос, и в голове наступит тишина. «Он жив», — едва не заплакала Ливи. «Он жив, и это все, что мне нужно». Его наверняка допрашивают, но он жив, и он никогда не сдастся. А потом до нее дошло, что именно говорил Элдорец, и Ливи закаменела. — Принесите мне еще все документы на Стужу, — донеслось сквозь дальнюю по коридору дверь, и помощники забегали-замельтешили, обгоняя ее, проносясь по комнатам с кипами бумаг. — Давай, шевелись, — подтолкнул ее в спину полицейский, и она, споткнувшись, вылетела на площадку. Мэтт говорил, что ему нельзя доверять. Но, конечно, зачем слушать постылого мужа, когда можно просто впустить в «Крылья» красивого обаятельного мужчину. Она сама назвала его Элдорцем. Сама впустила в свою лавку, свою жизнь, свою постель. Но хуже того — она сама, Багульник, Шип, Кьяра — все они делились с ним сведениями, планами, расчетами. И все они мертвы, а он — вот он, стоял у окна в прекрасно сидящей на нем форме, просматривал донесения, отчеты, справки о ней. В груди разлилась такая горячая ненависть, какую она никогда не испытывала и даже предположить у себя не могла. Эзра… Какой, к черту, Эзра, майор Хало Даккор, начальник Управления королевской безопасности по контрреволюционной борьбе, смотрел на нее знакомыми яркими зелеными глазами, слегка приподняв уголки губ. Вокруг стояло множество столов, шкафы ломились от папок и бумаг, стены были увешаны картами Нельина и Элдора. — Оставьте нас, — негромко приказал майор, и подчиненные потревоженным роем загудели и устремились за дверь. Только в углу остался стоять странно одетый паренек с длинными темными волосами и внимательным взглядом. Но, раз Даккор не обратил на него внимание, не ей вмешиваться. Они остались в тишине, только за окном кричали чайки и шумело ненавистное море. Даккор первый сделал шаг к ней. — Послушай, я знаю, что ты видишь… Ливи видела, как рассыпается их тихий домик вдали от города, и почему-то жирный черный пепел, вырывающийся из погребальной урны мужа над морем. Но сказала другое. — Предателя. — Но я вижу совсем другое, — он подошел ближе и взял ее за руки, непривычно ледяные против его горячих. — Я вижу, что сейчас твоя мечта не исполнится, но через сто лет все сложится, как нужно, и они сами — слышишь, Ливи? — сами пожертвуют собой ради лучшего будущего. Все девять. Я знаю их поименно, среди них будет внучка девушки с твоим именем. В груди Ливи что-то сладко и опустошающе кольнуло. Лучше бы он проклинал, оскорблял, признавался, что всегда ненавидел ее и других марлийцев, что она нужна была ему только в интересах службы. Что он смеялся, когда смотрел вместе с ней на прибытие в Нельин его двойника, что прошлой ночью… Но у Элдорца-Даккора был ясный взгляд сумасшедшего, шепчущего полный бред в трагическом осознании своей правоты. Может, он двинулся умом, играя двойную роль? Не смог совместить в себе палача и жертву? — Ты безумен… — тихо сказала Ливи, не пытаясь вырвать руки. — Пусть так, но и твою идею называли безумием. А я исполню твою мечту. Вот теперь он улыбался, широко и светло, как прошлым вечером на прощание. Ливи снова ощутила ненависть, острую, режущую в первую очередь ее саму, и забрала у него руки. — Каким образом? Ее мечтой со вчерашнего вечера было прожить с ним до конца их дней, не видя больше никакого пепла над морем, чтобы ее похоронили по-человечески, в земле. — Выдергивай чеку и уходи, я останусь здесь. Ливи только пожала плечами и достала из-за пояса юбки взрывное устройство. Небольшое, сделанное в подарок родине изгнанными из Элдора химиками и инженерами. — Чтобы умереть на расстреле? Ну нет. Ее не ждало ничего хорошего и до встречи с ним, а уж после убийства Даккора ее больше не выпустят, а смерти ее товарищей останутся напрасными. И все же ее голос дрогнул, когда она произнесла: — За свободную Марлию. — И свободную Элдию, Ливи. Теплые руки обняли ее, будто пытались скрыть от ужаса смерти. Но Ливи не боялась. Больше не боялась. Ей только было жалко такое горькое-горькое море.