но очень красиво.

— Сера-а-афим, — протяжно простонал Глеб, забыв о запрете на любые слова. Крупный горячий член заполнял его так правильно и необходимо, что он потерялся в своих ощущениях и забылся, нарушив одно из правил. Впрочем, в этот момент его это не волновало: сокрушительный оргазм от стимуляции простаты — Серафим запретил ему касаться своего истекающего члена — накрыл все тело. Глеб закатил глаза, до хруста прогнулся в спине, отдаваясь такой необходимой разрядке. Тело отдалось крупной дрожью, и парень расплылся по кровати довольной тушей. Серафим лежал на второй половине огромной кровати, меланхолично рассматривая потолок. Он выпускал колечки дыма, едва заметные в темноте комнаты. — Все? — сухо уточнил он у Глеба, даже не повернув головы. — Ванная там. Говорил так, будто Глеб был здесь в первый раз — будто не был здесь, в его квартире, уже десятки раз. Будто Глеб не знал, где ванная, как включается свет, где лежат чистые полотенца, как настроить воду. Будто он не знал, что после оргазма у него есть меньше десяти минут на… на все. На то, чтобы успеть насладиться этой мнимой близостью с Серафимом, что выскальзывал из него, только заполнив презерватив, и больше не касался, а на огромной кровати — лёжа каждый в своей половине — казался бесконечно далёким, а ведь можно было протянуть руку и коснуться. Ощутить тепло его тела. Можно было, но Глеб никогда так не делал. Возможно, если бы он всё-таки решился, то каждый раз заканчивался бы иначе. Возможно, все было бы по-другому. Или он тешит себя глупыми надеждами. А даже если так — все равно не решится. Боится. Боится потерять даже этот их маленький мир. Знает, что он до безумия хрупкий. И каждый раз может быть последним. Потому разваливается сам, лишь бы трещинами не покрылось это. Все это мнимое счастье, иллюзия, мираж — что приходят вместе со звуком уведомления. Сообщение — вызов, разрешение, выбор без выбора: «приезжай сегодня, если хочешь. как обычно». Хочет, конечно хочет. Себе признается давно, что зависим, себя ненавидит давно, но хочет. И приезжает. К знакомому подъезду, почти родным лестничным пролетам — взбегает, игнорируя лифты в надежде успокоить сердце — делает лишь хуже, все той же черной двери и того же голубоглазого Серафима на пороге. Спасибо, что встречает каждый раз. И каждый раз: — Привет, Глеб. Как ты? — Привет… Сима. Хорошо, все… — сглатывает, поднимает взгляд и теряется, — хорошо. И каждый раз забывает спросить как дела в ответ. Но Серафима это не смущает, кажется ему это даже не нужно. Он кивает, потом мотает головой в сторону вешалок и уходит в спальню. Глеб иногда принимает душ — если не успел сделать этого дома, заходит в спальню, где полуголый Серафим лежит поперек кровати и ждёт его. Глеб заставляет себя думать, что Серафим ждёт его, потому что… потому что любит, а не из-за их «игры», в которой один безвозвратно потерян в невзаимной любви и согласен на любые крохи внимания, а второму все равно, кого трахать, а тут и плюсик в карму — осчастливил влюбленного идиота.

Если мы кино — это лучший фильм

Эта Drama Queen

Без надежд на хэппи-энды

Они спят вместе. Иногда раз, чаще больше — Серафим выпускает пар и берет его столько, сколько посчитает нужным. Глеб не сопротивляется, своих желаний не озвучивает — в начале ему было совсем плевать, лишь бы Серафим был рядом, лишь бы ощущать, что он ему нужен, только он — ему нужен, позже дискомфорт стал ощутимее, но ведь главное, что Серафим все ещё спит с ним, пусть и не по любви. Думать о том, что для Серафима он лишь подстилка, — причинять себе лишнюю боль, а ее и так до кучи, вот и молчит. Мыслями тоже. Глеб вообще старается не думать, не анализировать, не понимать, иначе точно пропадет. Утонет с концами, и даже спасательные круги не помогут. Давно уже некому их бросать — продырявленных, испорченных, бесполезных. А потом он уходит. Каждый раз, каждый вечер. Десять минут и сухое «Все? Ванная там», и кивает грустно — пусть Серафим и не смотрит, — и соскребают остатки своей души — как крошки с обеденного стола Серафима, — и уходит в душ, где чаще всего включает кран и слушает шум воды: не моется, чтобы не смыть фантомных ощущений крепких рук на теле, не смыть с себя запахи и невидимые следы. И уходит. Медленно одевается — каждый раз, как в первый, по-детски наивно — ожидая, что его окликнут, остановят и ушей коснется теплое «останься». И окликают. Если Глеб забудет телефон, сигареты или «я уезжаю на неделю, когда буду не знаю, сам не пиши». Глеб любое принимает молча, забирает — вещи и слова — и уходит.

Вызывай такси, у меня нет сил

У меня нет слов

Провожать не вздумай только

Спускается по, к сожалению, не бесконечным пролётам лестниц, считая ступеньки, отделяющие его от «счастья», закуривает, втягивая едкий ядовитый дым; хлопает дверью и ждёт такси, которое каждую такую ночь вызывает Серафим.

Я глотаю дым

Улицы пусты

Мне знакома боль

Но не настолько

Больно до безумия где-то внутри — то ли сердце, то ли желудок — не помнит, когда ел последний раз. И шею слегка жжет. Серафим следы оставлять не любит — или не оставляет их только на нем, — совсем изредка кусает, как сегодня. Возможно потому что он нарушил правило? Глеб не думает, старается не думать. Глебу кажется, что однажды Серафима такси не вызовет. И будет он стоять, изображая — бездарно, между прочим — фонарь посреди тротуара в ожидании машины. А Серафим даже в окно не выглянет, чтобы посмеяться над глупым наивным парнем — зачем? Глеб такому событию не удивился бы. Глеб удивляется, что такого ещё не было. Возможно, Серафим думает, что тогда он пойдет обратно и будет подпирать дверь его квартиры? Достаточно реалистичная картина, тогда понятно, что Серафиму такое «счастье» не нужно, вот и вызывает машину исправно. Глеб не знает, как бы он поступил. Но сам такси бы не вызвал, точно. Может и правда просидел бы под дверью Серафима — тихо, без шорохов, не шевелясь, чтобы не разбудить, — или остался бы подражать — бездарно, кстати, — фонарю на тротуаре, и единственным светом был бы кончик зажженной сигареты — десятой, двадцатой, пока пачка не опустеет. А там глядишь и — рассвет. Глеб пытается вспомнить, как он докатился до жизни такой, как корыто: разбито я, разбито. В глазах сухо — ненадолго, — стоит только сесть в такси и отъехать, как накроет. Как-будто рядом с домом Серафима и дальше действует один из запретов. Не говорить, не касаться, не сопротивляться. И не плакать — никогда. Такси подъезжает тихо, и звуки шаркающих шагов особенно остры на фоне странной — нет, не мертвой, а притаившейся — тишины. Хлопок закрывающейся двери, шорох резины по асфальту. В машине — шелест Глеба по сидению, тихий вопрос-уточнение от водителя, безмолвный кивок и взгляд вниз. И глаза намокают в секунду. Как по щелчку пальцев — некстати вспоминается, как щелкает крышка от лубриканта. Глеб сжимает кулаки, сдерживая желание ударить в спинку перед собой — водительскую, за которой его не видно. Хотя сейчас его и нет, так, только тень. Размытая, блеклая — слишком даже для тени.

За минуту жизнь

Сможешь так — держись

И по кругу-кругу бесконечные фрагменты

Ничтожество. Все, что приходит на ум. Из глаз текут горячие слезы — стоит сомкнуть веки, как тут же обжигает. Это ощущение единственное, на котором он в состоянии концентрироваться. А в голове картины, мешаются реальные, где Серафим его берет раз за разом, а Глеб цепляется за это, как за единственный способ видеть-слышать-чувствовать, и воображаемые, где его целуют ласково, обнимают, в душ ведут — и принимают вдвоем. Сознание, словно пираньи, уничтожает его по кусочкам ещё сильнее, будто мало бы. Он захлебнулся бы рыданиями, но до дома ещё рано, а на людях неприлично. Ограничения, запреты, Глеб просто не справляется. С самим собой тоже, потому вместо того, чтобы порвать и переболеть, приезжает вновь, когда Серафим приглашает. Вновь и вновь. Серафим размышляет, насколько его хватит. А Глеб смотрит глазами побитой собаки и молчит. Ему нельзя говорить.

Сердце не делится на половину