Ты — золото, а я — железо

— Еще не поздно, — говорит Эйнис. Мейгор медленно открывает один глаз. Он лежит на своей постели, укрытый тонким одеялом. Черное Пламя и Темная Сестра прислонены к стене у изголовья, достаточно близко, чтобы он мог схватить их одним быстрым движением. От одной этой мысли Эйнису становится не по себе. — Не помню, чтобы приглашал тебя в свои покои, брат. Голос Мейгора хриплый и ленивый. Он уже засыпал? Эйнис не сомневается, что его брат смог бы спокойно спать даже перед тем, как покинуть Вестерос навсегда. — Еще не поздно, — повторяет Эйнис, не ответив на замечание Мейгора. — Ты можешь просто уступить. Забудь об этой безумной идее, принеси Хайтауэрам свои извинения, и все будет забыто. В мерцающем свете свечи глаза Мейгора кажутся почти черными. — А с чего ты взял, что я хочу, чтобы об этом забыли? Эйнису нечего на это ответить. Ему все еще хочется начать спорить, переубедить Мейгора, заставить его понять, что он неправ, что он портит все, еще не испорченное за время жалкого правления Эйниса. Но теперь уже слишком поздно. Эйнис знает это, всегда знал. Задолго до того, как Мейгор попытался взять себе вторую жену, пренебрегая первой. Задолго до того, как Мейгор положил окровавленные ладони ему на щеки. Когда тело их отца поглотило пламя, а на голову Эйниса возложили корону, он подумал: «Сейчас заканчивается наше детство. Сейчас нам приходится взрослеть». Но ни один из них не повзрослел. Они оба остались детьми, какими и были: Эйнис — тихим, кротким и беспокойным, а Мейгор — упрямым и жадно удовлетворяющим свои желания. И вот они наконец пришли к завершению. Завершению, которого Эйнис так боялся. Которого ждал с трепетом. Завершению, в котором они перестанут быть единым целым и снова станут двумя людьми с общей кровью и разными душами. Эйнис испытывает странное облегчение. — Верни мне Черное Пламя, — говорит он, удивляясь, как спокойно звучит голос. Теперь Мейгор смотрит на него обоими глазами. Слегка пожимает плечами. — Можешь забрать его. Слишком просто. Эйнис знает, что это слишком просто. Мог ли Мейгор хотя бы в этом одуматься? Что он собирается сделать? Стиснув зубы, Эйнис подходит ближе к постели. Смыкает пальцы на рукояти Черного Пламени. Она холодная и твердая, а меч тяжелый и непривычно лежащий в руке. Эйнису почти хочется положить его обратно. И тут Мейгор начинает двигаться. Быстрый, как змея, он вскакивает на ноги, одним плавным движением схватив Темную Сестру. Одеяло летит на пол, и Эйнис успевает заметить, что его брат полностью обнажен. Затем на клинок Черного Пламени обрушивается оглушительно тяжелый удар. Жгучая боль пронзает руку Эйниса. Меч со звоном падает на пол. На лице Мейгора широкая грубая улыбка. — Что такое, братец? Бери его. Эйнис свирепо смотрит на Мейгора. В его груди закипает гнев вперемешку со страхом. Что Мейгор делает? Эйнис может просто позвать стражу, и все будет кончено. Балерион не поможет своему всаднику здесь, внутри замка. Но вместо этого Эйнис наклоняется и снова хватает Черное Пламя, на этот раз двигаясь быстрее и сразу отступая на несколько шагов в попытке хоть немного отдалиться. От нового удара его рука немеет. Мейгор невероятно быстр. Он вдвое шире Эйниса, но вдвое быстрее. Черное Пламя снова звенит об пол. — Что это значит? — шипит Эйнис сквозь стиснутые зубы. — Ты с ума сошел? — Сошел ли? — раздумывает Мейгор, но в его глазах нет смеха. — Я много раз говорил тебе, брат. Если ты чего-то хочешь, ты должен взять это силой. Так всегда было и всегда будет. Ты можешь взять Черное Пламя, если хочешь, но только если готов сражаться — с ним и за него. Эйнис снова хватается за рукоять и на этот раз наносит удар первым. Он не думает, просто действует, движимый безумной яростью, которую не ожидал в себе найти. Он никогда не думал, что так возненавидит ухмылку Мейгора; он никогда не думал, что ему захочется разбить брату лицо кулаком, бить его, пока кровь не закипит на треснувших губах и не хлынет фонтаном из носа. Пока кулаки самого Эйниса не покраснеют и не онемеют, а дыхание не станет тяжелым, горячим и отравленным ненавистью. За каждый раз, когда Мейгор заставлял его чувствовать себя сломленным и несчастным, когда не подчинялся и смеялся ему в лицо, когда в детстве самим фактом своего существования заставлял Эйниса чувствовать себя слабым и неполноценным. Но эта ярость длится недолго. Меч тяжел, а глаза Мейгора блестят слишком ярко. Внезапное воспоминание о брате, улыбающемся на тренировочном дворе, пронзает Эйниса словно кинжалом. — Сразишься со мной, брат? — спрашивает мальчик с взъерошенными серебряными волосами и раскрасневшимися щеками, одаривая его улыбкой. Эйнис чувствует кислый привкус во рту. И тут пробирающий до костей удар в третий раз выбивает Черное Пламя из его рук. Он никогда не был таким сильным, как Мейгор, и чья в этом вина? Он никогда не умел хорошо обращаться с мечом, и чья в этом вина? Но, возможно, больше всего его мучает краткий проблеск радости, мелькнувший на лице Мейгора и тут же исчезнувший. Эйнис не помнит, чтобы когда-нибудь видел своего брата таким счастливым, таким жаждущим, таким довольным. Даже когда они делили ложе, даже когда Мейгор оседлал Балериона. И как быстро исчезает эта радость; остается лишь раздраженная скука. — Это нелепо! — выплевывает Эйнис. — Ты слишком хорошо знаешь, что я никогда не смогу победить тебя в бою. Ты знаешь, что я плохо владею мечом. Улыбка Мейгора — чистое железо. — Напротив, брат. Все эти годы ты очень хорошо владел мечом. Потому что твоим мечом был я. Я был клинком, который поражает врагов, перерезает глотку и пронзает грудь. Я был клинком, который режет, кусает и проливает кровь. Все это время я был твоим мечом, Эйнис. Но даже этим мечом ты в конце концов отказался владеть. — Мечом? — Эйнис прищуривается. — Меч никогда не восстанет против своего хозяина. Даже дракон никогда не ослушается всадника. Мейгор смеется в ответ. — Дракон и всадник? В самом деле, красивая картина, — его голос полон насмешки. — Я дракон, брат, будь уверен. Это ты решил им не быть. Он подходит ближе, наступая босой ногой на рукоять Черного Пламени. Его глаза дико горят фиолетовым. — Я же говорил тебе, не так ли? Я говорил тебе сжечь в себе человека, но вместо этого ты решил убить дракона и остаться человеком. Так что не смей смотреть на меня так, будто я тебя в чем-то предал. Это ты меня предал, Эйнис. Это ты предал нашу семью. Эйнис дает ему пощечину. Громкий звук рассекает ночные шорохи, как лезвие. У Мейгора в руке Темная Сестра, и Эйнис, должно быть, дурак, конечно, он дурак, но все же это слишком для него. Каждый раз, когда Мейгор говорит, это слишком для него. Мейгор дотрагивается до своей щеки, мягко потирает ушибленное место. А потом говорит медленно и задумчиво: — Да. Это все, на что ты годишься. Немного пощечин и немного криков. Ты что, возмущенная девица? Эйнис пытается снова дать ему пощечину, но на этот раз Мейгор останавливает его, сжимая запястье так сильно, что с губ Эйниса срывается негромкий резкий вскрик. — Взгляни на себя, — Мейгор откладывает Темную Сестру и проводит по ладони Эйниса кончиком большого пальца. — Такая нежная кожа, ни мозолей, ни шрамов… Ты и вправду похож на леди. — Отпусти меня, — по спине Эйниса пробегает холодок. — Отпусти меня, ты, бешеная собака. Мейгор не отпускает. Вместо этого он толкает Эйниса на постель, совершенно не заботясь, что тот ударяется головой о спинку; от сильного удара все на короткое время погружается во тьму. В следующее мгновение Мейгор оказывается на нем, его пальцы впиваются в плечи Эйниса, его дыхание обжигает шею. — Тебе следовало родиться женщиной, — шепчет Мейгор ему на ухо. — Тебе следовало стать моей королевой и родить мне детей, драконьих всадников, красивых, как ты, и свирепых, как я. О, как счастливы мы были бы тогда. Как бы мы правили вместе. Как бы мы летали, и горели, и летали, и горели… — Я уже дал тебе все, — говорит Эйнис дрожащим голосом. — У тебя есть дракон, у тебя есть меч нашего отца. Я обещал тебе, что мы будем править вместе. Но даже этого тебе было мало. Мейгор почти по-волчьи скалит зубы: — Ты? Ты дал мне все? Какое смелое заявление! Это я дал тебе все, Эйнис. Это я был предан тебе все эти годы. Я любил тебя больше всех — больше, чем наш отец, твоя глупая жена, твои дети, кто угодно. Я обожал тебя с самого детства, когда был слишком мал, чтобы понимать, что мы никогда не поженимся и не сядем вместе на трон. Ты был единственным, за кого я был готов умереть, не говоря уже о том, чтобы убить кого-нибудь. И что я получал взамен? Всегда — пару ласковых улыбок и ласковых слов. Всегда — немного твоего драгоценного времени, а потом тебе обязательно нужно было куда-то идти, к нашему отцу, к жене, к детям. Всегда — только крохи. Горящий гневом взгляд Мейгора обжигает кожу Эйниса: — Может, ты и давал мне что-то, но никогда не давал всего. Ты никогда не принадлежал мне и только мне, как я принадлежал тебе. — Отпусти меня, — Эйнис пытается оттолкнуть Мейгора, слишком хорошо понимая тщетность этих попыток. — Я любил тебя, Мейгор. Если этого тебе было мало, пусть будет так. Может быть, в Эссосе, вдали от меня, так жестоко мучившего тебя и так плохо с тобой обходившегося, ты наконец будешь счастлив. Его саркастический тон остается незамеченным. Мейгор кивает, серьезно и торжественно. — Может быть, буду. Хотя я ищу не счастья. А потом он целует Эйниса с первобытным голодом; губы Эйниса обжигает, словно он поцеловал поверхность кипящей воды. Эйнис пытается зарыться головой в подушку, потом кусает губы Мейгора, и между их горячими ртами появляются кровь и приглушенный смех. Поцелуй длится и длится, Эйнис начинает задыхаться, усмешка Мейгора отпечатывается на его губах, как клеймо. Рука Мейгора скользит под одежду Эйниса, и у него все сжимается внутри. «Мне следовало послушать Алиссу, — думает Эйнис. — Она давно говорила мне, что он сумасшедший. Почему я никогда не слушал?» Но он уже знает почему. Он знает правду, которую скрывал ото всех, даже от себя самого. Эта правда на губах Мейгора — когда он говорит и когда целует его. Он нуждался в Мейгоре. Нуждался так сильно, что одна мысль о том, чтобы остаться без него, пугала Эйниса до смерти. Он нуждался в Мейгоре; нуждался в ком-то, кто был бы всем, чем не был он сам, и всем этим — для него. В ком-то, кто защищал бы его, кто любил бы его, с кем он мог бы поделиться всеми своими мыслями, даже самыми мрачными, даже отвратительными. Он так нуждался в Мейгоре, что даже сейчас какая-то часть его отчаянно кричит: «Нет, не уходи, не уходи, останься, ты уйдешь и умрешь где-то вдали от меня, ты никогда не вернешься, и я никогда больше тебя не увижу, умоляю тебя, умоляю, не уходи!» «Какой же я дурак, — устало думает Эйнис. — Какой жалкий дурак». И даже возбуждение кажется не таким постыдным. И даже боль кажется не такой унизительной. Мейгор берет его грубо и безжалостно, но даже в этом Эйнис находит какое-то болезненное удовольствие, ощущение чего-то очень правильного — единственного правильного, что случилось с ним за последние три года. Мейгор прав: Эйнис должен был родиться его королевой. Мейгор прав, Мейгор всегда прав — именно это так пугает в нем Эйниса. И все же нравится ему. Огонь ревет у него в ушах, железо впивается в шею и плечи, подбородок и щеки, руки и грудь. Кровь размазана по его губам, на вкус она сладкая и горькая одновременно. Его переполняют чувства: боль, желание, горе, радость, ужас, ненависть и любовь. «Я не люблю его, — отчаянно твердит какая-то часть его разума. — Я любил мальчика, а не зверя. Я любил своего брата со сбитыми костяшками пальцев и темными глазами. Я любил брата, который дарил мне свои редкие улыбки, который смотрел на меня так, словно я был солнцем или богом. Который поднимал свой меч за меня, но никогда — на меня». Но это ложь. Он любил их обоих: мальчика и зверя. Он любил их обоих, и обоих ненавидел. И эти чувства не омрачают, не уничтожают друг друга. Напротив, они сливаются воедино и усиливают друг друга, точно так же, как они с Мейгором когда-то стали единым целым, были единым целым. «Я люблю тебя, — хочет сказать Эйнис. — Я хочу, чтобы ты умер в моих объятиях, и хочу умереть в твоих. Я хочу, чтобы мы никогда не рождались, и хочу, чтобы мы родились единым целым — двухголовым чудовищем, химерой, драконом». Но его члены онемели, а с языка срываются только тихие крики и приглушенные стоны. Он вонзает ногти в спину Мейгора, тянет его за волосы, дает ему одну за другой пощечины. Мейгор только усмехается — и его усмешка жадная, и его усмешка тоскливая, и его усмешка фальшивая, мрачная, кривая. А потом даже это исчезает. Лицо Мейгора становится совершенно неподвижным. Пустым, как чистый лист. Его глаза снова темны, как чешуя Балериона, и пусты, как сердце ночи. Эйнис цепенеет, как и он, поглощенный этой пустотой, затянутый ею. Когда Мейгор заканчивает с ним, Эйнис остается неподвижным в его руках. Только когда горячее дыхание касается его виска, он начинает дрожать, сам не зная почему. Он не чувствует ничего особенного. Ему просто немного холодно, немного больно, он немного разбит. — Зачем это было? — спрашивает он хриплым шепотом. Мейгор лежит рядом. Проводит пальцами по щеке Эйниса, по волосам. Говорит таким же хриплым шепотом: — Знаешь, мне с детства снились странные сны. Мне снилось темное пламя и шепчущие тени, окровавленное железо и груды пепла. Я ненавидел эти сны, какими бы завораживающими они ни были. Я боялся, что однажды они поглотят меня и больше не будет никакого света. Но даже тогда был один сон, в котором мне было хорошо и безмятежно, в котором я забывал обо всех остальных. Мейгор смотрит на Эйниса, но в то же время — куда-то вдаль. Как будто ему тоже трудно поверить, что они те, кто есть сейчас, что они больше не те два мальчика, которые смотрели со стен Эйгонфорта, как солнце встает над морем. — Мне снилось, что у меня есть брат. Совершенный золотой дракон, который любил меня всем сердцем, который никогда не позволял никому плохо говорить обо мне или называть меня чудовищем в своем присутствии, как бы правдиво это ни было. Который пел и улыбался мне, который брал меня за руку и ерошил мне волосы, и согревал меня, даже когда я терялся во тьме, и утешал меня, даже когда тысячи острых лезвий пронзали мое тело. Я любил его, этого моего брата. Я искренне думал, что в мире нет таких, как он, что он совершенен, несмотря на то, что говорят о нем другие. И знаешь, что во всем этом самое печальное, Эйнис? Эйнис затаивает дыхание. Сейчас Мейгор выглядит по-настоящему измученным, как будто выталкивает из горла не слова, а ветки тернового куста. — Теперь я не могу вспомнить, что в этом сне было правдой, а что — нет. Мейгор резко садится. Затем начинает одеваться. Эйнис молча наблюдает за ним. Только когда Мейгор берет мечи, Черное Пламя и Темную Сестру, ему удается спросить: — Куда ты уходишь? — Прочь, — просто отвечает Мейгор. И оставляет Эйниса одного за закрывшейся дверью. Эйнис прерывисто выдыхает. Теперь все возвращается к нему, чувства и боль. У него болит все тело, его бросает в жар от стыда и в холод от страха, он хочет заплакать, но не может. Он сворачивается калачиком на простынях, хватаясь за них как утопающий. Простыни, одеяло, подушки — все пахнет Мейгором. Эйнис вдыхает этот запах, глубоко и быстро. Ему так хочется, чтобы кто-нибудь обнял его; от этого желания больнее, чем от укусов и синяков, оставленных Мейгором. Пламя, которое горело в нем с тех пор, как зародилась связь с Ртутью, мерцает и меркнет, лишившись другого яркого пламени, что питало его все это время. «Твои сны не лгали, — шепчет Эйнис в ночной тишине. — В конце концов не остается ничего, кроме холодной пустой тьмы. А свет… свет умирает».