кожура.

— Почему ты всё никак не выгонишь его? — раскрасневшиеся белки подняты вновь и в упор смотрят в спину женщины перед собой. Округлый, мягкий силуэт стоит неподвижно: ладони крепко сжимают край кухонного гарнитура, плечи в напряжении вскинуты, короткие русые волосы приклеены к шерстяному свитеру, а глаза, вероятно, зажмурены. — Мам... — Ань! — раздражённо выпускает она и роняет голову на грудь, не в силах и повернуться. — Понятно, — в очередной раз отрезает младшая из Матвеевых и привычно щёлкает языком. Ничего нового не услышит. Сперва шагнув через груду мусора, она переступает порог комнаты и фиксирует ручку высоким стулом, пододвинутым ближе. Дома царила тишина, впервые за последние несколько часов. Лёшу вновь (кажется, это уже третий раз за месяц) увезли в отделение из-за жалоб соседей, что не переставали бить тревогу: звоня то в службу спасения, то на номер полиции, то маме на сотовый. Её нервы, словно стальные струны, натянуты до предела и вот-вот готовы лопнуть. Сглаживать углы, как и раньше уже не получается. Поведение дяди окончательно вывело из себя: чудовищный беспорядок на кухне и в коридоре, что для педантичной Валентины Валерьевны — сущий мрак, несвоевременная плата за аренду или вовсе её отсутствие, ругань по поводу и без, сразу следующая за выпивкой, а теперь и граничащая с рукоприкладством. Без очередных выступлений этот вечер не обошёлся. Пока мама отрабатывала последние часы на смене, в Аню летела вся посуда, что только попадалась под руку, благо, на столешнице выложены лишь ложки да пластиковые контейнеры, высыхающие после мойки. Провернув трюк с блокированием ручки, изо рта вырывался шквал матерных выражений, которым научил Платон, лишь распаляя лёшину агрессию. В дверь ударили с кулака, громкий хлопок заставил дёрнуться. «В следующий раз прилетит с ноги», — пообещали с другой стороны. Понимание, что хлипкая, считай, картонная дверь, едва ли выдержит ещё пару таких же ударов, накрывало и заставляло соображать быстрее. Отличным, но довольно типичным, вариантом побегом могло послужить и окно, если бы не тринадцатый этаж, который гарантировал скорое прощание с жизнью. Потому Матвеева стала действовать на опережение: распахнула дверь, с надрывом прокричала что-то нечленораздельное, озадачивая оппонента, и навалившись всей массой тела, оттолкнула в сторону, чтобы освободить путь до выхода. Равновесия удержать не вышло, нога напоролась на одну из бутылок и заскользила по прожжённому ламинату, опрокидывая поддатое тело с грохотом. Туловище перевалилось через высокий порог ванной комнаты, удар пришёлся прямо по пояснице. Вжавшись в стену, Аня с ужасом наблюдала за тем, как стремительно синеет дядино лицо, а губы сводит спазмом, в попытке поймать дозу кислорода. Его ладони лежали на жилистой шее, стопы водили неровные круги по полу. В горле застрял болезненный хрип, когда Матвеева миновала замок и выскочила на лестничную клетку многоквартирного дома. Она понеслась вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступеней. Собственное сердце отбивало сумбурный ритм и отдавало в затылок. В ушах стоял перманентный звон, зрение плыло. Мысли о возможной смерти заполоняли и без того изнеможённый разум. Матвеева остановилась в пролёте между десятым и одиннадцатым и рухнула на холодный бетон, в попытке унять тревогу и дрожь конечностей. — Опять буянит? — Аня вздрогнула из-за прогремевшего баса, отскочившего о крашенные стены подъезда. Сосед безмятежно покуривал, уперевшись плечом о стенку, и смотрел снизу-вверх на прибывший силуэт. Дядя Коля — немного ворчливый и не слишком доброжелательный, на первый взгляд, мужчина, лет пятидесяти, с лёгкой проседью, усами и армейской татуировкой на плече, часто стрелявший Ане цыгаретки. — Будешь? — поднялся тот на несколько ступеней и протянул открытую пачку через перила, заранее зная ответ. Матвеева молча вытянула белёсую папиросу и крепко зажала между зубов, подкуривая. — Мамка скоро возвращается? — Через час, может полтора. — Заходи, у меня дождись. Хоть выветриться успеет, — качнул ладонью он, разбивая выпущенный клуб дыма. С сомнением в глазах Аня обернулась к мужчине. — Давай, — затушил окурок сосед, — докуривай и пойдём, — махнул он и поёжился от потока внезапно ворвавшегося ветра. Горячий чай, шуршащие ярко-зелёные обёртки от любимых «Ромашек» и фоновая передача по телевизору поспособствовали расслаблению. Обхватив обеими ладонями нагретый фарфор, Аня стеклянным взглядом впивалась в настенные часы и едва постукивала по чашке. Как только стрелка минула отметки в двенадцать, послышался долгожданный звон. На пороге застыла встревоженная мать, чей взгляд скользнул по Ане, видимо, проверяя на наличие повреждений. Ей смог дозвониться Николай, оповещая о гостье, однако доложить о последних событиях не успел: любопытная и очень бдительная бабуля, живущая через стенку от Матвеевых, опередила его, информируя и о конфликте, и о криках, и о вызове полиции, во время нескончаемой серии долбёжек в её и соседские квартиры. «Значит, живой, — выдохнула Аня, взъерошив волосы». Женщины поднялись на этаж вместе с Николаем, он шёл впереди, рассуждая на отвлечённую тему. Слова быстро слетали с его уст, становясь белым шумом в голове Ани. В ушах ещё трещало стекло, а разъярённый баритон не прекращал сыпать угрозами; перед лицом маячили обезумевшие глаза, с которыми Аня страшилась встретиться вновь. Николай дёрнул ручку — не заперто, — дверь с протяжным скрипом открылась. Перед глазами лишь опустелая двушка, в коридоре которой разбросаны жестяные банки, редкие окурки и перевёрнутые контейнеры. — Видимо, увезли. Тогда Матвеевы быстро прощаются с соседом и следуют на кухню, где вновь завязывается разговор, состоявшийся уже десятки раз. Мама продолжает искать оправдания и умолять не ругаться с ним, обещает наконец спровадить, а у Ани её слова уже встают поперёк глотки. Знает, что это ни к чему не приведёт. Поделать ничего не может, но и мириться не хочет. Знает, маме тоже тяжело. Помимо работы, ей приходится наблюдать за конфликтами, пытаться решить их и вскоре выбирать между близкими: братом, с которым провела всё детство и не может оставить теперь без помощи, и собственным ребёнком. Отменять решение слишком поздно, исправить — не так легко. Аня пытается, но понять не получается. Её раздражает мамино простодушие, а также отсутствие приоритета в выборе между ней и этим дегенератом. — Нют, можно? — тихо следует, после осторожного стука. Мама терпеливо ожидает снаружи, поджав руки под грудью, и, когда из щели выглядывает Аня, сообщает, — утром вызову тебе такси, поедешь к отцу, побудешь пока у него. С Лёшей и центром я всё решу, дай мне несколько дней, — без колебания проговаривает она, в голосе слышится твёрдость намерений и в этот раз ей хочется верить. Время до утра тянулось слишком медленно, заснуть получалось редко и не более, чем на полчаса. Каждый эпизод обрывался резко, заставляя сотрясаться: то от истошного крика, то от зияющего ранения. Как только казалось, что сон вновь подкрался и глаза удавалось скрепить, тот незаметно ускользал от Матвеевой, не прекращая зло подначивать и грубо насмехаться на протяжении всей ночи. Липкой и душной душащей ночи. Примерно за час до будильника, так и не перестав барахтаться в постели, Аня откинула громоздкое одеяло и приняла вертикальное положение, бегло осмотрев пространство. Намерение собрать вещи посетило почти сразу, потому в следующую минуту из рюкзака летел всякий случайный хлам, освобождая место внутри. Куча чеков, газет из переходов, надорванных пакетов и пустых лотков из-под еды — оказались по центру комнаты. Среди них были и книги, которые Аня собиралась отнести в библиотеку, а также пенал, набитый ненужной канцелярией. Личную аптечку, в которой было всё, начиная от цветастых пластырей, заканчивая салфетками с нашатырём, Матвеева тут же вернула на место. Вслед за ней полетели зубная щётка, складная расчёска с зеркалом и сменный комплект одежды. За исключением нескольких мелочей, рюкзак был собран и откинут к выходу. Занявшись мелкой рутиной, Аня скоротала остаток времени и дождалась маминого пробуждения. Она появилась в поле зрения спустя несколько минут после трели, донёсшейся из дальней спальни. — А ты чего так рано? Готова уже? — удивилась она, обнаружив Аню, одиноко сидящую на краю узенькой софы и неспешно вращающую ногой. — Ела хоть? Короткий кивок, на что мама нахмурилась, придирчиво осматривая кухню: ни разделочной доски, ни грязной посуды, только пару крошек на столе и развязанный пакет с белым хлебом. — Опять кусков нахваталась, Ань? — упрекнула она. — Всухомятку ещё небось. А потом ходишь, говоришь, что живот болит. Интересно от чего же? Матвеева закатила глаза, прищёлкивая языком. — Ты вот это мне прекрати, — пригрозила пальцем женщина, смахивая тряпкой грязь с деревянной поверхности. — Стоит послушать, что тебе взрослые говорят. Когда будешь опять по больницам шататься и не знать кому свои бумажки сунуть — вспомнишь мои слова, — не переставала приговаривать она, оттирая несуществующие пятна. — Ань, вот разве тебе самой это нравится? Нет бы нормальной еды разогреть, банально, яйца отварить, но нет ведь, надо хернёй желудок набивать... Когда замуж выйдешь, мужа тоже бутербродами кормить будешь? — А у меня в семье муж будет готовить, — передразнивала Аня. — Ну-ну, — скептично повторила она, — папе расскажи — он посмеётся. — А ты, смотрю, собираться не планируешь? — перевела тему Аня, показывая на несуществующие часы, — советовала бы начать. — Тьфу, ты! — позабыв обо всём, мама махнула рукой и умчалась готовиться к рабочему дню. По прошествии получаса, Матвеевы стояли около подъезда, в ожидании подачи машины. Аня высматривала нужные номера, а мама уже тушила окурок о край мусорки, заприметив приближающуюся жёлтую крышу авто. Весь путь «от дома — до маминой работы — и, в конечном счёте, до отчего пристанища» занял немного времени. Быстро определив нужный подъезд, Аня поспешила подняться. Четыре этажа позади и Матвеева стоит перед дверью однушки, в которой проводила недели, а иногда и месяцы, живя под крылом бабушки и дедушки. Их квартира передалась отцу по наследству, куда тот и ретировался после развода. Стук дважды. Замок негромко щёлкнул, пропуская гостью внутрь. — Привет, звезда, — улыбнулся отец одним уголком губ и протёр глаза, до сих пор не отойдя ото сна. — Чай, кофе будешь? Только недавно вода вскипела. — Буду, — тут же согласилась Аня, стаскивая кроссовки, — а сладкое что-то есть? Тот призадумался, перебирая возможные нычки и кивнул. — В верхнем шкафу оставалось что-то, глянешь сама? Мне уже одеваться надо. — А куда ты? У тебя ж вроде выходной, — с явной долей разочарования проговорила Матвеева и помедлила. — По работе смотаться. На этом, не особо красноречивый диалог, по сути больше напоминающий «вопрос-ответ», завершился. Отец в спешке переоделся, занырнул в ботинки, торопливо поправил причёску, когда проходил мимо зеркала и чуть не забыл подобрать сумку с ноутбуком и едва выглядывающей папкой. Он пересёк коридор, даже успел провернуть ключ, как вдруг затих и вернулся в комнату, где успела расположиться понурая Аня. — Извини, — растерянно произнёс Матвеев и вынул руки из карманов, присев рядом. — Вечером приеду и поболтаем. Обещаю, — пригладив Анины волосы, он ткнул губами в макушку и поднялся, бросив через плечо ободряющий взгляд. Служба — есть служба. Сейчас отец трудится в частном юридическом бюро и, судя по рассказам, тот в восторге. Аня понимает всю важность работы и её особенную ценность для него, но порой она вновь ощущает чувство брошенности, в точности, как и несколько лет назад, в тяжёлый родительский период. Отец тогда ещё трудился в правоохранительных органах, в достаточно непростых условиях, чтобы сохранять человечность и не закрываться в себе. Ведь приходилось сталкиваться с жестокостью и цинизмом, видеть несправедливость, людскую боль и отчаяние. Изменения, хоть и были неизбежными, мужчина старался абстрагироваться, чтобы не потерять и окончательно не стереть границу между личным и профессиональным. В редких перерывах от дежурств он всё ещё пытался создавать тёплую и доверительную атмосферу дома, быть надёжным плечом для своих женщин и поддерживать контакт. Мать, будучи отстранённым человеком, на тот момент полностью погрузилась в карьеру, от чего выдавала реакции реже. Она часто витала где-то в облаках. Вероятно, в её голове уживались сотни мыслей одновременно, которые нещадно саднили затылок и вызывали слёзы в уголках глаз. В основном, всё сводилось к теме работы: жалобы на начальство и новых сотрудников, переживания о невыполнении плана, отсутствие как таковых выходных, недостойная оплата и так далее, далее, далее… Ане с отцом приходилось слушать лишь это, что не на шутку злило, из-за чего и такие разговоры сошли на «нет». Несовпадение графиков, неверные представления друг о друге, разные ритмы, взгляды и желания неизбежно приводили к ссорам. Общение выходило неэффективным, строясь на взаимных упреках и недосказанных обидах. Неспособность разрешать конфликты и приходить к компромиссам, делая крайними друг друга, значительно ухудшали отношения внутри семьи, вынуждая обоих погружаться в работу, лишь бы переключиться на что-то иное. Оба, занятые своей личной жизнью, позабыли об Ане, вынудив бабушку с дедушкой взять за неё ответственность. Казалось, затянется это ненадолго: поругаются, да помирятся — так всегда происходит. Однако поездки в прародительскую квартиру учащались, количество дней, проводимых там, увеличивалось, и вскоре дело дошло до переезда. Родители объяснили это вынужденной мерой, пообещали, что будут часто приезжать и через неделю-другую заберут обратно. Однако их визиты случались не чаще чем раз, может два, в месяц, в каждое из которых они уверяли, что всё налаживается: придумывали байки про семейного психолога и оплаченные сеансы, представали перед родными в образе примерной и любящей пары, пока обоим не надоело ломать комедию. Они перестали приезжать вместе, а потом и по отдельности их было не увидеть. По достижении четырнадцати Аня узнала про начало бракоразводного процесса, а в пятнадцать, с квартиры пришлось съехать: бабушки и дедушки не стало. Осознание посетило не сразу. Когда умирает особенно близкий человек, вместе с ним умирает частичка души, правда, понимаешь это спустя время. Поначалу просто продолжаешь думать, что это где-то «там», далеко, и вовсе не касается тебя. Но оно касается и довольно сильно. Можно сказать, грубо. Вырывая беспощадно и с корнем, от чего остаётся лишь пустота. Возможные перемены, с которыми обязательно бы пришлось столкнуться, пугали Аню, вводили в непроглядный ужас. Потерять контроль, чувство безопасности, соприкоснуться с незримым будущим было страшно. Она бы очень хотела, чтобы всё оставалось как раньше. Но судебный процесс завершился, родители разъехались, а Ане оставалось лишь поддаться правилам этой коварной игры и сделать выбор с кем оставаться. Необходимо было заново привыкать к родным. Несмотря на желание проводить время с отцом из-за глубокой эмоциональной связи, Матвеева оставалась жить с мамой. Плюсы были слишком очевидны, чтобы их игнорировать: более современная квартира, в пределах МКАДа, личное пространство, в виде собственной комнаты, отсутствие навязчивого общения и постоянного надзора, которого хватает сполна при нахождении рядом с отцом. С ним, несмотря на всю любовь, больше двух дней не продержишься без взаимных упреков. Он любил, конечно, от души, но со своим особым, слегка авторитарным привкусом: ему важно брать всё под свой контроль, знать о твоём самочувствии, быть в курсе, где ты и с кем. Кроме того, уж слишком разные у них взгляды на жизнь. Отца, с его прямолинейностью и привычкой к порядку, быстро начинала раздражать Анина сумбурность и склонность к хаосу. Так что их устраивала выверенная дистанция – редкие звонки и встречи, чтобы успеть соскучиться. Нотка опустошения всё же проскальзывает каждый раз, когда приходится расставаться. Прощания — вообще штука сложная и часто непредсказуемая, однако от этого не легче. Странное чувство недосказанности заседает в груди, смешиваясь со смутной боязнью больше не встретиться. Аня почесала белёсый подбородок, в который ткнулся кончик гусиного пера, вылезшего из подушки, и, отыскав пульт, включила первую попавшуюся передачу по ТВ, не желая больше оставаться наедине с мыслями, которые прожигали изнутри. И, кстати, прожигали не только мысли. Желудок вновь издал жалобный стон, а в боку закололо. Но вставать слишком было слишком лениво, потому ещё выждав час, когда живот затянуло сильнее, Матвеева нашла в себе силы отправиться на поиски съестного. С этим было тяжко — отец почти не готовил и мог спокойно прожить на одних пельменях и хлебе, не нуждаясь в «нормальной», как сказала бы мама, еде. И Аня прекрасно понимала и разделяла его позицию, часто отдавая предпочтение полуфабрикатам или доставке. Кашеварить она умела плохо, да и лишний раз напрягаться не любила. Ограничивалась парой-тройкой примитивных блюд и была довольна. Поэтому и в этот раз, изменять своим принципам Аня не стала: отправила в сковородку яйца, посыпала сыром, накрыла крышкой, подождала несколько минут и вывалила в тарелку. Bon Appétit. Ещё через пару минут после яичницы последовала обязательная шлифовка чаем и парой залежавшихся «муравейников». Ебаные пищевые привычки. Звуки передачи с «Первого» заманили обратно в комнату. Матвеева лениво расположилась на широком диване, легла на живот, обхватив себя обеими руками, положила голову на квадратную подушку и повернула голову в направлении к широкому телевизору. Выразительные голоса ведущих пылко разбирались в очередной семейной трагедии, демонстрируя участников и прямых свидетелей неразберихи. Омерзительные снимки, сделанные в ходе съёмок, много эмоциональные вырезки, интервью соседей транслировали в эфире. Сосредоточенно внимая поступающую информацию, Аня потеряла счёт времени и не обратила внимание на мрак, постепенно поглощающий комнату. Половина седьмого. Есть время, чтобы прогуляться до магазина и подымить. Аня поднялась, с трудом разогнув дубовые конечности. Не торопясь, обулась, переложила из джинсовки в карман брюк карту, ключи и порванную пачку сигарет с зажигалкой внутри, и вышла на улицу. Двор встретил холодным, но таким свежим ветерком, пробудившим орду мурашек. Небо постепенно заволакивало облаками, оставляя от заката лишь напоминание, в виде пурпурных, опоясывающих полос. В них растворялись птицы, кружащие над округом, что силились перекричать друг друга. Взбеленились и собаки на соседней улице, возле гаражей, не сумевшие что-то поделить. Неоднократно проходили пары старушек, держащие друг друга под локти, так же вышедшие насладиться вечерней прогулкой, под ненавязчивую беседу. Уже с пакетом, Аня разместилась на скамейке, одиноко стоявшей среди конструкций для выбивания ковров во дворе, позади магазина. Задрав голову, Матвеева наблюдала за меняющимся, таким завораживающим, небосклоном, сияющем серпом, первыми звёздами, случайными жильцами, которые показывались в окнах дома напротив, играющими тенями маленьких кустарников, в неярком свете зажигающихся фонарей. Поместив тонкую сигарету между средним и указательным, она в очередной раз поднесла её к покусанным губам, сделав затяжку. Изо рта вылетела табачная струйка и устремилась вверх витиеватыми узорами, на секунду затуманивая обзор. Её быстро рассеял поток ветра, который заставил поёжиться и втянуть плечи, которые в следующее мгновенье были окутаны теплом. Грубая, нагретая джинса небрежно легла на плечи, вновь вынуждая Аню вздрогнуть. Замерев, она медленно обернулась, направляя ошеломлённые глаза за спину, за которой возникал здоровый силуэт. Сердце пропустило удар, а пальцы автоматически отбросили зажжённую папиросу, узнав в лице отца. — Если выходишь курить, то куртку хоть надевай: не май месяц же, — завалившись рядом, произнёс он. — Нормальные берёшь-то? — проявив любопытство, тот покрутил Анину пачку, лежавшую сбоку, зачитал вслух название, и опустил на место. — «Винстон», — короткий смешок, — такие мать лет десять курит как. — Ага… — лишь выдавила Аня, не способная на что-то большее. — Да успокойся. Ей не расскажу, заставлять выкуривать целую пачку не буду, — отмахнулся отец. — Мой, когда узнал, так и сделал. После этого я к сигаретам и не притрагивался, — пожал плечами он и наконец отвлёкся от чего-то, что так внимательно рассматривал последние минуты две. — Пойдём, а? Зябко уже. Подхватив пакет, отец зашагал домой, Аня, едва желая оставаться на холоде, побрела следом и не смогла удержаться от вопроса: — А как ты понял, что я тут? — Птичка нашептала, — прилетел лукавый ответ. — Ну я серьёзно, — остановилась Аня на миг, — мне интересно. Матвеев щёлкнул языком. — Дедукция, Ань, че «ну» то? — качнул головой он и на секунду закатил глаза. — Если вдруг планируешь бесследно и надолго исчезнуть, то следует забирать вещи, а не оставлять на виду, в прихожей. И уходить подальше продуктового через дорогу. Несложно догадаться, что ты либо внутри, либо где-то поблизости, — подмигнул отец и запустил внутрь. Вечерняя улица осталась позади, с её гулом машин и громким лаем бездомных собак. Заперев дверь на оба замка, Аня вздохнула, выпуская с холодным воздухом все тревоги этого дня и, сбросив кроссовки прямо у порога, направилась на кухню. Она обдала руки водой с моющим, а затем наполнила чайник до середины. — Чай будешь? — бросила она оттуда, включая в розетку электроприбор. Ответ последовал незамедлительно. Вскоре воцарился приятный полумрак. В воздухе смешались едва уловимые ароматы цедры и вишнёвого штруделя, пусть не самого удачного, но вполне приятного, чтобы располовинить его под чашечку чего-то согревающего. Нескончаемый поток слов полился из кухни, заполняя всё пространство последними новостями, смехом после случайных шуток и глубокими переживаниями, которыми могли поделиться лишь сейчас, поддавшись этой атмосфере секретности. — Как обстоят дела в центре? — отец не мог не затронуть эту тему, которая оказывала значительное влияние на Аню и занимала большую часть времени и всех рассказов. — Как там уголовник твой? — ехидно продолжал спрашивать он, в очередной раз поднося ко рту дымящуюся кружку. Тут же зашипев, когда кипяток обжёг губу, он поставил посуду на место и уставился на собеседницу. — Платон — не уголовник, — с улыбкой на лице, опровергла Аня и закатила глаза, чем вызвала усмешку и последующий за ней язвительный комментарий, который она пропустила мимо ушей. Вовсе ненамеренно. От упоминания друга внутри больно кольнуло. Тут же одолели неоднозначные чувства: тепло и тоска, наравне жуткой обидой, осевшей чернильным пятном. — Ань, — зов вывел из глубоких мыслей, утягивающих в неутихающий вихрь. — Дела-то как у него? У вас всё нормально? — с сомнением уточнил он. Матвеева поджала губы и, опустив глаза в пол, неуверенно качнула плечами. — Не думаю, — встретившись с вопросительным взором, она принялась объяснять. — Последнее время мы не общались — сильно поссорились, когда собирались с остальными ребятами из группы. Я была расстроена и почти недовольна тем, что он не нашёл для меня достаточно времени, чтобы поболтать, пошутить, банально, покурить, в то время как с остальными, он беззаботно развлекался. Я списала это на желание развеяться, поэтому слишком не приставала, чтоб тот мог отдохнуть от меня. Однако в моменте этот «отдых» просто перешёл грань, и атмосфера стала накаляться, тогда я стала затягивать его домой, после чего на меня посыпался шквал обвинений о том, как я надоела со своим контролем, беспричинной ревностью, хотя мы этого даже не касались, вечным упадком сил и неумением развлекаться. Ко мне тогда пришли на помощь, чтобы конфликт не принял новый оборот, но на тот момент мы уже успели достаточно разругаться, — печально озвучила Матвеева. — Помимо этого, (я об этом уже узнала позже), Егор некрасиво поступил с одним человеком — нашим общим знакомым. Вернее знакомой. В смысле, не только он, а вся компания, где он проявлял непосредственное участие. Они хотели подставить новенького, которого воспринимают за врага, поставить на место за все его высказывания и поступки. И потому решили, что будет очень забавно использовать девчонку из группы для осуществления плана. При этом, не говоря ей, а просто ставя перед фактом уже после произошедшего. По итогу, ставя в неудобное положение её, а не изначальную цель. Отец продолжал слушать, не перебивая, он лишь изредка качал головой и задавал уточняющие вопросы. — Я иногда задумываюсь, что, если бы я оказалась на её месте. Такое ведь спокойно могло произойти. Он бы с таким же энтузиазмом принимал участие в это? А какова была бы моя реакция? Мне и представить сложно. Наверное, разочарование, обида, ужасная злость — в общем, почти то же, что я испытываю и сейчас, но, в основном, по отношению к Платону. Не могу и найти объяснения этим действиям с их стороны. — Я оправдывать его не буду. Скажу лишь, что это его зона ответственности: поступил нехорошо, всякой чепухи наговорил, однако сейчас по большей части ты злишься на гипотетическую ситуацию. Думаешь о мотивации других, ставишь себя на место той девочки, перекладываешь на себя те чувства, те эмоции, которые испытывает она, и представляешь, как повела бы себя. Повела бы в ситуации, которой никогда не существовало, — прояснил основную суть он, что заставило нахмуриться. — Стоит начать с того, что ты и она — разные люди, которые имеют такие же разные отношения и разные статусы, роли в обществе. Вы не можете одинаково воспринимать происходящее. И то, что думаешь о её боли ты, возможно, не сходится с реальностью. Если она до сих пор не закатила скандал, не разругалась с остальными, то, наверное, она достаточно сильная личность, которая может это принять и спокойно отстоять границы, либо же наоборот — слабачка, которая поглотит такое отношение, тем самым обрекая себя на дальнейшие страдания. Люди сами ответственны за свои чувства и действия. Они всегда будут оставаться на их уме и совести. Тебе следует задумываться лишь о том, что касается тебя, а не остальных, тогда и жить станет проще, — усмехнулся он и откинулся на высокую спинку стула, отхлёбывая уже остывший чай. — А если… — Если б абы да кабы, то во рту росли грибы, Аня, — перебил отец и прищёлкнул языком, — перестань тревожиться из-за не случившихся историй. Ане оставалось лишь принять слова к сведению и оставить их для дальнейших размышлений. — Что мне сейчас делать? Как себя вести? Я переживаю из-за нашей дружбы с Егором, вернее, из-за её возможного окончания. Хоть я и злюсь, но не особо хочу его терять, — пожимала плечами Матвеева, сама не осознавая, что обнаружила ответ, лежащий на поверхности, который отец помог лишь озвучить. — Вариантов немного. Раз не хочешь терять, то просто поговори. Не сделает он первый шаг к примирению — сделаешь ты, конечно, если правда хочешь этого. Но извинится он обязан, — выставил указательный палец он. — Ваша дружба точно не рассыпется из-за пустякового конфликта, если она настоящая. А иначе зачем тебе такая? Тем более, вам ещё год учится вместе, общаться пока точно не перестанете, — подмигнул тот. — Лучше расскажи, кто на помощь пришёл то? Аня театрально закатила глаза, но предательская ухмылка всё же пробилась наружу. Чтобы заглушить неловкость, внезапно проснувшуюся после вопроса, она отправила в рот крупный кусок залежавшегося штруделя, тем самым избегая прямого ответа. После, переведя тему на совершенно нелепую, разговор, как ни странно, принял новый оборот: шутки зазвучали пуще прежнего, а обсуждения душевных терзаний сменились пикантными сплетнями о родственниках и общих знакомых. Не замечая часов, просидели они так до самой ночи. Последующая неделя канула незаметно. Мать, как и обещала, разобралась с центром в первый же день: запросила разрешение для официального отгула и подписала всё, что было необходимо, директор также не поленился привлечь отца, который оставил свои контакты и расписку. Старший Матвеев, будучи небезразличным к их общей проблеме, позже помог и с выселением Лёши, так как его переезд стал слишком затягиваться. Правда, потом очень сердился из-за того, что не оповестили сразу, а ждали апогея, но успокоился и взял обещание при подобных случаях сразу звонить ему. Помимо семейных разбирательств и недельных каникул, стали налаживаться дела и в коллективе. После долгого выяснения отношений из-за инцидента в клубе, в ходе которого ребята не разговаривали друг с другом, а в чат скидывали лишь важные оповещения, они восстановили мир, по словам Жени, сплотившись перед общей проблемой, а также принесли ей искренние извинения. Хомякова также поведала о её быстрой отходчивости и лишь малой обиде, которая вовсе прошла после раскаяния. Даня в это время, понемногу вливался в компанию, его даже стали презирать чуть меньше; добавили в группу, хоть кто-то продолжал протестовать. Про Платона, бывало, рассказывал Аверин, с которым они совершенно случайно заобщались, в перерывах от обсуждения общего приятеля. У него то Аня и разузнала про следующую тренировку. Она должна была состояться в четверг, во время последнего занятия, примерно в половине седьмого. В тот день Аня как раз прибывала домой и терпеливо выжидала окончания. В безмятежном, почти лишённым облачности небе, закат взял начало, окрашивая свод ярко-алым пигментом, растирая его, точно по льняному холсту, не стеснясь смешивать его с карминовым, пурпурным, создавая порой резкие переходы. Блики ещё незашедшего солнца преломлялись об очертания юных футболистов и растекались по примятому газону. Возникал ярый контраст, лишь обостряя цветовую палитру. Звучит свисток. Под редкие возгласы и хлопки команды, Аня нерасторопно шагает вперёд, навстречу разбредающейся команде. Будущие чемпионы, явно утомлённые, но довольные собой удаляются в раздевалку в противоположном направлении, не обращая и взгляда на тень, возникшую в другом конце поля. Однако без внимания Матвеева не остаётся и ловит устремлённый на неё взор от двух помедливших футболистов. Тот, что выше тычет другого в бок, заставляя обернуться, и уходит, подталкивая напоследок. Он замирает в сомнении, а в следующую секунду трясёт бритой головой и решительно направляется в сторону Ани. Друзья останавливаются примерно в метре и озадаченно опускают головы в пол, не смея начинать диалог. Они так стоят по меньшей мере минуту, как голос Платона разрезает тишину. — Я, — остановился Егор, в попытке подобрать нужные слова, — не ожидал тебя здесь увидеть… Банально, глупо, но очень забавно. — Да и вообще, не только здесь. Вообще короче, — растерянно признался друг, вызвав добрую усмешку. — Заранее узнала у Аверина, решила прийти, посмотреть на вашу тренировку, — рассказала она, — правда, застала лишь конец. Платон усмехается своим мыслям, но это не даёт сбить с основной мысли. — Прости, что не присутствовала на твоём первом матче. И втором тоже, — вдруг выдала Аня. Егор застыл и ошеломлённо раскрыл глаза, а после расхохотался. — И слава богу, я не хотел бы, чтобы ты была свидетельницей позора, что происходил тогда на поле, — припомнил Платонов исход матчей и лишний раз открестился. — Сначала проиграли всухую, потом нас чуть не дисквалифицировали. Класс. Зато маман с Витьком приезжали, прикинь! Матвеева чуть расширяет глаза. — Сам в шоке, — разводит ладонями он, но не слишком воодушевлённо. — По сей день припоминают, какой я хуёвый футболист, — горько усмехнулся тот. — Ну, в смысле, Витя только, мама то меня хвалит. Даже не знаю, что ей Ковалёв тогда наплёл. — Что ты будущее футбола и гордость страны. — Ага, как же, — фыркнул друг и замолчал. Потупив взглядом в рыхлых газон, тот вдруг начал: — Вообще, здесь, вроде как, я должен просить прощения. Мне реально жаль, что я наговорил много хуйни тогда. Я был в полном невменозе, порол чушь, хотел разозлить, да и только. Половину из того, что было даже не помню, мне потом Илюха рассказал, так у меня чуть шары не выкатились. В общем, если можешь, то извини меня, — признался он и быстро добавил, — и за то, что с этим разговором затянул, тоже сорян. Я представлял его как-то по-другому, готовился чуть-чуть, но чё-то вообще всё пошло не по плану, так что, да, — протараторил Платонов. Видя искренность и неприкрытую растерянность в его тоне, поведении, в целом, Матвеева разжала напряжённую челюсть и несильно ударила по плечу. Следующий хлопок уже был по чужой ладони. Скрещенные пальцы Платон приблизил к груди и следом закинул свободную руку Ане за спину, крепко сжимая в объятиях. Последовал негромкий облегчённый вздох. Матвеева поддалась его выходке, посчитав, как это важно, в какой-то степени даже необходимо. Аня успокоилась в то же мгновение, как только её подбородок опустился на плечо, а веки сомкнулись. Сколько друзья так простояли — Матвеевой было неизвестно. Она лишь однажды приоткрыла глаза, чтобы проводить единственный запоздалый силуэт и благодарно ему улыбнуться.