Слабость

Предложенные пожелтевшие бинты, заляпанные высохшей кровью с прошлых перевязок и из-за многочисленного использования распадающиеся прямо в ладонях на трухлявые нитки, выглядели нелепо и ненадежно. Шприцы с жидкостью непонятного оттенка: зачастую в них было обезболивающее, но наемнику давно было известно про намешанные добавки крайне специфичного рода, он прибегал к ним только если бросало в крайность. Высокоградусное спиртное — необычный способ, его обычно предлагала миниатюрная девушка с красивым бюстом и комичной походкой, от нее всегда исходил сладчайший парфюм, игриво ласкающий ноздри, и слабый перегар, но что было намешано в якобы лечебных бутылках — оставалось загадкой. Субедар знал одно: действовало условное лекарство похлеще всех шприцов так, что мыслишь и двигаешься инстинктивно, подпирая собой стенки, и изо всех сил стараешься оставаться рациональным хотя бы немного, накатывает экзальтация, отчетливо ощущается гипертонус мышц. На шифровальных машинках под воздействием мажешь по калибровкам, от чего вылетающие искры перед глазами нагоняют лишний адреналин, вызывая неконтролируемую дрожь в руках и одышку. Наиб сильный и выдержит намного больше, чем кто-либо еще в этом месте. Вокруг него были другие люди, с которыми он оказался в одной лодке. Слабые, теряющие надежду; они падали от усталости, взвывали от боли, крошились под давлением, которое он легко переносил. Их лица выдавали страх, боль, и угрозу не справиться. Он был их опорой. Наемник стал спасателем, какая ирония! Каждая тень, каждое движение извне вызывало у него реакцию, словно он это внутренний механизм, работающий безошибочно. Каждый раз, когда внешние обстоятельства ставили его на колени, он находил в себе силы, чтобы подняться вновь. Он уже давно перестал думать о границах, ведь их не существовало для него. Но в этом и был его просчет. Болит — значит выполнил долг, ярлыком навешанный на него устоями этого места. Так Субедар считал. Впиваясь сбитыми ногтями в трухлявую землю, он сжимал ее комья, недовольно и раздосадовано клацал языком на досаждающие ощущения в теле, поднимался на четвереньки и медленно, игнорируя навязчивую пелену перед глазами, двигался в малоизвестном направлении, больше по инерции. Не прохлаждаться. У него просто нет времени на восстановление, он отдохнет потом, обязательно отдохнет, но не сейчас. С искривленных губ сыпались непальские ругательства, пробивающиеся сквозь стиснутые зубы, голова кружилась просто неимоверно от потерянной крови и обилия боли и напоминала о суровых реалиях: даже наемник не всесилен. Напарники в сегодняшнем матче сильно подводили, пришлось слишком много брать на себя за короткий промежуток времени. Что б их. Сплевывая кровь, Наиб останавливался что бы перевести дыхание, но лишь на считанные мгновения, после снова на дрожащих руках протаскивая тело вперед и оставляя после себя алые мазки, почти незаметные на темной поверхности для взгляда. Рука помощи не помешала бы, какая-нибудь таблетка, пластырь, хоть что-нибудь, что бы продержаться немного. Но судьба распорядилась так, что никого не было рядом, а выданные запасы на игру были растрачены в самом начале. Ощущения превосходили закаленную силу воли. Появилось смутное ощущение будто он мчит на карусели, постепенно разгоняющейся в пустоту.. руки перестали его слушаться, пульсирующее от боли тело медленно опускалось в смирении. Карусели.. Ему вспомнилось вдруг, что в локации заброшенного парка с рекой, носившего лицо смерти, была одна работающая детская карусель. Сам он несколько раз проскакивал мимо громоздкого механизма, но предпочитал не приближаться. Да и считал подобное развлечение неподходящим для атмосферы нескончаемой борьбы за выживание, как минимум. Как максимум — он не мог представить наемника, чьи руки не по локти, по плечи в крови, которую уже никогда и ничем не отмыть, восседает на кружащейся по инерции белоснежной лошади под зацикленную и искаженную временем музыкальную композицию как ребенок, получая от столь простого процесса безграничную радость..  Названная мелодия вдруг отдаленно послышалась в уставшем сознании спасателя. Да ладно, хаха.. Именно такой мотив. Поразительно, на что только способна человеческая фантазия! Наиб усмехнулся свои мыслям, неслышно подпевая в такт, ритмично тряхнул головой вбок, что бы после замереть от открывшегося вида перед собой. Это было не просто удивление. Потрясение, которое мраком окутало душу. Наемник тут же ощутил смутную тревогу, стук сердца раздался прямо в ушах страшным приговором. Осознавать всю безысходность ситуации было тяжело — ноги будто приросли к земле и, несмотря на желание бежать прочь, не мог сдвинуться с места. Почему оказался в этом месте? Он же не способен перемещаться в пространстве и времени по желанию, а мысли конечно бывают материальны, но не настолько. Окружение довольно обшарпанно, кое-где верно руинированное, но преимущественно... аутентичное — заброшенные детские карусели; лошади и сани, поросшие травой, которые с грацией продолжали медленный танец, невзирая на жуткое запустение, окружавшее их, битые осколки стекла, которые мерцали под редким светом луны, и тишина, перерываемая лишь скрипом механизма и этой проклятой музыкой, что намертво засела в голове, словно мантра. Вопреки страху и будто успокаивающе пропало давно ставшее привычным состояние извечного голода, переросшее в кучу нездоровых привычек и малоприятных побочек. Пальцы неверующе соскользнули по торсу вниз, туда, где теперь от глубокой раны не осталось и следа, не было боли, не было крови. Рядом же, завораживающе, и слегка навязчиво возвышалась карусель, жаждая получить все внимание попавшего сюда, словно справедливую плату за оказанные блага бедному и уставшему наемнику. Кони двигались то вверх, то убаюкивающе опускались вниз.. И с каждым повторением незамысловатого цикла съедающая тревога и какие-то иные беспокойства, которые он носил с собой у сердца, отходили на второй план, нет, даже дальше. Намного дальше. Может быть, они всегда были столь незначительны? Наемник сделал ровно шаг вперед. Он не пойдет дальше, конечно нет, просто хочет убедиться, что всё это не выдумка его измученного сознания. Но было и еще кое-что. За одним шагом в сторону громоздкой махины последовал второй шаг вопреки здравому гласу. С каждым шагом легкость наполняла уставшее тело, появлялось ощущение чего-то позабытого, притупленного, что вертелось на кончике языка надоедливым прескевю. Воспоминания о прошедшей войне, о потерянных на ней товарищах, о необходимости и обязанностях, о поместье, о родной матери смутно возникали в сознании, но сейчас это не имело значения. Ничего не имело значения. Белоснежная лошадь стала навязчивой мыслью и олицетворяла собой потерянное и позабытое чувство. Он вспомнил название. Счастье. На его долю хватило трагедий, он давно заслуживает немного счастья. Субедар принял решение за считанные мгновения, словно подбиваемый страхом того, что все развеется утренним туманом и оставит после себя лишь поганое послевкусие. Рванул было резко в сторону карусели, но, не пройдя и нескольких шагов, почувствовал такую слабость, что пришлось остановиться и прислониться к забору, сползая по нему вниз. Похоже барьер. Ну конечно же, барьер к счастью. Простая истина о том, что счастье не может достаться просто так, и очереди за ним не выстраиваются. Счастье — не случайный дар судьбы, а результат упорного труда. Только вот наемник воспринял это индивидуально. Дернулся с прохладной земли, что бы закончить начатое, но краем глаза уловил движение сбоку, которое переключило все внимание на себя. Это... шарфик? Густые брови сдвинулись к переносице как-то хмуро, в неверии. Нет, не просто шарфик. Лоскут бледно-желтого грязного и полюбившегося цвета медленно тащился по плитке, подгоняемый слабыми порывами ветра. Что за глупости проворачивает это место? Ведь Кэмпбелл просто не мог потерять свой любимый предмет гардероба и не заметить этого. А если вдруг правда? Места теперь себе не может найти, придурок. Субедар усмехается с теплом, представляя все мысленные усилия того, затраченные на попытки вспомнить где именно и когда случилась ужасная потеря. Причем воображение нарисовало это все карикатурой, отчего было еще забавнее. Палка, палка, огуречик.. О! А ведь этот шарф можно у него выменять на какую-то часть пайка. Возможно, нагло отбирать чужую еду, но голод в последнее время досаждал все сильнее. Да разве он попросит много? Кусок хлеба сгодится. Мысль оборвалась на полуслове и тот неопределенно покачал головой. Голод? Повернул голову в сторону, недоверчиво глядя на заросшие карусели. Сомнения породились в душе. Он ведь теперь не чувствует голода, значит ему не нужен ни шарф, ни паек. У него ведь уже есть цель, разве можно сворачивать с пути, когда столько поставлено на кон? Мужчина, отворачиваясь от ставшего бесполезным теперь лоскута, как-то опустошенно смотрит перед собой. Да, правда, ни шарф ни паек не имеют смысла.  Но как же сам Нортон? Он тоже не имеет смысла? Разве не имеет смысла единственный человек, вытаскивающий собственными руками из любых передряг? Выхаживающий, получающий зачастую лишь сухие и трескучие слова благодарности, что костью встают посреди горла, не давая произнести что-то кроме, но понимающий. Разве есть счастье, если рядом нет Нортона? А как же обещание, данное в первую очередь себе самому, позаботиться о своей маме? Как же клятва чтить память о товарище? Как же...  Хватит. Наиб стиснул зубы и сжал ладони в кулаках до побелевших костяшек, решающе шагая вперед. Он заслужил счастья, он заслужил отдыха, быть сытым, чистым, в теплой постели, заслужил быть любимым, заслужил успокаивающее касание матери к своей голове, прямо как в детстве, заслужил страстный поцелуй родных губ, заслужил покоя, заслужил беззаботных мелочей и веселья. Ледяной порыв ветра поцарапал лицо, словно предупреждающе, но Субедар уже не шел, а уверенно бежал, на несколько секунд поднимая глаза к лунному небу. Он будет счастливым, обязательно будет. Продолжая твердить себе только об одном, он, наконец, нагоняет и бережно касается пальцами бледно-желтого кашне, поднимая его с земли и отряхивая от пыли. Карусель скрылась где-то за рекой и вместе с тем тело покидали силы. Спасатель медленно опустился, подпирая спиной стену здания и устало прикрывая глаза. Вот сейчас передохнет, а потом устроит этому грязному шахтеру очную ставку, что бы больше ничего не терял..

***

Наиб не без усилий разлепил залитые кровью веки; волосы сильно растрепались и теперь спадали на лицо, рассыпаясь по плечам, капюшон был вовсе стянут и бессмысленно болтался, тело оставалось в покое, но ощущалось движение. Точнее не только оно. Знакомый запах показался запоздалым шлейфом, вынуждая вымученно поднять взгляд и уцепиться за подтверждение: шрамированное ожогами лицо и открытая шея. Не доставало платка. В ладонях не ощущалось ровным счетом ничего. Может быть, Нортон уже забрал принесенную вещицу из парка и спрятал в кармане? Кэмпбелл осторожно нес его на руках, кажется в сторону ворот, прерывисто дыша и временами ступая как-то слабо; по всей видимости матч оказался тяжелым для него, а может одышка дает о себе знать. Больные легкие слишком тяжелая ноша для него. Вот бы выбраться из этого поместья и найти ему врача, отдать часть денег матери, а часть потратить на его лечение. Нортон прижимал его тело к своему так крепко, будто боялся оступиться и завалиться к чертовой матери с таким грузом на ослабевших руках, но так заботливо, не желая причинить боль от любого неосторожного касания.  Сильные руки, поднимающие его из бездны, были одновременно утешением и мукой. Тихий, нежный напев, словно колыбельная, окутывал его, проникая в самые глубины души, где смешивались стыд и благодарность. Наиб ощущал, как каждый звук, каждое прикосновение были наполнены смыслом, а его собственная беспомощность становилась тяжким грузом, давящим на сердце. В этой тишине, полной противоречий, он искал понимания, искал прощения — даже у самого себя. Ком в горле затвердевал больше с каждой минутой. Терзало отвращение к самому себе, к непрошенной заботе, которую он не заслужил, долго провалявшись где-то у стенок здания в отключке, к теплым мускулистым рукам, к утешающему напеву, к бинтам и лекарствам, что Кэмпбелл выделяет из своих личных запасов для него; знает ведь, что у наемника они заканчиваются за считанные мгновения.. Нортон был сосредоточен и не сразу заметил пробуждение раненного товарища. Точнее он его услышал. Мысли были заполонены беспокойством, которое прервал судорожный всхлип донесшийся снизу и по внутренним ощущениям похожий на щелчок мины под ногой. Обычной мины, срабатывающей за несколько секунд, не как в фильмах, где непростительно растягивается время на душевные раскаянья, на молитвы к небу, на прощенье господа. Мина персонального поражения, когда осколки пронзают не тело, а сердце. Кэмпбелл мучительно оставался безразличным, продолжая двигаться вперед, ощущая, как содрогается родное тело на руках в безутешном рыдании, как болезненно сжимается собственное сердце от тоски.  У него была лишь одна цель — донести наемника живым до безопасной зоны, а там до своей комнаты. И не смотреть на него, Сохранять негласный обет молчания, Прижимая к груди сильнее, Невзначай касаясь своего желтого шарфа, насквозь пропитанного чужой кровью и плотно закрывающего собой одну из кровоточащих ран Наиба.